Пролог. Часть III.

Полчаса спустя...       Машина, вообще-то, была в норме, за исключением заканчивающегося бензина и доживающего свой век топливного фильтра. Дин об этом знал, но для вида всё же поковырялся под капотом.       Медитативное погружение в мир железа и масла всегда действовало на него успокаивающе. Время словно замедляется, позволяя абстрагироваться от насущных проблем, а после — взглянуть на задачку с нового ракурса и, возможно, обнаружить упущенные фрагменты условия или подсказки.       Так, бережно опустив капот в исходное положение и протерев руки почерневшим от сажи и смазки полотенцем, Дин позаимствовал из богатых, даже чрезмерных, учитывая, что тот уже не ездит на рулём, запасов Бобби канистру с горючим и принялся неспешно, почти педантично заполнять бак автомобиля через воронку. Ласкающий слух шелест струящейся жидкости окончательно убаюкал антагонизм парня.       Диагностика произведена, автомобиль вымыт, заправлен и готов к бою, так что причин отсрочивать отъезд больше не осталось.       Охотники условились, что, пока Дин конвоирует Еву до Абердина, Сэм и Бобби посвятят освободившиеся часы расшифровке древнееврейских текстов, что куртуазно предоставил им Кас, едва не попрощавшись, по его словам, с крыльями. Где он откопал эти книги и как определил, что в них может крыться нечто важное для дела, разглашать ангел отказывался, ровно как и помогать с переводом, ссылаясь на пресловутое и обтекаемое «некогда». Ангелы и демоны, нефилимы, антихристы и метисы — всё это, безусловно, занимательно, а подозрительная загадочность Кастиила только подстёгивала любопытство. Поэтому решили не откладывать труды еврейских священников в долгий ящик, Апокалипсис — штука непоседливая, проволочек не прощает.       И вот Винчестер уже поднимается на второй этаж по тихо потрескивающей под подошвой деревянной лестнице, словно осторожно предупреждающей его о притаившейся наверху опасности. Достигнутое в процессе поверхностного осмотра составляющих «детки» спокойствие таяло всё скорее с каждой преодолённой ступенькой, ноги вдруг сделались неподъемными, а в груди затягивалось морским узлом предвкушение тяжёлого разговора.       В горле пересохло, пальцы непроизвольно сдавили перила излишне крепко, воздух — тягучий и вязкий, оседающий в лёгких приторно-сладкой патокой.       Мысли, до этого стройные и упорядоченные, разлетелись, как испуганные птицы. Но одинокая ворона, не подчинившаяся стадному инстинкту, продолжала угнетающе кружиться в анархичном танце над набирающим силу чувством отвращения к самому себе.       «Соберись, тряпка!» — долг приказывает Дину двигаться дальше, хочется ему того или нет, а лестница всё никак не закончится, превращая и без того нелёгкий путь в совсем издевательский.       — Хватит валять дурака! — Сквозь стену учуявший его волнение Бобби послал ему в спину понукающий оклик. Или же просто промежуток между скрипом досок был слишком долгим, чтобы без труда раскусить смятение Дина. — Девчонка боится тебя едва ли не больше, чем ты её. Не на казнь идёшь, в конце концов!       Парень вытер влажные ладони о ткань джинс и свершил последний шаг с края пропасти.       После того, как Дин расправился-таки с горемычными ступенями, двигаться дальше стало заметно проще.       Мужчина в изношенной кожаной куртке подступился к двери, за которой, судя по той ажитации, что сопровождала его по ходу, намечалось свидание не меньше, чем с голодным гризли. Он сглотнул гадкий комок нехороших предчувствий, согнул правую руку в локте и, мрачно вздохнув на дорожку, постучал костяшкой указательного пальца.       — Кхм. Ева.. мы можем ехать.       Никто не отозвался. Дин на секунду засомневался, что произнёс это достаточно громко. И он повторил:       — Ева?       Положение не изменилось. Гризли в берлоге упорно молчал, и Дин непроизвольно прикинул в голове, какова вероятность того, что медведь впал в зимнюю спячку, но за дверью вдруг послышался глухой шорох и непонятная возня.       Охотничья интуиция, коей пренебрегли столь оскорбительно, чёрной кошкой заскреблась внутри, настоятельно требуя обратить на себя внимание. Что-то определённо не так!       — Я вхожу! — уже не стараясь быть обходительным, остерёг Еву Дин с плохо скрываемым беспокойством, и немедля повернул ручку.       Сцена, что разворачивалась в гостевой спальне, не сразу поддалась осмыслению — настолько шокирующее зрелище ещё нужно потрудиться вообразить. Даже навидавшийся за свою крупнокалиберную карьеру всевозможных ужасов Дин замер на входе с широко распахнутыми глазами.       Девушка сидела на полу, склонив голову так, что лицо её было скрыто за ширмой длинных белокурых волос. Всё вокруг неё было усеяно брызгами крови, включая её саму, будто здесь прирезали только что несчастного поросёнка.       Сладковатый медный запах врезался в ноздри, активизируя рвотный рефлекс. Благо, желудок Дина давно приспособился удерживать содержимое в себе, каким бы тошнотворным ни был стимул.       Сама атмосфера, сгустившаяся в комнате, отличалась от той, что наблюдалась за её пределами. Тут учредился свой суверенный микроклимат, господствовал мрак, несмотря на солнечную погоду за окном, а могильный холод праздно знаменовал о пришествии зла.       — Твою ж мать.. — выдохнул Дин, превозмогая оторопь. — Что ты здесь устроила?!       Его голос будто вывел Еву из транса. Она развернулась к нему лицом неестественно резко, как робот, и уже по одному этому нехитрому движению стало понятно — дело дрянь.       Всё, что Дину удалось мельком поймать сквозь золотистые кудри и топкий сумрак, это кровавая каша вместо левого предплечья, разодранная до костей плоть девушки, что клочьями свисала с руки.       А в следующий миг он уже был пригвождён к стене хрупкой женской ладонью, что сомкнулась на его шее мёртвой хваткой. Она двигалась с нечеловеческой скоростью, быстрее нервного импульса, не оставляя своей жертве и доли секунды на осознание.       — Это вы! — процедило сквозь зубы то, что звало себя Евой. Её мелодичный и шелковистый, как песнь соловья, голос исказило инферно, накладываясь поверх него грохочущим басом, как если бы ей вторил демонический монстр из программы для розыгрышей по телефону. Или она вторила ему. — Вы во всём виноваты!       Дин не мог вымучить из себя и слова, захлёбываясь собственными хрипами в тщетных потугах глотнуть воздуха. Он обеими руками вцепился в тонкое запястье, сжал его так сильно, как только мог, до хруста, но взбесившаяся дочка дьявола, снискавшая вдруг богатырскую несокрушимость, никак не реагировала.       И, видит Бог, её глаза, осквернённые адским огнём — не то, что он мечтал лицезреть перед смертью.       Ева вдавливала его брыкающееся в безрезультатном сражении за жизнь тело в стену так крепко, будто вздумала впрессовать его в неё или проверяла, что сломается раньше — деревянная твердыня или его хребет. А кровь, безразличная к накаляющимся страстям, не прекращала течь из волглого месива, в которое девушка превратила свою левую конечность, червлёными ручейками.       — Всё было хорошо, пока не появились вы!       Гнев, завладевший принцессой ада, накапливал осязаемость, рокот двух голосов, звучащих в унисон, но имеющих один источник, заставил склянки на полках дребезжать, несколько книг от низкочастотных вибраций попадали со стеллажей.       