Пролог. Часть II.

      — Вы думаете, это всё шутки? — Кастиил мерил шагами расстояние от одной обшарпанной стены до противоположной идентичной. Апартаменты, где их настиг Кас и которые послужат Винчестерам ночлегом сегодня, не отличались роскошеством. Впрочем, им не привыкать. — Сколько прошло дней? Две недели? И на сколько ходов вы приблизились к решению проблемы? Ноль! Круглый, индифферентный ноль!       Их товарищ-ангел не славился буйным нравом, редко переходил на повышенный тон, в противовес тому же Кроули, что не упускал возможности осыпать их ядовитыми замечаниями, но сейчас Кас явно был на взводе. В последнее время он чересчур очеловечивался, из флегматичного, невозмутимого создания небес превращаясь в склонного к импульсивности параноика, но всё же обычно держал марку.       — Все вокруг только отчитывают нас. Нет бы кто помог, — пробурчал Дин раздосадованно.       — Вы напортачили, а исправлять мне, — обречённо протянул ангел, качая головой, будто после всех тех раз, когда он сглаживал за братьями косяки, это могло стать какой-то неожиданностью.       — Вообще-то у нас и другие дела есть. — Дин надулся, скрещивая руки на груди.       Своим рачительным недовольством он лишь чётче подчёркивал их просчёт. И не только в том, что «переговоры» провалились. За минувшие две недели ими не было предпринято ни единой попытки подступиться к дочери Сатаны. Кроме того, Дину отнюдь не льстила перспектива сюсюкаться с капризной девчонкой.       — О, правда, трудяги? Тогда объясните мне, несведущему глупцу, какие такие дела могут быть важнее грёбаного Апокалипсиса?!       — Эй, Кастиил, — вклинился в перепалку Сэм, стараясь урезать её градус. Он поднял ладони в жесте капитуляции. — Мы знаем, мы олухи, дубины, балбесы, обзывайся сколько угодно, а только дело от этого не сдвинется с мёртвой точки.       — Да, Кастиил, — с показной деловитостью подхватил Дин, взмахнув рукой, мол, раз такой умный, ангелочек, валяй, покажи, как надо. — Критикуешь — предлагай.       — Тш! — Кас приложил указательный палец к губам, призывая всех умолкнуть. — Замолчите вы оба, — полушёпотом выпалил он на выдохе.       Винчестеры настороженно переглянулись. Крепкие плечи Дина напряглись ещё больше, он нахмурился, а Сэм непроизвольно сжал челюсть.       — В чём де.. — не успел осведомиться Дин, как был тут же прерван сбивчивым бормотанием ангела.       — Она здесь.       Он сделался похожим на камень, замер без намёка на движение, словно малейший шорох мог навлечь на них беду или же наоборот, ненароком прогнать подобравшееся близко пугливое животное.       — Кто это «она»? — прошептал последовавший примеру Кастиила Сэм.       Винчестеры машинально окинули взглядом тесную комнатушку с двумя койками и, не сговариваясь, пришли к одинаковым выводам: «она» не имела бы возможности укрыться в полупустом помещении. Но Кас вновь заговорил, тихо и оторопело, как будто он сам не мог поверить в то, что видит или, скорее, в то, о чём твердит его ангельское чутьё:       — Девушка-нефилим. Дитя Люцифера.       Его остекленевшие глаза были прикованы к одной, различимой только для него, точке, а голова неестественно накренилась.       Но не успели братья в полной мере осознать изречённое, как Кастиил упорхнул, нисколько не постеснявшись оставить своих подопечных в подвешенном состоянии.       Он... испугался?       Обстановка накалялась настолько стремительно, что не прошло и пары секунд прежде, чем на замешкавшихся Винчестеров обрушилась умопомрачительная кульминация.       За окном громыхнуло так, что вздрогнула земля, а ночь на мгновение сменилась днём в неоновой вспышке молнии. И в этот же момент дверь в номер распахнулась наотмашь, но её звучный треск, как следствие сильного удара о стену, утонул в громовом раскате.       Дин автоматически опустил руку к поясу с закреплённой на нём кобурой и без проволочек вскинул перед собой пистолет. И только теперь он удосужился рассмотреть незваного гостя, учтиво остающегося за порогом, не решаясь входить без приглашения.       Ева, вымокшая до нитки, продрогшая до мозга костей, вся вымазанная в грязи вперемешку с кровью, в одной прилипшей от влажности вплотную к телу рубашке и без обуви вовсе, едва стояла на ногах. В светло-серых, ближе к зрачку, и голубеющих по краям радужки глазах — полотно вселенской усталости с отливом идейной решимости.       Это лишь то, что получалось прочесть однозначно.       Такой взгляд присущ людям, которые только вернулись из зоны боевых действий и, даже будучи в относительной безопасности, по-прежнему готовы к схватке. Пережитый кошмар всё ещё слишком свеж и насыщенен.       Сэм в оборонительной стойке чуть позади Дина шумно выдохнул, приоткрыв в удивлении рот.       С минуту все молчали, не двигаясь с мест, и только дождь, безучастный к разворачивающейся сцене, монотонно колотил по окнам.       — Заходи. — Дин качнул оружием вниз, указывая Еве, куда ей следует сделать шаг.       Вот они, немигающие очи цвета мокрого мха, не знающие жалости. Казалось, все внутренности девушки, плотские и ментальные, перевернулись, спутались в единый извивающийся комок нервов, тошнотворно застрявший у горла.       Одеревеневшие конечности подчинялись неохотно, однако Ева переступила грань между разражающейся ливнем улицей и сдавливающей своими обветшалыми стенками норой с выжидающими в ней двоедушцами.       Разумеется, заурядный самозарядный Кольт 1911, коим Дин так уверенно целился в Еву, был бесполезен против сверхъестественных существ. Ерунда, безобидная хлопушка. Да никто и не помышлял о том, чтобы открыть огонь по безоружной и обессилевшей девчонке, на которую больно и смотреть. Это просто попытка удержать её в узде.       Когда босые ступни Евы опустились на дощатый пол, Дин кивнул на дверь, что до сих пор была разинута, и через зияющий темнотой ночи проём помещение заполнял пронизывающий сквозняк.       — Закрой. — И снова этот бескомпромиссный стальной холод, который Ева так рьяно старалась забыть. А что в итоге? Сама заявилась прямо в логово Ориона.       Девушка неспешно и плавно развернулась к дулу спиной. «Он не выстрелит, он не выстрелит!» — успокаивала она мысленно изводящее биение сердца, которое так мешало сохранять самообладание. Нетвёрдая девичья кисть, пестрящая обилием ссадин, проплыла вдоль дверной ручки.       Щелчок. И самолёт-камикадзе оторвался от земли.       — Я шла по лесу несколько часов. — Самоотверженности Еве не занимать. — Ночью. — Чувство, толк, расстановка. Ну, прямо королева трагикомедии. — Босиком. — Ева, уже бойко, с выверенной провокацией вернувшая лицо к братьям, отклеила от пола левую ступню, что, не сильно отличаясь от правой, была покрыта ошмётками бурого дёрна и соответствующими повреждениями, акцентируя внимание на этой малюсенькой, совсем крохотной неприятности. — В дождь! — Она ткнула указательным пальцем по линии окна, за которым очень кстати мелькнул высоковольтный разряд молнии. — Свалилась в овраг, разодрала коленки. — И только теперь под её нетерпимой к пренебрежению укоризной до мужчин дошла степень её бедственности. — И ты считаешь, я заслужила пулю в лоб?! — Драматическая пауза перед фееричной развязкой. — Винчестер.       Последнее было практически выплюнуто ею с нескрываемым отвращением. И подействовало не хуже пощёчины. Физиономией Дин более не напоминал хладнокровного расчётливого каудильо. Сталь отреклась от трона, сдавая бразды правления деспотичному чувству вины.       — Та-ак. — Дин, в конце концов, изволил опустить пушку, тем самым снизив интенсивность зреющего конфликта. Его фамилия, слетевшая с уст Евы, резанула репримандом уши не только ему, но и Сэму. — И что мы пропустили?       — Откуда тебе известно, кто мы? — Сэм на лету словил замешательство брата.       Еву устраивал произведённый эффект.       Поразительно, какой волевой стержень должен быть внутри этой хрупкой, побитой жизнью юной леди, раз у неё всегда так непринуждённо на вид получается манифестировать свой суверенитет и координировать свои и чужие слова и поступки. Такая и мёртвого из могилы поднимет. Да что уж там, кот, имевший наглость покусать госпожу Еву, под её немногословным, но обескураживающим внушением ему собственной убогости, вдруг заговорит на английском и будет молить о прощении.       — Одна черноглазая гадость растрепала, — пояснила Ева, выразительно подбрасывая одну бровь в предвкушении сочной реакции на данный феномен.       Дин и Сэм, как и в любой другой непонятной ситуации, обменялись озадаченными взглядами.       — Демон, — констатировал Сэм разочарованно. Ещё прискорбное упущение в их трещавшую по швам копилку оплошностей.       — Что ещё он тебе наплёл? — Подозрения на самое худшее занялись в голове Дина. Приспешники Сатаны уже успели промыть ей мозги? Но с какой стати тогда она заявилась сюда?       — Много всего. — Девушка повела плечом.       Атмосфера в номере стала вязкой и вот-вот заскрипела бы от трущихся друг об друга неизложенных вопросов, если бы Ева не возложила на себя бремя изъясниться прежде, чем все они инкарнируют и накроют её по самое не балуй клейкой трясинистой массой.       — Я всё ещё считаю вас чокнутыми. — Голос её, как надтреснутая гранитная плита, не разваливающаяся надвое лишь благодаря волевому усилию изоленты‐самоконтроля. — Но, видимо, ваш религиозный психоз оказался заразным.       Даже самый стойкий оловянный солдатик неминуемо расплавится, если бросить его в печь. Одному Богу ведома истинная степень разбитости Евы, и таить её под маской строгости уже было равносильно тому, чтобы вычерпывать воду из дырявой лодки ладонями, не ликвидировав брешь.       После короткого затишья, девушка продолжила, но уже с меньшей ригидностью:       — Я всё расскажу, клянусь. Только дайте душ принять и поспать.       Она взглянула на ближайшее к ней спальное место с таким френетичным обожанием, как если бы это была не провисшая от времени низкопробная койка, а наиудобнейшее царское ложе.       Шли часы.       Дин сидел за столом, подпирая налитую свинцом голову тыльной стороной ладони, и бесцельно листал ленту новостей в ноутбуке, периодически поднося к губам картонный стаканчик с давно остывшим кофе. Он не касался подушки всю ночь, единолично взвалив на себя обязанности дежурного, и теперь в забытье клевал носом.       Сэм не был бы Сэмом, если бы совесть позволила ему эгоистично почивать на лаврах в то время, как его старший брат несёт долг караульного. Поэтому сон его был поверхностным, больше для вида, нежели для качественного отдыха.       Ева же не проронила ни звука до самого утра. Смыв с себя вместе с комьями грязи и залубенелой кровью ужасы прошедшего дня и мало-помалу амнистировав чувство собственного достоинства, она облачилась в любезно предоставленную ей Сэмом во временное пользование рубашку на замену своей, больше напоминающей теперь серо-бурую тряпку, которой помыли пол в свинарнике, и укуталась в одеяло с макушкой. Она отрубилась моментально, стоило её настрадавшемуся телу принять горизонтальное положение.       Гроза улеглась к рассвету, метаморфозировавшись в лучезарную безоблачность.       Дин не заметил, как его веки несанкционированно сомкнулись, а ощущение времени и реальности притупилось. Дремота брала над ним верх, непреклонно утаскивая его в царство Морфея.       Сколько его сознание отсутствовало, минуту или час, неясно, тем не менее, врождённая бдительность его не оставила. Глаза Винчестера распахнулись, когда краем уха он уловил нечленораздельное женское бормотание. Он потёр лицо ладонями, смахивая остатки сна, и, развернувшись к источнику звуков, засвидетельствовал то, как Сэм, словно и не ложился, выскочил из постели и обеспокоенно опустился на корточки рядом с кроватью Евы.       Тихий неразборчивый лепет приобретал всё более связный формат. Она мёртвой хваткой сжимала простыню и лихорадочно вертелась из стороны в сторону, хмурилась, но не просыпалась. На похолодевшем лбу выступила испарина, дыхание сбилось, то делаясь частым и шумным, то прерываясь вовсе.       Дураку ясно, что её мучает навязчивый кошмар.       — Не подходи ко мне.. — повторяла Ева раз за разом, обращаясь к непостижимому для Винчестеров образу. — Не трогай меня, нет, нет!       Когда хрипловатый голос сорвался на крик, Сэм наконец отважился принять меры по пробуждению терзаемой наваждением девушки. Он аккуратно и бережно накрыл миниатюрную, даже крошечную по сравнению с его, руку Евы, отчаянно стискивающую край постельного белья, своей, удивлённо отметив, какая же она ледяная.       Реакции на тактильный контакт не последовало, очередь для следующего этапа.       Сэм придвинулся ближе, поднося губы почти к самому её уху, и мягким полушёпотом произнёс:       — Эй, Ева. — Он бросил взволнованный взгляд на брата, но тот не выказывал сочувствия, скорее выглядя сбитым с толку, словно перед ним надрывно рыдает младенец, а тот понятия не имеет, как его утешить.       — М-м-м.. — заунывно промычала девушка сквозь страстотерпческую гримасу.       И Сэм беззаветно отдал ей всё своё внимание. Он легонько, как ломкую, уязвимую пташку, нуждающуюся в тепле и опеке, сжал трепещущие пальцы Евы, побуждая её отцепиться от несчастной простыни, и продолжил нейролептический шёпот:       — Ева, всё хорошо. Это просто дурной сон, слышишь? Ты в безопасности.       Бархатный, согревающий мужской тембр возымел искомый седативный эффект. Её мордашка разгладилась, тугие мышцы шеи разомлели, сердцебиение выровнялось, а за ним и респирация.       В снизошедшей безмятежности Еву стало не отличить от ангела. Ангела с фарфоровой кожей, со светлыми, как песок с греческого пляжа, локонами, по-детски непорочного и спящего в старом задрипанном номере придорожного мотеля.       Оба Винчестера не могли не подчеркнуть каждый для себя, какой молодой, даже юной в свете утреннего солнца, чьи лучи пробивались через неплотные занавески, предстаёт перед ними девушка-нефилим.       — Эй, Дин. — Сэм кивком подозвал брата подойти ближе, а очарованность созерцанием глубокого покоя на лице Евы, что было его заслугой, сменилась сосредоточенностью.       Когда Дин оказался подле него с не меньшей сконцентрированностью, Сэм приподнял податливую ладонь девушки и плавно освободил запястье от закрывающего его рукава рубашки.       — Ни царапинки.       Теперь и до Дина дошёл предмет его прозорливого интереса.       — Да, помнится, вчера на ней живого места не было. — Мужчина сдвинул брови, воспроизводя в памяти образ Евы с разодранными в кровь коленями и локтями и всецело изрешечённой мелкими ссадинами и синяками, что проглядывались даже сквозь слой грязи. — Исцелилась?       Озвучивая эту нехитрую догадку, он никак не надеялся быть награждённым неодобрительным взглядом Сэма, что всё ещё сидел у кровати на корточках по левому её борту и сохранял объект изучения в приподнятом положении.       — Что я такого сказал? Кас так умеет. — Дин повёл плечами, не скрывая лёгкой сконфуженности. — И как ты ещё объяснишь, что с неё магическим образом бесследно исчезли все раны?       Пока Дин тараторил, оправдывая свои домыслы, Сэм засучивал рукав рубашки дальше, обнажая предплечье. И то, что на нём обнаружилось, урезонило их обоих.       — Не все, — констатировал Сэм, медленно поднимая озадаченный взор на брата.       Одна рана всё же осталась. И выглядела отнюдь не скромно. Пожалуй, изначально это и был пустяковый порез, в котором от травмы одно название, но сейчас... Рваные края, сочащаяся сукровица, обширная область покраснения и алые разводы вокруг, будто её по меньшей мере укусил волк, наводили на невесёлые думы о риске инфекции.       Сэм деликатно умостил руку девушки на постель, поднялся и огорошенно погрузил пальцы в волосы. Сумрачные гипотезы быстро переросли во вполне обоснованный довод.       Рослый парень с ореховыми глазами подбоченился.       — Дин, это ведь ты.. — вымолвил он пристыжённо и осёкся, видя, как брат ирритированно поджимает губы и возносит очи к потолку.       Да, Дин уже не раз выслушивал претензии и упрёки за свою нетерпеливость и опрометчивость и уже не раз соглашался, что оплошал, и, да, его изрядно это подбешивало. Но сейчас у Сэма не было намерений воззвать к его совести, он лишь стремился разобраться в ситуации и искренне жалел, что этого никак не сделать, не обозначив всех условий задачки. Поэтому Дин, пресекая тягу к грубости, всего-навсего кивнул.       — Похоже на то.       То, что Дин не стал противиться дискуссии, подарило Сэму заветное облегчение. И развивал мысль он уже с большим энтузиазмом:       — Почему рана не затянулась, как остальные? Что, если это из-за того, что она нанесена Курдским ножом?       — Девчонка — дьяволёнок, Сэмми.       И этим всё сказано. В сложившихся реалиях уже чуть ли не каждый охотник в курсе, что ни зачарованный нож, ни именитый Кольт, ни любое другое из известных ныне оружий не способно нанести хоть сколько-нибудь существенный урон Люциферу, соответственно, и его ребёнку повезло как минимум равным образом.       