Скромных размеров комнату постигла трагичная участь стать эпицентром природной аномалии: шквальный ветер, поднявшийся в невозможных для данного явления условиях, с заливистым свистом трепал и спутывал блондинистые локоны, уносил в нестройный хоровод мелкие предметы и случайные бумажки, срывал с петель шторы. Пузырьки и флаконы, пустые и полные, недолго кружатся в беспорядочном вихре, затем звонко разбиваются о преграды на сотни осколков.       Шум, вызванный буйством стихии, не мог не побеспокоить охотников, что пребывали внизу.       В спальню опрометью влетел перепуганный Сэм. Ему понадобилось ухватиться пальцами за дверной наличник, чтобы выстоять под бесчинствующим ураганом.       Сквозь вальсирующие в безудержном вихре обломки стекла, книжные страницы, щепки и пыль он встретил багряное пламя очей, взирающих прямо на него. Глаза, которые, помнится, поражали его своей кристальной лазурью, он больше не узнавал — два извергающихся вулкана вместо сереющих в преддверии грозы небес.       Табун трусливых мурашек проскакал по телу младшего Винчестера от запредельно огромной мощи, немой, бесплотной, но ощущаемой также отчётливо, как страх, что велит оробелому зайцу бежать при виде навострённых рыжих ушей, торчащих из-за сугроба. Трудно представить, что мощь, способная разрушать и создавать миры, переписывать фундаментальные законы вселенной, избрала местом своего средоточия такой миниатюрный, ограниченный сосуд.       И хоть чувство самосохранения истерично вопило о том, что это нечто, носящее имя первой женщины на Земле, не то, чему у него имелась бы крупица шанса противостоять, Сэм ни за что не бросил бы брата на растерзание сумасшедшей нефилимке.       — Ева, отпусти его! — Чтобы крик не растворился в хохочущих завываниях ветра, ему пришлось напрячь голосовые связки как следует. Он сделал шаг ближе, прикрываясь вскинутыми перед собой ладонями от несущегося потока всевозможной домашней утвари.       — Сэмми, не подходи! — То ли девушка ослабила хватку, то ли всплеск адреналина подарил ему недостающие ресурсы, но Дин всё же отдал приказ, пусть и знал, что Сэм не послушается.       Ещё один опрометчивый шаг на трясущихся от напряжения ногах. Но Ева, разумеется, не разрешит убогой букашке подползти слишком близко.       Невидимый энергетический удар отбросил Сэма в противоположную сторону, словно тот ничего не весил. Рослый мужчина врезался в шкаф, с треском проломив створки, а после грузно осел, сбитый с курса.       — Подожди, и до тебя очередь дойдёт, — елейно протянула Ева, жутко осклабившись, и, будто потеряв к нему интерес, вновь повернулась к тому, чей пульс барабанил под её рукой.       Неужели это конец? Неужели дьявольская половина Евы окончательно и бесповоротно взяла верх над человеческой, конвертируя её в бездушную машину для убийств?       Если Ева всё это время сиротливо сопротивлялась этому... ей надо памятник поставить. Она — герой, ведь и на минуту отнять пульт управления у невыдающегося рядового демона всё равно, что голыми руками сдвинуть Статую Свободы.       Что такого случилось за эти жалкие полчаса, что вытолкнуло её за точку невозврата, конфискуя у человечества последнюю надежду на выживание?       Нет, не может быть!       — Ева.. — сиплым от натиска голосом вымолвил Дин, — ты ведь не убийца.       — Откуда тебе знать? — Её лицо, опороченное тёмной яростью и вместе с тем ангельски дивное, как шедевр авторской живописи, испачканный завистливыми вандалами — всё, что было доступно взору Дина. — Откуда тебе знать, ты, ничтожество?!       Её горячие тонкие пальцы вновь сжались, а острые ногти едва не вонзились под кожу, вынуждая парня болезненно заскулить. Однако она почти сразу же уменьшила напор, не настолько, чтобы тот мог свободно дышать, но возможность говорить уступила.       — Сэм.. ни при чём. Это я виноват. Похищение было моей идеей. Я идиот. Прости меня, если сможешь. Я.. сожалею.       — О, вот как ты запел, стоило кошечке показать коготки. — Этот резкий переход от дикого рёва к притворной ласковости приводил в движение самые застарелые, не смазываемые годами шестерёнки в замысловатом механизме человеческого страха. — Досадно, что твоё сожаление припозднилось настолько, чтобы перестать быть мне нужным.       — Это говоришь не ты, Ева! — Сэм наконец очухался и был бесконечно рад тому, что квинтэссенция зла ещё не стёрла этот мир в порошок. Он поднялся на ноги, но благоразумно решил сохранять дистанцию, чтобы не провоцировать разъярённую кобру. — Я знаю, ты достаточно сильная, чтобы подавить свои дьявольские корни! Ты ведь уже делала это! Да, мы виноваты перед тобой, но разве ты готова пойти на убийство?!       Тайфун стих так же внезапно, как и возник. Все рассекающие воздух в его власти вещи под влиянием гравитации устремились вниз.       Ева жмурилась, скалилась, корчилась в мучительной конкуренции за собственное тело, лихорадочно вращая головой и заламывая шею под пугающими углами, но Дин по-прежнему оставался в её плену и ошарашено наблюдал за конфликтом интересов из первого ряда, не решаясь вмешаться. Глаза, которые она периодически открывала, мерцали то огненно-красным, то знакомым серо-голубым, то сакрально-белым цветами.       — Вот так. — Осторожное одобрение спорхнуло с уст Сэма, когда тот, не меняя оборонительной позы, начал крадучись, на полусогнутых подступаться к ней. — Ты молодец, Ева. А теперь отпусти Дина.       Ева словно находилась в аквариуме с желе, неотступно карабкалась наверх, а желатиновая масса, издевательски насмехаясь над тщаниями девушки, застилала уши, рот, глаза. Она могла лишь смутно, урывками различать что творится за гранью резервуара, пуская все силы на то, чтобы выбраться. Речь гудела в отдалении, приглушённая толщей клейкой субстанции. И едва Ева достигала поверхности, эмансипируя кончики пальцев, как безобразная чертовщина грубо хватала её за щиколотки и раз за разом увлекала на дно, растягивая эластичные секунды в изнурительную вечность. Когда казалось, что вожделенная свобода уже у неё в кармане, всё начиналось по-новой.       Спустя бессчётное количество взлётов и падений и тонны перепаханного желе, Еве удалось-таки вынырнуть, но глумливая тварь, будто специально выжидавшая, пока девушка вкусит пьянящий запах спасения, обвилась гадюкой вокруг неё и принялась топить, неторопливо, смакуя каждый куцый вдох, что Ева успевала совершить прежде, чем опять погрузиться в трясину.       Гибель ей не грозила, но барахтаться здесь до скончания веков, видя, какие чёрные дела учиняются её руками, — удел хуже смерти.       В короткие проблески осознанности, что Ева ревностно отвоёвывала у интервента, она обнаруживала свою пясть охомутавшей шею Дина, чувствовала его пульсирующее упование на то, что его кончина наступит не сегодня, но её тело не слушалось, мозг экстренно бросил все доступные когнитивные запасы на то, чтобы удержать психику на плаву, а возбуждение соматических функций, видимо, оценил как второстепенную задачу.       — Я не.. могу, — надрывно простонала Ева, когда её иризирующие радужки притормозили на голубом дольше мгновения. Слабый, содрогающийся тон недвойственно отражал, каких колоссальных трудов ей стоила эта лаконичная фраза. Она била, пинала, царапала присосавшийся к ней миазм, только тот, похоже, получал от этого какое-то извращённое удовольствие, подпитываясь её остервенелостью. — Не могу... — Скорбный до боли шёпот человека, находящегося в шаге от капитуляции.       