За спиной Дина раздался шорох сатиновой ткани. Он машинально обернулся и нежданно-негаданно засёк преступника с поличным.       Зрелище, надо признать, было не для слабонервных: здоровая рука Евы, подстрекаемая каким-то призрачным зудом, самозабвенно впивалась ногтями прямиком в разрыв кожных покровов, корябая и варварски расчёсывая его с озверелой фанатичностью.       — Вот тебе и ответ. — Дин самодовольно хмыкнул, как если бы он изначально раскусил фишку, что в данном деле нет никакой сверхъестественной подоплёки, за счёт своей несравненной гениальности. — Леди Люцифер сама терроризирует порез своими шаловливыми пальчиками.       — Боже..       Характер Сэма всегда разнился со складом личности типичного охотника. Его чуткость и участливость не редко выходили ему боком, но в этом весь он.       Так и в этом случае, он, недолго думая, ринулся было к Еве, чтобы прервать процесс самоистязания, однако она уже и сама притормозила, видимо, уняв приступообразный свербёж. Сэм замер, не доходя до койки, опасаясь, что может нехотя нарушить гнездящийся субтильный покой.       — Надо что-то сделать, — твёрдо резюмировал он.       — И что ты предлагаешь? Скорую ей вызвать? — трафаретно съязвил Дин, пренебрежительно фыркнув.       — Нет, Дин. — Жертвенный альтруизм младшего братишки Винчестера обзавёлся воинственными нотками. — Я предлагаю тебе прекратить изображать бесчувственный кусок дерьма и проявить хоть каплю сострадания!       — Моя жалость ей не поможет. — Рациональное, пусть и крайне сухое заключение. — А вот аптечка из машины — может быть. — Дин натянул извиняющуюся улыбочку, глядя на совсем уж поникшего Сэмми. — Я принесу.       Сэм просиял, исполненный благодарности.       Дожидаясь Дина с аптечкой, он успел досконально проанализировать объект медицинского интереса. На удачу, Ева лежала смирно, раскинув лапки в стороны, как какой-нибудь котёнок, умаявшийся после активных игр.       Мужчина бесшумно, еле дыша, изучал рассечённое девичье предплечье с видом даровитого хирурга. Ткани вокруг раны разорваны, словно лоскуты, но кровотечение нельзя назвать обширным.       Внутрь могли попасть пыль и грязь, стало быть, без промывания и обработки спиртом не обойтись. Швы бы тоже не помешали. Но не стоит сбрасывать со счетов способность Евы к самоисцелению. Надо полагать, что если ограничить воздействие раздражающего фактора, препятствующего заживлению, то рана без проблем затянется сама.       Дин опустил аптечку на пол рядом с согнувшимся в коленях Сэмом и отошёл на почтительное расстояние, чтобы не загораживать свет, но наблюдал непрерывно.       Сэм, порывшись в ящичке, выудил из него фиксирующий пластырь и эластичный бинт. Ловко избавляя медицинские изделия от упаковок, он заметил чрезмерную серьёзность брата и усмехнулся одним уголком губ, позабавленный данной деталью.       — Наложу пока что лёгкую повязку, а как проснётся, разберёмся, что делать дальше.       Только он удалил защитный слой с клейкой поверхности пластыря, как обоих Винчестеров вынудило вздрогнуть колкое предупреждение:       — Я уже давно не сплю.       Ева глядела на парня, который, испуганно отпрянув, выронив медикаменты и плюхнувшись на пол, сидел и недоумённо хлопал ресницами, не моргая, а в глазах её плясали насмешливые искорки, но общее выражение было бесстрастным.       — Я.. э-э..       Пока Сэм нервно перетасовывал в голове все приемлемые варианты извинений, Дин, как обычно, не церемонился:       — Почему молчала?       С каких пор до боли знакомый, властный и чёрствый голос преследует её не только во сне, но и наяву?       Ах, да. Охотник, что ревностно жаждет надрать зад Сатане.       Ева поймала себя на занимательной мысли: она уже почти не сомневается в реальности происходящего. Демоны, ангелы, ад, рай и прочая ахинея — отныне часть её жизни. Новой жизни. И чем скорее она это усвоит, тем проще пройдёт её адаптация в бурно и насовсем мутирующем мире.       «У тебя фляга свистит, а ты и не против,» — крошка Ева, резидирующая под черепной коробкой у оригинальной Евы и отождествляющая себя с её здравым смыслом, глумливо покрутила пальцем у виска.       Может, и так. Но эволюция удостоила живых существ свойством приспосабливаться к враждебной окружающей среде тем или иным, конструктивным или не очень путём. И даже если враждебность мнимая, препятствовать работе этого механизма невозможно соматически.       — Хотела узнать, о чём вы беседуете, убеждённые, что я вас не слышу.       — И как, порадовало услышанное? — Тон строгий, нравоучительный, аж вымораживает.       Проигнорировав прямую провокацию, девушка приподнялась и села на кровати. Кровообращение будто вновь запустилось только сейчас, диссеминируя мышцы затаившейся на время сна крепатурой. Височную и лобную доли сдавила упругая пульсирующая боль, и Ева, морщась, потёрла переносицу.       Сэм пришёл в себя и вскочил с пола, торопливо подхватывая разбросанные бинты.       — Так.. ты позволишь? — Заискивающий взгляд Сэма сновал то к левой руке девушки, где под покровом сползшего рукава хоронилось рдяное месиво, то к её удручённой физиономии.       Его фигуративная хлопотливость и обходительность крайне значительно контрастировали с отверстым наплевательством его, судя по всему, старшего брата. И Ева не могла определиться, что из этого настораживает больше.       Ева оголила повреждённое предплечье, определяя масштаб трагедии. Да, увечье внешне солидное, но отчего-то совсем не болит. Только кошмарно чешется. Идея затруднить к нему доступ незатейливой повязкой, чтобы систематически не тормошить его, не лишена логики.       Девушка, помедлив, протянула руку Сэму, а губы её дрогнули в мимолётной снисходительной улыбке.       — Валяй.       — А пока Сэмми играет в медсестру, может, ты наконец посвятишь нас в курс дела?       И она рассказала всё, что знала. От корки до корки, целиком и полностью без утайки даже самых несущественных нюансов. А Винчестеры, в свою очередь, поведали ей о своей тяжкой миссии — одолеть Люцифера и защитить человечество от гибели. Поделились и тем, что сами плохо представляют, как именно они это сделают, но битвы между Люцифером и Михаилом нужно избежать безусловно. И, конечно, что она, Ева, нефилим — ребёнок человека и ангела, что пал и восстал против всего мира. У всех троих будто упала гора с плеч, стоило им наконец расставить все точки над i.       — А эта штука.. она всё ещё там? — уточнил Сэм робко, словно боялся своим любопытством инспирировать тёмную ипостась Евы.       Ева впала в раздумья, усиленно шевеля своими проржавевшими после тонны малоприятных новостей шестерёнками.       — Да.       Текучее метафизическое нечто маячило где-то на обочине восприятия.       — Так ты у нас доктор Джекилл? Прелесть. — Ироничная подначка не пришлась по вкусу ни Еве, ни Сэму, отчего Дин был удостоен парой репрессивных взглядов. К их сожалению, чтобы сбить спесь с этого закоренелого ёрника, нужно как минимум стукнуть его кирпичом. — Ладно-ладно, шутки прочь. Ведь с тобой шутки плохи, да, маленькое стихийное бедствие?       — Полегче, остряк. — Пейоративная интонация и угловатая надменность Евы вполне могли сойти за кирпич. — Если ты закончил свой хит-парад анекдотов за триста, может, уже изложите вашу стратегию?       — Действовать по ситуации и постараться не сдохнуть — вот наша стратегия, — без тени сомнения, без следа гривуазной буффонады заявил Дин.       Нет плана? Совсем никакого, даже чернового? В таком-то критически важном деле, как война с грёбаным адом?!       Опираясь на невозмутимую собранность младшего брата, что скрупулёзно шаманил над её раной, и бровью не поведя на смелую декларацию, представленную ранее, и на взыскательную решимость в вонзающихся ядовитыми иглами в самое сердце зелёных глазах старшего, она поняла, что ей не послышалось.       Наскоро отделавшись от накатившей волны фатальной обречённости и нахлобучив рутинную ассертивную маску, девушка подчеркнула свою позицию краткой, но ёмкой ремаркой:       — На одном самомнении далеко не уедешь.       — Постой. — Сэм уже закончил с оказанием врачебных услуг и едва не взлетел, оживлённый своим же неподтверждённым соображением. — Так ты с нами? Согласна помочь нам?       — Я этого не говорила. — Скоропалительно дискредитируя его преждевременное ликование, Ева замотала головой. — Не знаю, какие великие надежды вы на меня возложили, ребята.. Я даже собственную кукуху на месте удержать не могу, а тут — сам дьявол.