Остолбеневший в беспамятстве Дин всматривался в дуэт голубеющих зимних озёр, на которых треснул ледяной настил, избавляя студёную воду от заточения. Такого непогрешимо честного в своей уязвимости взгляда он не встречал никогда — два огранённых топаза с налётом пепельной серости, в чьих стекловидных недрах пенится горечь отчаяния.       Выступивший блеск солёной влаги омыл зеркало души от слоя эгоизма, экспонируя всё, что так умело камуфлировала её владелица. В путешествии по витиеватым лабиринтам молчаливой исповеди Дина один за другим приветствовали местные обитатели: вот атлетически сложенное, натренированное чувство собственного достоинства; за ним — детская наивность, пугливо выглядывающая из-за широкой спины скептицизма; вот нерастраченная нежность, томящаяся в ожидании, когда ею с кем-то поделятся. А вот и главный, безоговорочно доминирующий над остальными качествами столп, благодаря которому нависшая над их пристанищем злокозненная глыба всё ещё их не расплющила — космической величины сила воли в образе атланта, что держит на своих плечах тяжесть бытия.       Божественное откровение в глазах дочери Сатаны, которому Винчестер стал свидетелем безоблачным сентябрьским полуднем, вряд ли уже когда-нибудь сотрётся из его памяти.       Только сейчас парализованный от зашкаливающего уровня стресса Сэм обратил внимание на странный привкус железа на языке.       В нос ударил специфичный запах озона.       Так пахнет.. буря. А точнее — электричество.       Его концентрация в воздухе резко возросла до ненормальных значений, наглядным чему показателем стали волосы девушки. Словно отказавшиеся подчиняться закону всемирного тяготения, они неспешно воспарили, принимаясь отталкиваться друг от друга под действием магнетизма, наделяя Еву сходством с Медузой Горгоной.       Тут и Дин смекнул.       Насыщенная электричеством до предела атмосфера, необъяснимый кумулятивный гул, от которого вибрируют кости, противная щекотка в носу, першение в горле и, конечно, вставшая дыбом шевелюра Евы — признаки, совокупность которых нельзя истолковать иначе, кроме как.. надвигающийся взрыв.       Поняла это сама Ева или нет — неважно. От босого понимания мало проку, если оно не способствует урегулированию проблемы.       Когда от стрекотания смертоносного вольтажа заложило уши, когда искрящиеся разряды электрического тока забегали по растительности на теле, Дин заорал что было мочи, не слыша собственного крика:       — Сэм, ложись!!!       Воспалённые рассудки Винчестеров не поспевали за стремительностью событий. Новость о грядущей катастрофе только начала покрывать ороговевшей коркой склизкие сгустки паники, как избавление снизошло оттуда, откуда его ждали меньше всего — с небес.       Кастиил материализовался из ничего прямо позади Евы.       Твёрдое, уверенное и вместе с тем молниеносное прикосновение длани сына Господня к одеревеневшему как у мертвеца плечу белой вороны среди демонов и чёрного лебедя среди ангелов — и они оба исчезли.       Дин рухнул на пол.       Наконец живительный кислород беспрепятственно наполнил лёгкие, отчего у парня закружилась голова.       Спальню окутала идиллическая тишина, благодетельствуя Винчестерам заветным, таким упоительным после прогулки по лезвию ножа шансом перевести дух.       Они смотрели друг на друга, Дин — хмурясь и шумно дыша, Сэм — словно разучившись шевелиться, застыв всё в той же дефензивной стойке.       Наряду с неверием в чудесное спасение на их физиономиях читалось облегчение и несмелый интерес.       Куда Кас забрал Еву?       — Чёрт бы вас побрал, здесь что, торнадо пронеслось?! — Появившийся в дверях лысеющий охотник с повышенными потребностями возмущённо выкатил маленькие дотошные глазки. Мягко говоря, удручающее состояние комнаты вполне оправданно наталкивало на подобные выводы.

***

      Ослепительная вспышка, яркая, как ассимиляция тысячи солнц, поглотила собой все привычные формы мироустройства.       Не осталось ничего, кроме сплошной стены света и всепроникающего жара, сплавляющего клетки тела в единый кипящий бульон. Сопровождаемая идеальной тишиной, исчерпывающая эрупция словно демонтировала материю до состояния бесцельно скитающихся в вакууме элементарных частиц.       Быть может, это и есть сингулярность? Неизмеримо крошечный момент времени, в который из ничего родилась целая вселенная       Бесконечность, скомканная в абсолютный ноль.       Нет ни докучливой боли, ни мирских тревог, ни безыскусной радости, да и, в сущности, нет того, чем можно было бы что-либо чувствовать. Более того, нет разницы между «было», «есть» и «будет». Бесформенная монолитная плотность за гранью человеческих представлений, разверзнувшаяся бессмысленной пустотой.       Вдруг в утопии белой пустыни, когда первазивное пекло ослабло на миллионную толику процента, обозначилась первая одинокая деталь конструктора. Но единственной и неповторимой она пробыла недолго, почти сразу оказавшись лишь одной из изобилующего множества дрейфующих крупинок в расширяющейся песочнице.       Электроны компонуются в пары, водород застенчиво подступается к кислороду, прыткий углерод объединяется в молекулярный скелет подобно продуманному пазлу.       Неразумная кучка атомов, повинующихся искусительному зову квантовой памяти, плывёт будто корабль с ценнейшим грузом на борту, ориентирующийся в ночи по лучам маяка. Прочные связи, ковалентные и ионные, заново выстраиваются в знакомые структуры: вода, белки, липиды. Клеточные оболочки сшиваются в крохотные одеяльца, заключая в свои объятия органические ансамбли, что уже запустили процесс восстановления прежних ритмов.       Когда органы упорядочиваются, словно влекомые чётко прописанной программой, сердце даёт первый пробный толчок. Лёгкие втягивают воздух, температура приходит в норму, нервные импульсы налаживают устойчивый ход, наделяя сверхсложную биомашину осязанием, обонянием, зрением и слухом. Состроченные по заданным выкройкам мышцы заныли, стоило питательному гемоглобину хлынуть по витиеватым транспортировочным каналам.       Существо открыло глаза.       После капитальной реконструкции сенсорным системам нужно было время, чтобы включиться в штатный режим функционирования, поэтому восприятие обстановки сейчас происходило спутанно.       Тем не менее, ключевые фрагменты окружения Еве всё-таки удалось идентифицировать и верно определить своё среди них положение: девушка лежит на жёсткой неоднородной поверхности, вокруг — темнота, но она не в помещении, поскольку лёгкий прохладный ветерок игриво щекочет оголённые ступни.       Мозг и без того был по уши в работе, генерируя нейронные коммуникации со всеми отделами сомы, а тут ещё одна стрессовая ситуация покушается рухнуть на неокрепшую психику.       Прошла минута, час или сутки прежде, чем тактильные рецепторы уловили что-то помимо холодной тверди снизу и зябких поцелуев ветра — некий грубоватый, но приятно тёплый на ощупь материал укутал Еву собой, даруя ей позабытое ощущение уюта.       «Стоп. Что?!» — кажется, департамент, отвечающий за производство графемных мыслей, а не схематичных образов, наконец запустился. А вместе с ним активировался и лимбический комплекс, что позволило безучастному биологическому механизму по праву титуловаться живым, ведь теперь ему доступна такая роскошь, как эмоции.       Ева завернулась в тяжёлый текстиль чуть ли не с головой. Полное отсутствие на ней одежды неслабо смущало, к тому же она успела замёрзнуть, валяясь на промозглом каменистом дёрне.       Неподатливые конечности слушались с задержкой, и, вместо того чтобы порывисто вскочить, Вайцнер лишь, пошатываясь, села, обращаясь курсирующим взглядом к тому, кто столь заботливо уступил ей свой плащ.       Это мужчина лет тридцати с небольшим, по первому впечатлению, самый обычный: тёмно-русые, чуть растрёпанные волосы, намекающие на то, что он не слишком заботится о причёске; плавные черты лица, однако линия скул и подбородка ограничена упрямо.       Но львиный кусок внимания Евы собственнически притянули к себе его глаза — глубокие, чистые, цвета летнего неба. Мужчина смотрел настолько пристально, словно стремясь сквозь кожу, как рентген, изучить внутренности, словно видел больше, чем должен был.       Одет он строго, без изысков, даже неприметно — брюки, галстук, белая рубашка. Всё немного помятое, как у человека, который не придаёт значения таким мелочам, как опрятность. Таких можно встретить где угодно: на улице, в банке, в очереди.       Даже с усилием девушке было трудно представить этого загадочного незнакомца в компании приятелей в баре или в роли соседа, обсуждающего с ней погоду у подъезда. Он скорее выглядит как тот, кто украдкой проник в её жизнь с очень конкретной, важной целью.       Стоявший доселе прямо и неподвижно, как статуя, мужчина вдруг сделал короткий тестовый шаг вперёд.       Ева подалась в обратную сторону. Но что она могла, будучи прикованной к земле непокорностью собственного тела, обременённого процедурой реабилитации, и вдовесок к этому полностью обнажённой за утлой ширмой бежевой накидки?       Человек, похожий на усталого нотариуса, остановился, без труда распознав настороженность девушки. Затем аккуратно опустился на одно колено, неотрывно следя за её реакцией. В его движениях нет суеты, ни одного лишнего жеста, будто всё рассчитано заранее.       — Не нужно бояться. Я не причиню тебе вреда. — Голос низкий, спокойный, с хрипотцой, но звучит как-то чересчур плоским, лишённым бытовых интонаций. Ева не стала гадать, по какой причине его слова не отзываются в ней приставучими сомнениями. Для неё было очевидно — он тот, кого стоит выслушать. — Меня зовут Кастиил. Я — ангел.       Наверное, было бы более странно, назовись он кем-то иным, кем угодно, любой мещанский вариант вроде полицейского или школьного учителя Ева сочла бы нелепым. Да, его неброская наружность разнится с традиционными описаниями ангельских образов — ни белоснежных крыльев за спиной, ни сияющего нимба над головой. Но эти образы сочинили люди для других людей с учётом их горячечного воображения и возвышенных предубеждений в вопросах религии, так что унылые идеи о том, что ангел в действительности неотличим от офисного клерка, должны были быть встречены массами верующих как оскорбление их чувств.       Однако в Кастииле всё же сквозит что-то не от мира сего, не пугающее откровенно, но выбивающееся из привычного.       Вероятно, дело в его парадоксально ясном, проницательном донельзя взгляде.       — Как ты себя чувствуешь? — Ангел не проявлял признаков неловкости, его манера говорить и держаться наводила на выводы, что ему чужды социальные условности, будто он не понимает, что одних полых, как надувные шарики, слов не достаточно, чтобы донести до собеседника их коннотацию.       Животрепещущее ощущение причастности к заповедному таинству — а знакомство с настоящим живым небожителем Ева окрестила бы именно таинством — и к едва ли не более недоступному для человеческого глаза, чем рай и ад, микромиру атомов и молекул, вольготно поселилось внутри, окрашивая всё происходящее каким-то сюрреалистично-сизым оттенком романтики.       Но это не умаляет значимости одного весьма удручающего обстоятельства, по крайней мере, для Евы.       — Где.. кхм.. — Голосовые связки, натянувшиеся впервые после долгой сиесты, словно отказывающиеся прерывать заслуженный отдых, подло засвербели, заставляя девушку прокашляться прежде, чем продолжить. — Где моя одежда?       — Должно быть, не уцелела при взрыве, — декламировал свою догадку Кас так, как если бы речь шла о пролитом кофе или забытых ключах. Но он не мог не заметить мелкую дрожь всё сильнее кутающейся в плащ Евы и уж точно обязан быть в курсе, несмотря на свою инородность, что одежда для глупых людишек является неотъемлемым атрибутом комфорта. — Подожди секунду. Никуда не уходи.       Вайцнер не успела и моргнуть, как Кас растворился в потёмках и почти сразу же вновь возник перед ней, только уже с наспех скрученными тряпками в руках. Он протянул их ей без лишних пояснений.       — Вот, возьми.       Ева, чей котелок не прекращал активно анализировать Божьего посланника, спазматически хватаясь за все критерии разом, что в итоге лишь усугубляло неразбериху, недоверчиво покосилась вначале на предоставленные ей ткани, следом — на самого спасателя женского ню.       Надо полагать, Кастиил не нуждался в инструкциях, поскольку он безмолвно опустил одежду на землю рядом с девушкой, после чего исполнительно отступил на приемлемое расстояние и отвернулся.       Ева накинулась на одежду как оголодавшая дворняга на кусок мяса, пожертвованного с барского плеча. Утеплённая толстовка, спортивные брюки и удобные кроссовки — как мало, оказывается, нужно человеку, постигшему лишения, для счастья. Всё капельку великовато, но это — сущий пустяк в сравнении с неудобствами наготы.       — Эй, Кастиил. — Ева, отчасти вернувшая себе утраченное достоинство и обретшая наконец маломальское чувство безопасности, воспряла и отныне звучала бойко и смело. И, Боже милостивый, до чего же приятно ей было отделаться от гнетущей деперсонализации и заново стать собой.       Ангел обернулся. На вытянутой вперёд руке Вайцнер держала его излюбленную накидку.       — Спасибо. — Лаконично и искренне она выразила свою признательность за его пусть и формальную, но участливость.       — Не за что.       Кастиил принял вещь обратно и не медля облачился в неё. Вместе с плащом он надел на себя старомодность, некую кинематографичность, будто он сошёл со страниц нуарного романа о сыщиках или из исторической детективной хроники.       Воцарилось тягостное молчание. Но тягостным, по всей видимости, оно было только для Евы.       Обычно люди хотя бы иногда выказывают сконфуженность: поправляют волосы, переминаются с ноги на ногу, чешут затылок, отводят взгляд. Этот же стоит как истукан, не подвластный непроизвольной жестикуляции, и терпеливо ждёт непонятно чего.       В выдавшиеся относительно мирными несколько минут девушка соизволила оглядеться и тщательнее изучить местность. Они находились в центре не то чтобы очень глубокого, но внушительного в диаметре кратера.       Земля здесь вывернулась наизнанку: тёмная, влажная, с прожилками корней, оголённых и рваных. По краям громоздятся кучи почвы и камней, а деревья в максимально различимом радиусе повалены, словно невесомые соломинки. Некоторые из них сломаны в стволе, покорёженные и обожжённые, другие полностью выдернуты, устремляя к бездонному звёздному небу свои всклокоченные корневища.       Ева нервно сглотнула подступивший к горлу удушливый ком тревоги.       — Где мы? — отважилась осведомиться она, старательно избегая прямого зрительного контакта с ангелом. Хоть смутные догадки уже выползали мерзкими стрекозиными личинками из болота неоспоримых фактов, в их верности требовалось убедиться. — И что случилось?       Кастиил, следуя примеру Евы, тоже осмотрелся, будто проверял, что вокруг ничего не изменилось и здесь действительно есть что объяснять.       — Мы в Сибири, — невозмутимо сообщил Кас, не делая акцента на леденящем изумлении на пороге испуга, коим засверкало молодое лицо напротив него. — Нужна была область, свободная от людей, при этом в порядочном удалении от населённых пунктов, и сибирская тайга — первое, что пришло мне на ум. Что же до случившегося.. был взрыв. Его инициатором стала ты.       — Взрыв..?       — Всё так. — Кас кивнул, намеренно или нет заражая Еву своим незыблемым спокойствием. — Концентрация дьявольской силы достигла пика, и человеческий бионт не выдержал. Но тело есть ни что иное, как сосуд, вместилище для нетленного духа. Твоё всемогущество воссоздало идентичный уничтоженному органический корпус с нуля. Должен признать, я впечатлён.       Он рассуждал гладко и безбурно, а его незримая, эталонно уравновешенная аура гипнотически обволакивала Еву, остужая её собственную, изменчивую и капризную. В его словах, словно прошедших через вечность прежде, чем достичь адресата, нет ни грамма осуждения, ни намёка на обман, нет ни притворной ласки, ни скрытой угрозы. Его благородная прямота и простота, с которой эта прямота эманировала, нейтрализовала страх и шок, что девушка закономерно и обоснованно должна бы испытать, но не испытала. Вместо этого обновлённые, но не позабывшие перенесённых страданий женские плечи облегчённо опустились, как бы избавившись от иссушающей поклажи.       Растопленное ангелом принятие разлилось в груди освежающим сахаристым нектаром, смывая начисто тревожные мысли и ворох вопросов.       — Я бессмертна? — Это всё, что Ева оценила релевантным для уточнения.       Кастиил был готов к дискуссии.       Казалось, о чём бы Ева ни рискнула осведомиться, он не стал бы уворачиваться или юлить, а постарался бы составить посильные его опыту и широте кругозора экспликации. Если же его многовекового багажа знаний вдруг окажется недостаточно для дачи корректного толкования, он не колеблясь в этом покается.       — Чёткого ответа у меня нет. — Ангел шагнул ближе, а его невыразительный голос неожиданно сделался теплее. — Но в одном я всё же могу тебя заверить: на данном этапе развития этой вселенной, в ней ещё не было засвидетельствовано результативного инструмента против Люцифера. Но я склонен полагать, что абсолютного во всех смыслах этого термина бессмертия не существует. — Он многозначительно воздал голову к небу, прищурился, что добавило его речи недостающего ранее объёма. — Даже Бога можно убить, если знать как. Вот только... будет ли это смертью в привычном тебе понимании?       Вайцнер повторила за ним.       Небо в сибирской глуши раскрывалось, словно чернильная бездна, усыпанная миллионами остроконечных искр. Звёзды здесь горят так ярко, как нигде больше: далёкие огоньки мерцают в тишине, каждая — по-своему красиво, дышат, общаются между собой на каком-то древнем, непереводимом языке. Их холодное свечение пробивается сквозь тонкое переплетение каверн в дымке облаков, ложится серебристым инеем на влажный мох, на матёрый каменистый грунт, на полчища травинок, синхронно покачивающихся на ветру.       Эта животрепещущая панорама наталкивает на философские мысли: если вселенная столь безмерна и стара, разве может что-то в ней исчезнуть по-настоящему? Ведь каждая микроскопическая частица в составе космических объектов и света, что они излучают, живых организмов и воздуха, что они поглощают, когда-то уже была частью чего-то другого.       Перспектива собственной кончины уже не выглядит для Евы пугающей. Теперь это скорее естественная смена формы, а не безусловное уничтожение.       Девушка не знала, правильно ли она интерпретировала идеи Каса, что смерть и бессмертие — это практически одно и то же, но от таких концептуальных гипотез сердце её застучало быстрее.       — Я понимаю, — потеплевший ещё заметнее, до почти доверительного, тон мужчины в плаще мягко вывел Еву из размышлений, — ты боишься.       Она не успела уловить момент, когда возвышающаяся над ней на добрые сантиметров двадцать фигура Кастиила приблизилась настолько, что их плечи вот-вот коснутся друг друга.       — Я знаю, что твоя сила живёт своей жизнью. Что иногда тебе кажется, будто она управляет тобой, а не ты ею. — Он чуть склонил голову, и его убаюкивающий шёпот разошёлся над самым её ухом. — Я попробую тебе помочь. С твоего позволения, разумеется.       Ему известно всё, потому что он ангел?       Или.. потому что он связан с братьями? Ну конечно, не мог же он виной нелепой оказии пролетать мимо дома Бобби аккурат накануне пароксизма!       А Ева-то уж было понадеялась, что бескорыстный заступник Господня снизошёл с обетованных земель, словно неподкупный рыцарь, дабы исцелить её от одолевающей бесноватой хвори. Ага, как же! Святая глупость, дура наивная, простая как четвертак! Подумать только, у этих экспрессивных инфантилов всё это время был карманный ангел на подспорье. Прелесть.       — Ты не так поняла. — Кастиилу не составило труда распознать в её посуровевших глазах зачинающийся водоворот подозрений. — Я всё тебе объясню, клянусь. Но сперва скажи — есть ли место, в котором ты мечтаешь побывать?       Девушка нахмурилась и с опаской покосилась на Каса, засомневавшись в его адекватности. Такой радикальный сдвиг темы ещё больше упрочил беспокойство.       — Какое это имеет отношение к.. — начала было возмущаться Ева, негодующе вскинув руки, но была тактично, едва ли не нежно прервана неизменно вежливым крылатым товарищем Винчестеров.       — Вопрос не слишком сложный, правда? Любое место на этой планете, где тебе хотелось бы оказаться больше всего. В настоящем или, быть может, в прошлом, когда ты была ребёнком или вовсе задолго до твоего рождения. Есть идеи?       Какое упорство с искусно скруглёнными углами. Он что, использует на ней свои ангельские чары? Потому что Ева уразумела неприглядную новость — вывести её из себя стало проще пареной репы. Кастиил ещё толком ничего не сказал и, тем более, не сделал, а внутри неё уже искрился норовистый гнев. Если так пойдёт и дальше.. она погубит этот мир раньше, чем Люцифер.       Что, если Кас в самом деле может помочь? Он должен разбираться в такого рода вещах получше всякого психолога.       — Любое место, говоришь.. — Ева затушила воображаемую спичку, пока та, не ровен час, не подпалила вымоченную в бензине мнительность и не превратила её в агрессию.       Первым, что пришло на ум, отчего-то стал Рим в период правления Цезаря. Ева — любительница истории и скептик, ей было бы интересно увидеть всё своими глазами, а не на картинках в школьных учебниках. Действительно ли Рим был таким великим, каким его изобразили летописцы?       Вариант неплохой, но есть и другой, более интригующий — рок-фестиваль в 70-х. Например, Вудсток. Джек, её человеческий отец, то и дело таскал дочь с собой на концерты именитых рок-групп вроде AC/DC и Metallica, чем и привил девочке свой музыкальный вкус ещё с детства, тягу к жизни, нестандартное чувство юмора и склонность к бунтарству. Скандальная ярмарка 69 года, куда слетелись толпы представителей разномастных субкультур, от панков до хиппи, показала бы Еве, как звучала настоящая свобода, без автонастройки и лицемерия.       Париж начала двадцатого века, Монмартр времён Ван Гога и Модильяни, мог бы претендовать на звание образцово-показательного олицетворения независимости самовыражения принцессы ада. Атмосфера творческого безумия, вдохновение, что сочится со всех щелей — это ли не величайший перфоманс эпохи крайностей?       Нет, всё не то.       