***

      Ещё на подходе к транспортному средству Винчестеров Ева взволнованно сглотнула подступивший к горлу ком благоговения. Ведь Chevrolet Impala 1967 года — это олицетворение элегантности и мощи, воплощённое в металле и стекле. Её корпус, словно лощёный чёрный бархат, сверкает под солнечными лучами, отражая окружающий мир в зеркальной глади. Каждая линия и изгиб кузова — это штрих художника, конструирующего шедевр классической автомобильной архитектуры.       Передняя часть авто будто грозная морда хищника: широкая решётка радиатора с хромированными вставками — харизматичная улыбка, закалённая охотой, что придаёт «Импале» выразительность и достоинство. Глубоко посаженные округлые фары, как глаза древнего стража, радиво окаймлённые стальными веками, смотрят уверенно и спокойно, готовые к любым приключениям. Отполированные до блеска бамперы и украшения добавляют облику величие и лоск, подчеркивая статусность и престиж.       Боковые линии — плавные и грациозные, набегающие лениво волны на идиллически однородной воде, продуцируют ощущение движения даже в статике. Колёса с отшлифованными тысячами километров асфальта шинами и вылитыми хромом дисками обостряют и без того кричащие нотки ретро-шика и авантюристского характера.       Величественный и броский силуэт «Импалы» заявляет издалека — это не просто машина, а настоящий монумент стиля эпохи: щеголеватый, объёмистый и неподвластный времени. Один только лик этого вороного жеребца прошибает трепетом и восхищением, он — воплощение американской мечты о свободе, имидже и подлинной роскоши. Каждая деталь говорит о мастерстве инженеров и дизайнеров того времени, формируя крой легенды на колёсах, которая навсегда останется символом ушедшей золотой эры американского автопрома.       Когда двигатель «Импалы» запускается — пробуждается древний гигант, исполненный авторитетностью и историей. Его ритмичное урчание, словно утробный стон, заряжает пространство жаром и мужеством. Каждая искра, вспыхнувшая внутри его сердца, подстрекает душу жаждой воли и приключений, открывая дверь в прошлое, где из незначительных мелочей, точно пазл, собирается хроника лет. Механика этого мотора — симфония надёжности и силы.       Приятная вибрация, растекаясь по кузову, пронизывает тела всех путников, объединяя их с машиной: Ева чувствовала каждое колебание, каждый ход поршней, а её сердце по инерции застучало в такт, задаваемый автомобилем.       В момент, когда Дин зажимает педаль газа деликатно или дерзко, в нём рождается ощущение контроля и доминирования, делегирующееся всем вокруг. Он — мозг этого железного организма. Именно его отношение к «Импале» не как к шаблонному инструменту передвижения, а как к члену семьи, подталкивает уверовать, что это не механизм, а живое существо с темпераментом. В воздухе витает аромат бензина и масла, окуная с головой в особую атмосферу ностальгии и романтики. Размеренный рык под капотом — как голос старого друга, напевающего родную мелодию.       Девушка сочла не вполне уместным отпускать комплименты, но огоньки восторга в её глазах и предательская дрожь при касании дверной ручки выдали с потрохами её волнение. Она будто имела наглость оборвать приватность редкого артефакта, о существовании которого слагали мифы и поверья. Она посетила десятки выставок винтажных, классических авто периодов борьбы за гражданские права и технологической революции, но такой уникальный экспонат видела впервые.       Да, у Евы с детства нездоровая страсть к «допотопным колымагам», как выразилась бы её мать. Она буквально засветилась кинетическим огнём тяготения так, что не обратить внимание на пылкий интерес девушки было трудно.       А Дин прогнозировал, что она, как и другие юные особы её типажа, будет привередливо вертеть носом и откажется лезть в это «ведро с болтами». Вопреки ожиданиям, она безмолвно юркнула на заднее сиденье, как золотая рыбка в животворящий аквариум после чересчур долгого пребывания в тесном и удушливом пакете, что помогло ей выжать из несговорчивого Винчестера скупую толику уважения.       И вот теперь они неслись по шоссе, взяв курс на Абердин, что в Южной Дакоте.       Ева, привалившись лбом к окну, следила за резво сменяющими друг друга степными пейзажами и сельскими панорамами, то и дело подобострастно поглаживая кончиками пальцев нагревшуюся под солнцем кожу сиденья.       Подумать только, ещё вчера вечером она преспокойно себе готовилась к занятиям в колледже, когда когнитивный приступ застал её одну в комнате общежития и безапелляционно выдернул её из обыденности. Мистические силы непостижимым образом перебросили её из Уэйна, Небраска, на окраину Южной Дакоты, в провинциальный городок Джефферсон, а перед этим — в непроглядную лесную чащу, где она блуждала в беспамятстве невесть сколько часов. Повезло, что Винчестеры не настаивали на подробной иллюстрации того, как именно Еве удалось выйти на них, поскольку она и сама невежествовала в этом вопросе.       Хотела найти и, как по волшебству, нашла.       Погодка стояла знойная, ранний сентябрь не баловал Средний Запад дождём, под который Еве посчастливилось угодить накануне. Даже будучи в одной сравнительно тонкой хлопковой рубашке Сэма, что, в сущности, могла сойти за безразмерное платье, доходящее до колен, а ступни экипировав в позаимствованные у мотеля одноразовые махровые тапки, девушка претерпевала лёгкий дискомфорт от начиняющей «Импалу» духоты.       Но это — мелочь в параллели с воистину фантастическими событиями, беспардонно вломившимися в её тривиальность. И пусть понимание того, что блаженное неведение не возродить, бесперебойно постукивало по темечку тяжеленной кувалдой, надежда на то, что возвращение домой, куда Ева и попросила братьев её доставить, даст ей тайм-аут и необходимый для переосмысления мироустройства ресурс.       — Ну, вообще-то выбор у тебя скудный, — вдруг подал голос Дин, разрезая томительное молчание горькой объективностью, поглядывая на Еву в зеркало заднего вида. — Либо мы, либо Люцифер. Третьего не дано. В крысу отсидеться за кулисами не вариант, демоны не отстанут от тебя, особенно зная, что ты спуталась с нами, а они знают, зуб даю. Но во втором случае — смерть человечества бонусом.       — Если я соглашусь вступить в ваш отряд отважных самоубийц, я смогу вернуться к обычной жизни после всего? — чуть погодя, не отрывая меланхоличных глаз от окна, осведомилась новоиспечённая Люциферова наследница.       — Видит Бог, Ева, я не хочу быть тем человеком, который тебе это скажет. — Дальше можно было не продолжать, итак ясно, что вердикт будет неутешительным. — Но мир — суицидник. Мы его спасаем, а на следующий день он снова решает наглотаться таблеток.       — Я суперменом не нанималась! — выпалила Ева гневно, в момент теряя минорный настрой и хлопнув кулаком о сиденье. — Это вы с детства варитесь по уши в этом сверхъестественном дерьме, а я..       — А мы не нанимались тебе в няньки, поняла? — не остался в долгу Винчестер, а его непримиримый тон, который повысился в ответ на искромётное возмущение, свидетельствовал о его личной к девушке неприязни.       Сэм напрягся, предрекая перспективу конфликта и бестрепетно взял на себя роль рефери, пока егозливый огонёк, прытко бегущий по фитильку, не достиг своей цели.       — Он к тому, Ева, что мы не хотим тебе врать. Зло вряд ли оставит тебя в покое, даже когда всё закончится. Прости, но это жестокая правда.       Неисцелимо изрешечённое чередой напастей маленькое сердечко близилось к тому, чтобы раскрошиться на тысячу осколков и навсегда выключить способность что-либо чувствовать.       Ева не нашла что ответить, беспросветная обречённость, ощущение глобальной предопределённости и невесомости собственных решений, словно любой избранный ею путь неизбежно приведёт в одно и то же намеченное кем-то свыше место, затянули тугую петлю на шее девушки, не давая вздохнуть полной грудью.       Сдерживаться далее всё равно, что убегать от цунами на своих двоих — настолько бесполезно, что даже смешно.       Голубые очи сделались ещё голубее от затянувшей их влаги, ловкая солёная капля скатилась по нежной щеке, рисуя за собой мокрую дорожку и падая на прижатые друг к другу девичьи колени. Ева накрыла рот ладонью, чтобы случайно не всхлипнуть и не привлечь нежелательное внимание к своему срыву.       Но чрезмерно восприимчивый к чужой беде Винчестер-младший не мог оставаться в стороне и молча наблюдать, как кто-то терзается.       — Эй, ты чего? — протянул он ласково и лирично, как если бы обращался к ребёнку. Сэм обернулся на секунду, чтобы окинуть Еву соболезнующим взглядом, но, встретив обезоруживающий взмах рукой, понимающе сел как сидел. — Будущее покажет, может, всё получится. Попытка не пытка, да?       — Даже не заикайся при мне о пытках! — Императивная директива, пронизанная враждебным отторжением проявлений жалости, стимулировала обоих мужчин наконец заткнуться и позволить Еве остыть самостоятельно.       Не доезжая 30-ти миль до крупнейшего в штате города Су-Фолс, путники сделали остановку в Бересфорде, чтобы посетить здешний магазин одежды. Потребность Евы, наряженной в одну лишь громадную мужскую рубаху и мотельные тапочки и при том, что она не планировала покидать автомобиль до самого Абердина, была истолкована как разумная.       Припарковавшись у «The Civic Center» и заглушив мотор, Дин вскользь обвёл рецензирующим взглядом девушку, после чего вознамерился выйти, но критикующая реплика Евы притормозила его:       — Размер мой не хочешь узнать?       Секунда тишины, и водительская дверь с протяжным скрипом открылась.       — Разберусь.       И он удалился, побуждая Еву своей бестактностью обиженно скрестить руки на груди и надуть щёки.       Её взор вновь упал на сиденье, обитое рельефной на ощупь кожей цвета жареного миндаля. Хоть что-то приятное в этом непроглядном потоке злоключений.       — Сэм, скажи.. — начала было девушка, неуверенная, что находится на подходящем этапе взаимоотношений с ним, чтобы говорить на столь спекулятивные темы. Она прочистила горло, дабы освободить голос от дурацкой неловкости. — Ваша «Импала» тысяча девятьсот шестьдесят седьмого года выпуска?       Сэм, удивлённый отвлечённостью поднятого ею вопроса и безошибочностью её предположения, несмело, но доброжелательно улыбнулся.       — Всё верно.       — Да ну! — Ева испустила горячий выдох потрясения. — Вам известно, что эта благородная лошадка могла бы принести вам целое состояние на рынке коллекционеров?       — Дин заставит тебя вымыть рот с мылом, если рискнёшь ляпнуть при нём подобное. — Сэма позабавил её восторженный энтузиазм. — Он ни за какие сокровища не продаст свою «детку».       — «Детку»? — уточнила Ева, приподнимая одну бровь. — Так у них.. особая связь, да?       — «Импала» досталась нам от отца, — коротко пояснил парень со светлой грустью.       И девушка осознала всю нелепость сказанного.       Эта машина любима и поэтому ей нет цены. Ей не место в музее, на выставке или в чьём-то пыльном гараже, пока она является соединяющим звеном с тем, кого уже нет в живых, пока она служит памятником семейной преданности.       Дверь с противоположной от неё стороны распахнулась, выдёргивая Еву из философских размышлений о ценностях и бесценке, и в неё бессовестно прилетел пакет с купленной Дином одеждой и обувью.       Одарив Винчестера хмурым взглядом исподлобья, девушка извлекла из пакета клетчатую рубашку устаревшего фасона, до ужаса заурядные спортивные штаны и заезженные своей повсеместной распространённостью кеды.       «М-да, сразу видно, выбирал на свой вкус,» — угрюмость девушки сменилась пёстрой фрустрацией.       — Уж извини, забыл на досуге полистать журналы о женской моде, — саркастично рапортовал Дин, предвосхищая докучливые претензии в свой адрес. — Так что не капризничай, надевай, что дают. А мы с Сэмом пока поищем чего-нибудь перекусить.       Ева проводила Винчестеров кипящей мятежностью, покуда те не скрылись за углом.       — Козёл, — процедила она ворчливо, расстёгивая пуговицы ковбойки.

***

      — Эй, я думала, вы везёте меня домой! — Ева всполошилась на заднем сиденье, когда Винчестер остановил машину у неприметного двухэтажного домика в сельской глубинке города Су-Фолс, окружённого ржавыми полуразвалившимися автомобилями.       — Так и есть. — Игнорируя негодующий возглас за спиной и недоумение брата, сидящего справа от него, Дин вытащил ключ из замка зажигания и, как ни в чём не бывало, опустил его в карман. — Ты будешь дома. Завтра.       — Что?! — Девушка опешила от данной до неприличия невозмутимой констатации в той же степени, что и Сэм.       Салоном «Импалы» завладело гнетущее затишье, а взгляды обоих пассажиров — один свирепо озлобленный, второй обескураженный — точёными иглами впились в не торопящегося ничего объяснять водителя. Лишь спустя минуту, показавшуюся Еве вечной, он соизволил пролить свет на свои планы, третируя девушку:       — Что-то стучит под капотом, ясно тебе? Дальше мы не поедем, пока я не устраню неисправность, если ты, конечно, не горишь желанием застрять где-нибудь в прериях.       Стучит? Во время движения Ева не слышала ничего, кроме трения шин об асфальт. Ретрокар академически плыл по атласистой дороге без единого намёка на некие неполадки.       Всё это производило впечатление увёртки, сочинённой причины, чтобы сделать остановку именно здесь, которую Ева никак не сможет проинспектировать. Интуиция истерично барабанила в гонг, подавая сигналы тревоги, а растущая в геометрической прогрессии подозрительность выписывала на лбу Дина неоновыми буквами приговор — «лжец».       — На выход, — отдал Винчестер волюнтаристский приказ. Было ясно и ранее, что ему присущи диктаторские замашки, но Ева не предвидела, что за авантажной внешностью таится настолько деспотичный нрав.       Девушка, излучающая жгучий скептицизм, но вышколенно ровная, как струнка, проследовала за братьями в здание.       Ей открылось, в целом, уютное и немного мрачно-романтичное убежище, пропахшее атмосферой архаичных традиций и семейных воспоминаний. Освещение тёплое, приглушённое, а убранство сочетает в себе элементы винтажного стиля и утилитарности. Стены увешаны полками с множеством книг по их промыслу — охоте, мифологии и религии, а также памятными фотографиями в потёртых рамках, навевающими парестезию своей солидной историей и достоянием.       В центре основной комнаты на первом этаже — массивный деревянный стол с заметными следами времени, взятый в кольцо потрёпанными, но, вероятно, удобными креслами и диваном с пушистым пледом. Также на стенах можно обнаружить старинные инструменты, амулеты и символы защиты, обогащающие интерьер мистическим акцентом. В углу царствует камин с аккуратно сложенными рядом дровами и металлическими аксессуарами для поддержания огня вроде кочерги и совочка. На полках в этой части помещения расставлены разнообразные бутылки с загадочными жидкостями, свечи и статуэтки, и всё это недвусмысленно намекает на род деятельности хозяина жилища и на его готовность к любым неожиданностям.       В общих чертах, обстановка этого дома — гармоничная комбинация практичности, подкованности и парадоксального простодушия, отражающая характер и жизненный опыт его владельца.       — Привет, мальчики. — Пленённая специфическим оформлением сей охотничьей резиденции, Ева не сразу заметила вкатившегося в комнату усатого мужчину в съехавшей набок кепке лет шестидесяти на инвалидной коляске. Его теплящиеся добродушием маленькие глазки проецировали замешательство при виде незнакомки. — А это кто с вами?       — Бобби, это Ева, — тактично пояснил Сэм, улыбаясь мягко и слегка сконфуженно тем, что они заявились без приглашения.       Бобби не потребовалось дополнительных уточнений, он уже догадался, кто перед ним, и незамедлительно подогнал коляску ближе, протягивая очерствевшую после многих лет механической работы пятерню.       — Та самая Ева.. Неповторимая девушка-нефилим. Какой сюрприз. Рад знакомству.       Говорил он хоть и приветливо, но робкие нотки смятения различались без усилий. Не обязательно быть даровитым сердцеведом, чтобы уловить осмотрительную настороженность, с которой к ней, должно быть, относятся все, кто проинформирован о секрете её происхождения.       Девушка вежливо ответила на рукопожатие, натянув кривую улыбочку.       — Мне тоже приятно. Наверное.       Парни схематично расписали для Бобби события минувшего вечера. Мотив, которым руководствовался Дин, навещая старого друга и коллегу, был озвучен им без изменений, на что грузный мужчина коротко кивнул. «Подыгрывает ему без колебаний,» — Еву до сих пор мучили липкие опасения, что все вокруг безбожно ей врут. Но без веских доказательств возникать она не решалась.       Ко всему прочему, переговоры протекали сумбурно и хаотично, прыгая от пункта к пункту отрывочно и разрозненно, а доля обстоятельств и вовсе была упущена. Никто из присутствующих охотников не делал упор на том, что фигура Евы несёт во всём этом мероприятии пальму первостепенности, её вообще будто не замечали. И исключительно из уст Сэма доносилось корректное «Ева», а не пренебрежительное «она».       В результате Сэм, насколько Ева успела скомпоновать о нём персональный отчёт, самый воспитанный и цивилизованный из ловцов чудовищ, сопроводил её вверх по скрипучей лестнице на второй этаж, где компактно устроены скромная спальня и эргономичный донельзя чулан.       — Чувствуй себя как дома, — прогремел снизу сенильный, но зычный возглас человека в инвалидной коляске, точно он только что вспомнил о том, что Ева — его гость.       «Только не мешайся,» — присовокупила девушка в уме утерянный, однако осязаемо недостающий фрагмент его фразы.       Прескверное ощущение своей неуместности, что приставучей аллюзией наступало ей на пятки, возбуждало строптивое воображение вычерчивать расхолаживающие версии их реальных целей, которые они так филигранно маскируют за показным формализмом.       Разобщившись с охотничьей компанией, будучи без своего открытого согласия, но и без внятных препирательств изолированной в малогабаритной комнатушке, где почти всё пространство захвачено двуспальной колыбелью, Ева, плюхнувшись на пружинистый матрас, пораскинула взвинченными извилинами.       Быть лишней на этом рандеву, испытывать угрызения совести за то, что за весь временной интервал, который она скоротала с Винчестерами, она не предприняла ни единой попытки связаться с родными, и при этом чётко осознавать, что кроме этих чудаков никто не способен лучше эскортировать её в новую эволюционирующую действительность в сумме идентифицировалось как монолитный сгусток противоречий. «Не стоит винить себя за ошибочное решение, если на момент принятия оно казалось тебе единственно правильным,» — далёким эхом резонировали в памяти Евы слова одного мудрого человека, которого она до вчерашней ночи неоспоримо считала своим отцом.       В процессе рефлексии до девушки долетали звуки ходьбы, скрежетания колясочных колёс о занозистый досчатый пол, клацанье дверных ручек и приглушённое сварливое брюзжание.       Как долго она упражнялась в интроспекции — однозначно судить нелегко, но на какой-то фазе шарики и ролики вдруг изменили ось вращения, закружившись по совсем уж девиантной траектории, а форсирующийся пропорционально этому пульс пинками гнал Еву к чёрным инсинуациям.       Пронзительная боль стрелой с заточенным, как скальпель хирурга, наконечником, кроплёным ядовитой эссенцией обиды и загнанности в тупик, протыкающая череп от виска до виска, звенящий инфернальным набатом гул, шредерирующий барабанные перепонки, молочная пелена, застилающая взор, и ледяной, как арктические течения, пот — уже знакомые Еве и оттого ещё более вирулентные симптомы безумия рецидивировали.       Девушка в умопомрачении накрыла ладонями уши, будто это могло унять бесчинствующий содом, но тот, как бы прискорбно то ни было, бесновался не снаружи, а внутри. Все до мельчайшей мышцы обрели металлическую увесистость, а вдовесок к лютующему рокоту сквозь него отголоском адской червоточины прогремел злорадствующий хохот:       — Ха-ха-ха! Какая же ты дура, Ева! — Речь двоилась, слова накладывались друг на друга, искажённые, как если бы абонент на том конце провода располагал посредственным уровнем мобильной связи. Но одиозный абонент находился не где-то за тридевять земель, а прямо здесь, в самой Еве, планомерно, по кирпичику разбирая возведённые ей шаткие стены, пока кладочный раствор ещё не окаменел. — Эти два осла водят тебя за нос, и, стоит отдать им должное, весьма успешно!       — Заткнись! — Девушка намеревалась истошно взреветь, но сил удалось наскрести лишь на спёртое мычание.       — Как невежливо с твоей стороны грубить тому, кто пришёл помочь. — Угодничающее мурлыканье с рельефным лукавством, источаемое патогностическим доппельгангером, не смягчало своего натиска, а внимать ему, кое-как сохраняя целостность собственной личности, было более чем трудоёмко. — Открыть тебе глаза на то, кто достоин твоего доверия, а кто не заслуживает и твоего знания о его существовании. Бежать или остаться? Ты так запуталась, милая. Мне больно смотреть, как ты вязнешь во лжи!       Не успел егозливый афоризм сойти на нет, как алебастровая вуаль, замутняющая взгляд, расступилась, как антрактно-раздвижной занавес в драматическом театре, экспонируя модернизированный вплоть до самой концепции зрительный аппарат, обострившийся по экспоненте так, что любая хищная птица позавидовала бы такому адаптивному преимуществу. Возможность различать микроскопические атрибуты окружения, начиная трещинками, змеящимися по деревянному покрытию пола и стен, и заканчивая вдруг обособившимися друг от друга пылинками, вводила непривыкший к столь насыщенному потоку информации мозг в состояние аффекта.       