Девушка небрежно отмахнулась от дебютной волны пускай и заманчивых, но банальных версий. Нужно было не просто прошлое, а короткий, хрупкий эпизод эпопеи, где жизнь находилась на грани, неизбежно плывущая навстречу роковой фатальности.       «Плывущая..?»       На задворках памяти заиграла популярная и оттого многих раздражающая мелодия из фильма. А вместе с ней — кадры на выпуклом экране лампового телевизора: огромный корабль, гордость британских инженеров, с чёрными бортами и белыми палубами, на фоне необъятного океана.       «Почему бы и нет? Роскошь, уверенность, музыка, шампанское... все думают, что впереди целая жизнь, не имея представления, что их мир вот-вот треснет пополам».       Кастиил не торопил девушку с выбором, смиренно отслеживая перемены в её мимике в течение глубоких раздумий. Загадочная полуулыбка, что тронула его губы, намекала — ангел приятно удивлён той ответственностью, с коей Ева подошла к его абстрактной, даже абсурдной в контексте ситуации просьбе.       — «Титаник», — произнесла она твёрдо, — за несколько часов до столкновения. Когда ещё играет оркестр, звенят бокалы, женщины поправляют перчатки перед зеркалом. Когда все убеждены, что завтра будет точно таким же, как сегодня.       Божий сын под прикрытием удовлетворённо кивнул и без предупреждений обхватил её локоть ладонью.       Реальность содрогнулась, словно сама ткань мироздания вдохнула и выдохнула.       Солёный океанский бриз приветливо обдал вторженцев, весело гуляя меж платформ и перекрытий под размеренный, утробный гул качающейся на волнах металлической громады, овеивая их запахами свежей краски и дорогого парфюма.       Когда девушка проморгалась, ослеплённая резко вспыхнувшими во тьме электрическими фонарями, отражающимися от полированного дерева и латунных перил, под ногами уже не хрустела таёжная почва, а скрипел начищенный до блеска, лакированный паркет.       Перед ними — плавучий город, чудо прогресса, на полном ходу рассекающее воды Атлантики на пути к Новому Свету.       Ева обомлела от презентованного ей исторического великолепия.       Верхняя палуба первого класса поражала изысками. Белоснежные поручни, глянцевые скамейки, оконные стёкла в тончайших бронзовых рамах и эллипсоидные дымовые трубы колоссальных размеров, наклонённые к корме — корона корабля, символ богатства и амбиций «Титаника», выглядел точно как на пожелтевших чёрно-белых фото. Только здесь, в отличие от скучных схем и безжизненных документальных снимков, не передающих и половины его истинной царственности, всё пестрело обилием цвета и источало запальчивые надежды пассажиров на счастливое будущее в Америке. Дамы в вечерних платьях, кутающиеся в пальто и пледы, прохаживались по променаддекам в сопровождении бравых кавалеров, любуясь чернеющей водной гладью и наслаждаясь поездкой.       — Как любопытно, — лаконично констатировал Кастиил своё мнение.       Ева словно только сейчас вспомнила, что она — чужая среди всех этих господ в устаревших костюмах, которых в её времени уже давно нет, что воскрешённый ангелом легендарный лайнер уже наверняка преодолел точку невозврата по дороге к краху, пересёк черту, знаменующую неотвратимость грядущей трагедии, и что подавляющее число его пассажиров никогда больше не увидит солнца.       Вместе с тем, её собственные горести и заботы отступили на второй план, давая ей волю целиком уйти в восторженный трепет.       Она робко провела рукой по поручню — он был гладким и слегка влажным от солёного тумана. Затем повернулась к Касу, что стоял чуть позади, ровно, с глубокомысленным прищуром изучая обречённых.       — Это и впрямь «Титаник»? — прошептала Ева заворожённо, продолжая гладить перила, и, удостоверившись, что те не исчезают, не растворяются в пространстве подобно сну или галлюцинации, опёрлась на них бедром. — Ты..       Молодая пара, тихо смеясь и непринуждённо переговариваясь между собой, прошла рядом с ними, отчего Ева запнулась, провожая их удаляющиеся спины недоумевающим взглядом.       Они проплыли мимо в опасной близости от непрошенных гостей, но не прекратили оживлённой беседы. Как будто выбивающаяся из общего колорита внешность пришельцев нисколько их не смутила.       Девушка не могла не выделить для себя занимательный феномен — никто из наводняющих судно путешественников не обращал на них с Касом никакого внимания, даже те, кто смотрел в упор.       — Представь, что мы на тщательно проработанной демонстрации, — пояснил Кас. — Или в музее. А экспонаты не видят нас, чтобы мы не нарушили предписанный сценарий.       — Ты перенёс нас на «Титаник»? Но как?       Он не ответил. Только неспешно поднял руку, согнув её в локте, встряхнул ею, освобождая запястье от рукава, и лениво, но без пафоса взглянул на него, как если бы на нём были часы. Но их не было, и это несколько комичное зрелище вынудило Еву озадаченно вздёрнуть бровь.       — У нас есть сорок минут до встречи с айсбергом. После чего на корабле уже не будет так уютно, — беспристрастно заключил он и испытующе уставился на Вайцнер, вновь опустив руки по швам.       Девушка недолго обдумала его оповещение, а потом вдруг иронично усмехнулась.       — А вернуться-то можно будет? Или пойдём ко дну вместе со всеми?       Кастиил тоже выдержал паузу прежде, чем откликнуться.       — Шутишь. Хороший знак. Стало быть, страх оставил тебя, и ты готова к диалогу.       Это одобрение, пропитанное уважением и приправленное душевностью, окончательно остудило пыл Евы.       Так в этом и крылась мораль сей басни?       Он провернул этот фокус с перемещением во времени с элементарной целью умилостивить её импульсивность в зародыше, покуда та не взяла над ней вверх, стабилизировать расшатанные дьявольской силой нервы во избежание рецидива того безумства, что она учинила.       Но она ли? Ведь девушка, потеряв контроль над собственным телом, ощущала себя лишь бесплотным сторонним наблюдателем, когда жадная до власти самозванка перехватила руль. И теперь она снова и снова будет надламывать хилые, трухлявые брусья, удерживающие от аварийного обрушения внутренний покой Евы, пока не добьётся своего.       Вероятно, именно в момент эмоционального срыва Вайцнер становится наиболее уязвимой для оккупации. И дальновидный Кастиил с лёгкостью угадывал её настроения и грамотно манипулировал ими. В противовес Винчестерам, которые делали всё ровно наоборот.       По крайней мере, один из них точно.       — Так ты с ними заодно, да? — Ева взяла на себя смелость завязать отягощённый неотложностью разговор первой.       Он ещё не проронил ни звука, а игривые дуновения пелагического ветерка, развевающие белокурые локоны, уже унесли с собой в безбрежные водные толщи пятна осуждения, что едва не исказили психологический портрет Кастиила, который складывала Ева по мере общения. Теперь он опять чист и светел — сама невинность, как и приличествует ангелам.       Его глаза признались раньше, чем язык — честные, как слёзы младенца.       — Ты права. Но, будь уверена, я не поощряю их методы ведения.. переговоров. — Скупость темперамента сильно ограничивала чувственность речи и не позволяла ему открыто выказать пристыжённость.       — Не поощряешь, но и не препятствуешь. — Остатки укора сорвались с уст девушки и растворились в насыщенном солью воздухе, уступая место академическому интересу.       — Не сердись на них. Они боятся, а страх редко бывает справедлив.       — Тебе легко говорить, — прыснула Ева, скрещивая руки на груди.       — Ты чувствуешь себя одинокой, преданной, и это нормально. — Кастиил в один шаг преодолел расстояние между ними, оказавшись в полуметре от девушки и лишая её возможности смотреть на что-либо, кроме него, так безапелляционно, что она засомневалась в целостности своих личных границ. — Но не думай, что Люциферу есть дело до твоих переживаний. Он не спросит у тебя разрешения. Он просто возьмёт, что захочет. Тебя, твою силу. Вот тогда выхода действительно не останется.       — Ты меня запугать пытаешься или поддержать?       Кас, казалось, осознавал свою излишнюю настойчивость, которую он так усердно избегал на протяжении всей их коммуникации. Или он нарочно сменил тактику, решив, что пришло время перестать изнеживать Еву иллюзией выбора, или же ангелам тоже была свойственна нервозность.       В любом случае, это сработало. Она абсорбировала его слова, как чернозём в степи заветные капли дождя после долгой засухи. Суровая искренность и странная, почти магическая аттрактивность, присущие Касу, вознеслись сейчас на пик своего авторитета.       Что это..? Искусная психологическая уловка или природный магнетизм, возникший между двумя сверхъестественными существами и обеспечивший ангела инструментом влияния? Он явно знал, за какие ниточки дёргать, а Ева добровольно поддавалась, ведь отчего-то у неё не было желания упрямиться, а сказанное ранее было ни чем иным, кроме как неуместной подколкой.       — Извини. Я лишь доношу до твоего сведения, что Дин, Сэм и я — не враги тебе. — Переизбыток давления мог только оттолкнуть девушку, и Кастиил, умело соблюдая баланс, покинул индивидуальное пространство Евы, подступился к поручням, на которые она опиралась и, сцепив пальцы в замок за спиной, устремил свой взгляд вдаль. — Либо ты прячешься, пока мир горит, и, рано или поздно, сила всё равно поглотит тебя. Либо ты принимаешь её, учишься контролировать. И используешь её не ради нас, — он повернулся к ней лицом, — а ради того, что тебе дорого.       В его тоне не было ни приказа, ни строгости. Только сухая констатация того, о чём Ева и без того уже догадывалась, но старалась не думать. Барьер, коим она оборонялась от пугающей неизвестности, дал трещину, но не потому, что она больше не нуждалась в защите, а потому, что источник безопасности теперь стал иным.       — Готова ли ты навсегда попрощаться с теми, кого любишь? Готова похоронить под горами праха свои мечты и чаяния? Готова потерять себя в тщетном бегстве от новой реальности? Ответь не мне, ответь себе.       Ева закусила губу.       Её память, очевидно, играла в команде Кастиила. В голове начали один за другим беспорядочно всплывать отрывки прожитых лет: вот мама, как всегда, весёлая и улыбчивая, готовит на завтрак свои фирменные панкейки, параллельно напевая себе под нос прилипчивый мотивчик; вот папа держит её трясущуюся от волнения перед школьным концертом руку и нашёптывает подбадривающие напутствия; а вот и Лея тараторит без умолку о своём новом парне-старшекурснике, лучась радостным мандражом перед их скорым свиданием.. Мама звонко смеётся, когда находит под кухонным столом свою шестилетнюю дочь, чумазую и уверенно заявляющую, что она не видела никаких конфет. «Конечно, я верю тебе, дорогая!» Отец подпрыгивает от неожиданности, когда Ева выжимает газ в пол, сидя за рулём его машины, и та срывается с места, вдавливая их в кресла. «Ева, передачу переключай!» Лея крепко обнимает подругу, утыкаясь ей в шею, и тихо плачет под утешающими поглаживаниями о своём разбитом сердце. «Скажи, почему все парни такие?» Сбежавший из дома кот — «Стой, Чарли, ты куда?!» Двойка в дневнике — «Ерунда, исправишь». Потерянный пульт от телевизора — «Повод купить свежую модель!» Сокрушительное падение в лужу — «Будь осторожней, Ева! Смотри под ноги». Саднящая мозоль от новых туфель прямо перед выпускным — «Хорошо, что я захватила пластырь». «Зайка, улыбнись, я снимаю!» «Милая, я в тебе не сомневался». «Ева, я тебе сейчас такое расскажу!»       Наверное, люди, говоря «вся жизнь пронеслась перед глазами», это и имеют в виду. Словно видеонарезка из случайных реминисценций, перед Евой мелькали родные лица, а до боли любимые голоса наперебой изрекали адресованные ей когда-то фразы.       И вдруг — тишина.       Дом, в котором больше некому ждать её возвращения; незапертый гараж, откуда больше никогда не будут слышны звуки ремонта; ни одного нового сообщения на пейджере.       Их нет. Никто их не спас.       — Нет. — Снизошедшее с небес озарение, что одно неосторожное действие может привести её к невосполнимым утратам, одно неверное решение может повлечь за собой разорение всего, что она любит и ценит, вылилось в твёрдое, непреложное заключение. — Не готова.       — Тогда, — взгляд Кастиила исполнился уважением, — помоги нам.       — Но.. я ведь ничего не умею. — Девушка растерянно пожала плечами. — Каким образом я могу победить самого Сатану? Вы все твердите о моей несусветной силе, да только от неё пока одни проблемы. Она меня не слушается, она... — порывисто залепетала Ева, вновь впадая в тревогу. — Что, если у меня не получится?       — Получится. Я верю, что получится.       И Ева сдалась. Ультимативное доверие ангела, возложенное на жертвенный алтарь перед дочерью зла, и ритуальный кинжал, что он вручил ей в руки, присягнув ей этим в преданности, не оставили девушке шансов отвергнуть просьбу.       Прежде чем возвратиться назад в безотрадное будущее и бок о бок с нерадивыми охотниками встать на курс к спасению человечества, с которого уже нельзя будет соскочить, Еве хотелось вкусить напоследок мимолётные благоухания Атлантического океана, раскинувшегося за бортом печально известного корабля-гиганта, наглядеться вдоволь на последние минуты его триумфального плавания.       Она неторопливо брела по шлюпочной палубе, поглощённая своими думами, а Кас шагал позади, держался рядом, но не мешал её сосредоточенной медитации.       Воздух стал заметно более стылым, даже морозным, и потому пассажиры предпочитали чинно попивать бренди за политическими дискуссиями, сидя в салонах, столовых и курительных комнатах, или же дожидаться прибытия с не меньшим комфортом — забывшись беззаботным сном в своих каютах. Снаружи почти никого не осталось, за исключением матросов и караульных.       «Кому расскажешь — не поверят. «Титаник», ха! Надо же было такое ляпнуть,» — усмехнулась девушка про себя. Кто же знал, что чудаковатый вопрос Кастиила окажется приглашением?       Ощущение полной безмятежности внезапно улетучилось.       Мужчины в иссиня-чёрных кителях поверх белых рубашек, декорированных позолоченными пуговицами и полосками на рукавах, засуетились, озабоченно засновали кто куда.       Смекнуть, в чём дело, было нетрудно — близилось время столкновения. Вперёдсмотрящие уже передали сигнал тревоги на мостик.       Ева метнулась к краю судна и, ухватившись за поручни, свесилась с палубы и принялась вертеть головой то в одну, то в другую сторону.       И сердце её сжалось от благоговейного трепета, когда из непроглядного мрака в одночасье вырос он — айсберг, призрачный, осанистый, зловещий.       Ранее Ева неоднократно спрашивала себя: «Неужели экипаж настолько бестолковый, раз до последнего не мог заметить огромную массу льда прямо у себя перед носом?» Теперь же она почувствовала себя должной извиниться перед ними за такие клеветнические предрассудки — льдину невозможно было засечь невооружённым глазом, пока та не подошла вплотную к правому борту. Издалека это была лишь тусклая тень, чуть более плотная, чем сама ночная тьма, обретавшая очертания по мере приближения.       «Титаник» поравнялся с айсбергом.       Он возвышался над нижними палубами, немой, равнодушный и словно уяснивший свою судьбоносность. От него исходил жгучий холод, такой густой, что воздух вокруг заволокло туманистой изморозью.       Его эфемерность полностью спала только когда свет из иллюминаторов и с открытых площадок отразился от его неровных поверхностей, где-то прозрачных, точно стекло, местами потрескавшихся и присыпанных снегом. Его грани вмиг заиграли десятками разных оттенков: от серебристого и голубого до глубокого фиолетового. Верхушка поблёскивала, как отполированный алмаз, а склоны у подножия плавно перетекали в угольную черноту воды, что хоронила под собой глыбу гораздо крупнее, нежели видимая часть. Живописность, вселяющая ужас.       Ева оторвалась от перил и, не отворачиваясь, попятилась подальше от каймы. Айсберг — прямо напротив, и девушка поняла: следующий миг надолго отпечатается в её памяти, как и в памяти всех, кому повезёт сегодня выжить и с чьих слов после весь мир узнает о случившемся.       Вначале — лёгкий толчок, настолько незначительный вопреки ожиданиям, но это только нагоняло жути. По корпусу корабля прошла едва ощутимая волна вибрации, но уже через секунду всё стихло. Паровые турбины продолжали гудеть в машинном отделении, работа двигателей сохраняла неустанный ритм, словно ничего не произошло.       Айсберг, исполнив своё предназначение, бесстрастно проскользил мимо под изумлённое оханье выбежавших на шум пассажиров, а после исчез во мраке также скоропостижно, как и явился из него, оставив после себя лишь осыпавшиеся крошки льда.       Немудрено, что люди не предали надлежащего значения этой несущественной на первый взгляд стычке, ведь «White Star Line» ревностно трубила о несокрушимости их детища.       Однако, если корабль не пошёл ко дну в тот же миг, это ещё не значит, что он непотопляем.       Ева невольно провела аналогию между «Титаником» и собой: снаружи гордая, неприступная, красивая, а внутри.. уже течь пошла. И чёрт его знает, до каких масштабов она может разрастись.       — Нам пора, — оповестил Кастиил апатично, — судно скоро начнёт тонуть.       Еву прошиб трескучий озноб. Воображение живо нарисовало душераздирающие иллюстрации предстоящего бедствия: паника, истерия, крики и слёзы в два счёта сотрут в порошок и развеют по ветру подорванную льдиной идиллию, обращая «Титаник» в кусочек ада, как только до людей дойдёт не сам факт наличия пробоины или неминуемого крушения лайнера, а то, что мест в спасательных шлюпках хватит не всем.       — Жнецы уже здесь. — Голос ангела окрасился задумчивостью.       — Кто?       Девушка проследила за направлением его взора. Среди шныряющих туда-сюда членов команды и высказывающих друг другу свои соображения по поводу необоснованного переполоха кучек позитивно настроенных пассажиров она распознала кое-кого, кто совсем не соответствовал атмосфере.       Невидимые для всех экзогенные силуэты, проявляющие свою фенотипическую схожесть с человеком лишь при старательном рассмотрении, обнаруживались в тенях и углах вереницей, и вот они уже заполонили палубу своим незримым присутствием. Облачённые в строгие классические костюмы, с бледными каменными лицами, они стояли неподвижно, молча наблюдая за собравшимися, будто дежурные на посту, выжидающие приказа.       — Идём. — Кас протянул ей руку. — Или хочешь задержаться и досмотреть шоу?       — Шоу? — Ева поморщилась. Как у него язык повернулся озаглавить гибель уймы народу столь сатирическим образом? Ещё ангел называется. Впрочем, окинув в довершение любопытством фантомные фигуры в галстуках, она всё же вложила свою руку в его ладонь. — У тебя эмоциональный диапазон как у жужелицы.       «Хотя в твоём случае больше подошла бы божья коровка,» — хохотнула девушка мысленно, но вслух произнести воздержалась.       — Я бы поспорил насчёт наличия эмоционального интеллекта у жужелиц, — не остался в долгу Кас.       Физическая основа мироздания разомкнулась, затягивая их в открывшуюся по воле ангела брешь в материи бытия. Контуры «Титаника» размылись, точно кто-то уронил на холст каплю растворителя, а молниеносная белая вспышка вытерла начисто остатки эскиза. Но на освободившемся полотне опытной кистью виртуоза сразу очертился новый...       Дин выпрямился и, закинув тряпку на плечо, размял затёкшую шею, с которой ещё не сошли краснеющие следы женских пятерней после недавней оказии. Сэм раскладывал обратно по полкам книги и прочие предметы охотничьего обихода, а с первого этажа доносились ворчливые бормотания Бобби — он явно был не в восторге от учинённого в его доме погрома.       Вдруг воздух вокруг пошёл рябью, как если бы по комнате пронёсся сквозняк, сопровождаемый едва уловимым шорохом крыльев.       Старший Винчестер подпрыгнул от неожиданности, роняя тряпку, и схватился за грудь, сокрушённо выдыхая.       — Чёрт побери, Кас! Ты хоть раз можешь войти как нормальный человек?       Кастиил даже не моргнул. Он всё ещё держал за руку дочь своего злейшего врага и брата по совместительству.       И это не могло не бросаться в глаза.       Брови Дина медленно поползли вверх, символизируя одолевающий его саспенс. Также от него не укрылась растерянность на грани смущения, что Ева попыталась утаить, опустив голову в пол. В ней не было того хаоса, той необузданной ярости, что разрушила половину дома. Стремительность их пришествия изъяла право подготовиться к разговору у всех его участников.       Сэм отложил фолианты и осторожно приблизился, будто боясь спугнуть дикого зверька.       — Ева, — его тон до противного мягкий, точно он говорит с ребёнком, — ты в порядке?       Девушка наконец решилась взглянуть на тех, с кем она уже подписалась сотрудничать. Теперь ей предстоит сообщить об этом им.       Заметив, как странно оба Винчестера смотрят на их с Кастиилом руки, сцепленные вместе, Ева тотчас же разорвала с ним контакт, делая чрезмерно резкий шаг в сторону, будто и сама не вникала, как это стряслось. Из-под подошвы кроссовок послышался хруст битого стекла.       — Эй, я ведь только собрал их! — посетовал Дин с видом искренней раздосадованности.       — Ева хочет что-то сказать вам, — докладывает Кастиил строго, требуя повышенной сфокусированности на деле.       Удивлённые, но не без настороженности, обезоруживающие взгляды братьев врезаются в Еву, лишая её последней возможности передумать.       «Ох, Кастиил, видит Бог, я тебя придушу!» — раздражённо фыркнула она в уме, но на возмущения уже не было времени.       — О, правда? — Сэм как мог демонстрировал доброжелательность. — И что же?       Глубокий вздох, вобравший в себя всю тяжесть лежавших на языке слов, как прощание с прежней жизнью.       — Я помогу вам. — Несмотря на колотящееся о рёбра, как птица в клетке, сердце, в её голосе нет ни дрожи, ни колебаний. — Остановить Люцифера.       Повисла тишина. Их лица в полной мере отражали процесс переваривания полученной информации.       Когда их, в конце концов, настиг смысл изречённого, Сэм не совладал с облегчённой улыбкой, а Дин оценивающе осмотрел Еву с макушки до пят, словно эксперт по антиквариату на аукционе.       — Что ж... Если ты не будешь устраивать нам маленький армагеддон всякий раз, когда тебе что-то не нравится, — усмешка Дина получилась почти естественной, — пожалуй, мы даже рады.