Слух, в свой черёд, тоже усовершенствовался, оснащая девушку даром улавливать катастрофически малые колебания среды и низкоамплитудные волны.       Оцепенение наконец спало, и Ева, надрывно старающаяся сориентироваться в открывшемся обилии красок и звуков, вскочила с кровати, но координация подвела, ноги подкосились, и она, во избежание нерегулируемого падения, плавно приземлилась на подогнутые колени, упираясь слабыми трясущимися руками в пол, дабы не повалиться окончательно. Беспорядочное вращение головы и интенсивное моргание положение не поправили: глаза продолжало резать мелкодисперсной, кричащей многообразием цветов и деталей картинкой, а энергичные толчки собственного сердца заглушали своим грохотом все трепыхающиеся в панике мысли.       — Слушай, Ева, — пропел медово-приторный голосок. — Слушай, о чём они говорят за твоей спиной.       Что-то всё же сподвигло Еву поддаться призрачным увещеваниям. Первый прилив потрясения поутих, сбрасывая кандалы с логики, забившейся в тёмный угол вместе с другими рациональными навыками. Она зажмурилась, чтобы не отвлекаться на самобытные ворсинки засаленного ковра, поскольку она могла разглядеть каждую в отдельности, задержала дыхание, чтобы его гвалт не препятствовал анализу перехлёстывающихся как нить пряжи в клубке шумов, и методом исключения вычленила из какофонии человеческий слог.       Малопонятное до этого, глухое бормотание сделалось до такой степени чётким, что Еве даже на мгновение почудилось, будто она волею затейницы-судьбы теперь скользит невидимой тенью прямо среди говорящих, а не сидит, с трудом удерживая себя от встречи лицом с полом, этажом выше.       — Я, конечно, знал, парни, что вы сообразительностью не блещете, но сюда-то вы её зачем притащили? — Хрипота с дроблёным призвуком гнусавости несомненно была достоянием старика.       Его собеседники какое-то время отмалчивались, словно и сами ещё толком не разобрались в смысле своих манёвров, а их пристыжённое смятение угадывалось даже без слов.       — Она хочет домой, Бобби. И помогать не собирается. — Упрямство, граничащее с грубостью. Дин не усердствовал для того, чтобы сгладить острые углы своей неотступной приверженности их главной миссии, не восприимчивой к критике.       — И её можно понять! — Сэм, должно быть, едва сдержался, чтобы пылкое возмущение не переросло в крик. — Представь себя на её месте. — Такое чистое желание воззвать к светлым чувствам брата наводит на неомонимичный вывод — их методы добиваться целей, продиктованные субъективными качествами и мировоззрением, разнятся с удивительной радикальностью.       — И какой у тебя план? — Покуда Дин застрял в скрупулёзных поисках наиболее непреложных аргументов в свою пользу, Бобби, пособляющий инициирующему осаду Сэму, хлестанул его новой нападкой. — Пристегнёшь её к батарее, пока не согласится?       — Нет, но..       О, Боже милостивый, что это? Неужто в этой бочке, доверху набитой непрошибаемой решимостью, нашлось местечко ложке неуверенности?       — Но домой её везти нельзя.       Сердце девушки пропустило удар.       Она ошеломлённо распахнула смежённые до этого глаза. Ожидаемое зрелище не совпало с реальным: спальня снова обрела вид, предшествующий фантастическому прозрению, а дурманящая уйма скрипов, шорохов, стуков и лязгов съёжилась до естественного для человека диапазона и частоты.       Но гадкая анафема, увы, никуда не делась, наоборот, обозначившись ещё явственнее, она возобновила не то глумления, не то наставления:       — Убедилась, наивная клуша? Ева, ну нельзя же быть такой доверчивой. Ты позоришь могущество нашего отца.       «Винчестеры изначально не собирались везти меня домой,» — разочарованно признала Ева, игнорируя приставучую сущность внутри своей головы, и разочарование это было жгучим, как чили-перец, и кислым, как свежевыжатый лимонный сок, соединяясь на кончике языка терпким вкусом предательства. — «Вешали мне лапшу на уши, лишь бы я не скандалила».       — Бинго. — Кажется, если бы у бесплотной бестии имелись руки, она обязательно бы похлопала в ладоши, нарочито медленно, саркастично, претенциозно. — Нашла кому верить. Ты для них — всего-навсего оружие. Пуля, которую они пустят в лоб Люциферу. А у оружия нет чувств, нет воли, нет личности.       Гремучее крошево проглоченных слёз, задушенных обид, исполинской, прямо-таки галактической несправедливости взращивало посеянные дьяволом семена терновника, что множащимися, крепнущими корнями поступательно пронизывал надломленный остов. Вероломство не только охотников, но и всего порочного мира, вскармливало гнилым мясом имманентного дракона, доводя того до остервенелой жажды сладкой, свежей крови и возмездия за унижения.       И почему, даже если ты сознательно готов к удару в спину, получать его всё также больно?       — Ты, думается мне, уже изволила забыть, как весело прошла твоя с ними первая встреча.       Перед и без того невидящей Евой всплыло, полностью заслоняя собой явь, живое и насыщенное, ничуть не потускневшее за минувшие недели воспоминание, настолько достоверное и содержательное, как если бы девушка на минуту перенеслась назад во времени, в промозглый подвал под обжигающий холодом и суровостью взгляд зелёных глаз:       «— Что ж, тогда, быть может, старый знакомый развяжет тебе язык, — елейно протянул «плохой коп», имея в виду нож. Он демонстративно покрутил его перед собой, словно любуясь, и сердце девушки съёжилось от этой зловещей перспективы.       Мужчина всё с той же беспристрастной сталью в глазах сделал было шаг к Еве, но длинноволосый задержал его, кладя ладонь ему на плечо.       — Дин, нет..       Но тот, точно пиранья, уже вкусившая сладкий запах мяса, сжал губы в тонкую полоску, сбросил с плеча преграду и одним резким выпадом оказался подле Евы.       Это было последней каплей.       Прощай, трезвость ума и ясность мысли, здравствуй, истерика и животный ужас.       — Нет, не подходи ко мне! — взмолилась Ева, постепенно срываясь на крик. Она стиснула кулаки так, что побелели костяшки, а ногти впились в кожу. Ева больше была не способна сопротивляться жажде жизни, безумному страху погибнуть здесь, разрывающему изнутри. — Не смей меня трогать, слышишь?! Нет, нет!»       Девушка инстинктивно отшатнулась, врезаясь спиной в стену. Жадно глотая ртом воздух, она ошалело озиралась по сторонам, пока неотступно наседающая вольфрамовой громадой сатанинская диверсантка не залилась зычным кощунственным смехом:       — Ха-ха-ха! Мне не составит труда напоминать тебе снова и снова, с кого всё началось, Ева! Они — отправная точка в твоём, нет, нашем ухабистом пути к слиянию! Они выступают катализатором в химическом уравнении твоей трансформации! Она ведь могла никогда и не запуститься, представляешь? У тебя был шанс прожить всю жизнь в святом неведении! А они преподло отняли его у тебя и даже не извинились!       Каждое гитлеровское восклицание отчеканивалось паразиткой, как тиснённое изображение на металлической монете. Её фуриозная агитация барабанила по сводам черепа едва ли не до хруста костей, будто силясь расколоть его надвое и высвободиться из тесной и душной тюрьмы.       — М-м! — Жалобный скулёж соскользнул с уст Евы, когда левое предплечье ошпарило острой, перетрирующей болью. Не успело тело содрогнуться в ответ на раздражитель, как игольчатый спазм альтернировал в каустический зуд, сподвигнув девушку сдавленно взвыть.       Треклятый зуд вновь наведался после короткого перерыва с новой, неописуемой силой, захватнически сожрал все мысли и чувства, сужая необъятную подлунную до нескольких сантиметров, сводящих с ума своим развращающим воспалением.       Ева в состоянии, близком к контузии, одним хлёстким рывком отделила мешающий рукав от ковбойки, обнажая ювелирно наложенную младшим Винчестером повязку, под которой, по ощущениям, сейчас расщеливалась чёрная дыра.       В край озверевшая от непреодолимого желания соскоблить с себя клеймо, подаренное ей охотником-фарисеем в тот чёртов день, когда пробудился архаический ужас, девушка вандальски растерзала бинты. Раны на ней нынче в самом деле затягивались оперативно, как на собаке. Так и эта, каких-то пару часов назад зияющая глубиной, оформилась теперь аккуратным рубцом. Тотальное несоответствие зрительного и тактильного восприятий не пошатнуло кумулятивную паранойю: под кожей будто копошились черви, изрывающие плоть витиеватыми тоннелями в поисках выхода.       — Выпусти меня, и ты станешь великой, никто больше не сможет помыкать тобой! — Подхалимская манерность быстро канула в лету, сменившись зверским, яростным рёвом. Злонравная нечисть, очевидно, потеряла терпение. — Выпусти меня, и все они поплатятся! — Искусительный речитатив, сродни геенновской молитве, транслировался прямо в душу, минуя ум и тело. — Охотники поплатятся, Люцифер поплатится, ангелы, демоны, Бог! — Изрекаемые угрозы спутывались в одну, обделённые паузами между словами, а голос, выплёвывающий их и до этого умело мимикрирующий под человеческий, явил Еве свою уродливую монструозность: змеиное шипение на пару с проникновенным скрипом, от которого сводило зубы, мутировало в мефистофельский рык бешеной псины с оскаленной пастью, струящейся пеной. — Выпусти меня, выпусти, выпусти, ВЫПУСТИ!!!

***

      — Нет, но.. Но домой её везти нельзя.       — И почему ж ты так решил, Эйзенхауэр? — Наставник и опекун Дина и Сэма — прагматичный скряга Бобби Сингер, лишённый возможности гордо шествовать по земле на своих двоих, озабоченно почесал кустистую бородку. — Если Ева не хочет союзничать..       — Придётся заставить её передумать. — Словно ингредиенты огнеопасного коктейля, две экспансивные крови, Винчестеров и Кэмпбеллов, что носил в своих жилах старший сын Джона и Мэри, смешивались в нём в особых пропорциях, а паршивая охотничья участь технично стимулировала образование поистине гремучего конгломерата. — А домой отпускать её не стоит потому, что наша леди Люцифер представляет опасность для окружающих, неужели не ясно? — Дин, искреннейше недоразумевающий как сразу два его вроде не тупых товарища по несчастью могут не поспевать за полётом его дальновидности, уперев кулаки в бока, всё пуще ослаблял поводья индигнации. — Сэм, ты ведь был там и сам видел, что мощь, сокрытая в ней, бесконтрольна, и она может кого-нибудь покалечить, пусть и случайно!       — Дин, поставь себя на её место.       Мягкий в своём ходатайстве взгляд родных глаз брата, исполненный пониманием, с проблёскивающими через призму субъективизма светлячками надежды на то, что Дин прислушается и умерит свой пыл, вынудил-таки строптивого охотника сбавить обороты и задуматься.       В распоряжении Сэма было предостаточно лет, чтобы вызубрить вдоль и поперёк все его повадки, нравы и капризы. Едва ли на этой маленькой многострадальной планетке отыщется ещё хоть один индивидуум, который умудрился бы так мастерски манипулировать амбициями Дина, притом совершенно незаметно для обоих Винчестеров.       Лицо Дина проецировало сложнейший спектр испытываемых им эмоций. Это борьба без правил между внутренним хаосом и контролем снаружи. Глаза слегка прищурены и опущены, радужки кажутся темнее обычного, как если бы он воевал с желанием уронить взгляд совсем. Брови сдвинуты к центру лба, конструируя характерную морщинку, свидетельствующую о когнитивном дискомфорте — не остроугольная складка гнева, а плавный изгиб, но грань тонка.       Всё это организовывало ощущение сдержанного и методичного рецензирования наличествующих данных, но правый край рта мужчины слегка приподнят, что вносило в выражение оттенок искусственности. Подбородок напрягся, мускулы уплотнились, готовые к обороне. Эта эклектика уязвимости и силы красива в своей неисповедимой сложности, как игра света и тени в прятки.       Если ради приличия счесть тот факт, что Вайцнер не имела ни единого, даже самого ничтожного в своей абсурдности представления о том, кем она приходится дьяволу, что она не первоклассная актриса, виртуозно запудривающая им мозги, а лишь беспритязательно обычная девушка, нырнувшая в латентную паранормальность бытия, как в омут, с головой, без малейшей доли вероятности когда-нибудь выползти обратно...       Чёрт!       Дин филигранно вуалировал это под, казалось бы, непрозрачным титановым панцирем, коим за бесчисленные годы охоты обросли его эмпатичность и ранимость. Но те, укрытые десятью слоями иронии и цинизма, вдруг всполошились, растревожились, слёзно моля хозяина прекратить наконец их притеснять.       Мало того, что девица стала жертвой несанкционированного похищения с угрозой пыток в результате трагически идиотского недоразумения, так вдобавок к этому пугающие чудеса начали следовать за ней по пятам. Нетрудно вообразить, в каком, мягко говоря, нелестном свете сейчас рисуются Еве Винчестеры.       Дин почувствовал себя настоящей сволочью.       — Ты своим враньём и хамством только разжигаешь в ней ненависть к нам. Естественно, любой человек скорее сбежал бы. — Прозорливость Сэма позволила ему зафиксировать неуловимые изменения в настроении брата на уровне флюидов, зыбкие, спорадические, но льющиеся определённо в правильном русле. — Так что перестань видеть в ней бомбу замедленного действия или дикое животное, на которое ты стараешься нацепить ошейник, и высмотри сквозь свои искажённые предубеждения испуганную девушку, на чьи плечи мы собираемся взвалить спасение человечества.       Один талантливый актёр среди них всё же есть. Только это не Ева, а Дин, который, будучи задетым до глубины закостенелой души осознанием эмпирической честности Вайцнер, по крайней мере, временной, и того, какой фосфоресцирующий шок она, должно быть, претерпевает, внешне оставался невозмутимым. Лишь расплавленная растерянность плескалась на дне зелёных глаз, а губы на неуловимое мгновение дрогнули.       Добровольного и открытого согласия с тем, что допустил ошибку, от Дина не дождёшься и под артобстрелом, независимо от въедливости вины, что кровожадной пиявкой вгрызается в сердце. Несколько планет, нет, галактик должны выстроиться в ряд, чтобы с уст этого упрямца сорвалось заветное: «Оплошал, каюсь!» Нейтронные звезды коллапсируют чаще.       — Что правда, то правда, парень. — Чуткая забота и отеческая терпеливость, продиктованные искренним стремлением сохранить достоинство собеседника, пронизывали ободряющие слова Бобби. Да, и его нервы натянуты щекотливой темой и опасением нарушить хлипкий баланс Дина между отвержением и принятием, поэтому грязных пятен осуждения Сингер старательно избегал. — Коль уж вы говорите, что она сама пришла к вам, значит, ещё не всё потеряно. — Он крутанул колёса кресла, занимая место рядом с Сэмом, сидящим, скрестив руки на груди и чуть сгорбившись, на столе, амплифицируя этим значимость сказанного. — Попробуйте начать всё сначала, поговорить с ней не как с ходячей гранатой, а по-людски. И тогда посмотрим: если девчонка не дура, она сделает верный выбор.       Нет больше смысла юлить и изворачиваться. Причина их странного поведения до смешного проста — они все её боятся. И несговорчивый Дин, и покладистый лапочка Сэм, и видавший виды Бобби. Более того, эгоистичный Кроули и божий одуванчик Кас тоже входят в этот список. Те, кто познал безграничное могущество Люцифера, были обречены бояться его дитя самой природой.       Сэм выразился как нельзя точно: Ева — атомная бомба в обличье девственной чистоты, воплощение безумства Создателя в безукоризненно стерильной упаковке, соблазнительная ягодка белладонны. И все реагируют на страх по-разному.       — А если дура? — После томительного молчания, когда каждый уже успел зарыться в собственные мрачные мысли, голос Дина прозвучал твёрже, чем тот рассчитывал, скорее как постулат, нежели вопрос.       — Тогда у нас не было и шанса. — Бобби горько усмехнулся.       Тихий шторм бушевал в сознании Дина. Перед ним — весы. На первую чашу возложены тревоги и риски, на вторую — надежды и чаяния. И только груз, символизирующий его примирение с тем или с иным, способен помочь одной чаше перевесить другую. В его ответственности лишь выбрать путь: достичь консенсуса с друзьями или с самим собой.       — Хорошо. Я приведу в порядок машину и отвезу её в Абердин. Надеюсь, вы двое уверенны в состоятельности этого плана, ведь если случится что-то дурное, это будет на вашей совести.       Парень схватил с вешалки куртку и покинул дом, оставив Бобби и Сэма наедине с победой.