Акт I. Действие I.

      «И взову я, Сатана, Наследник Зарницы, к тому, кто чахнет под златом ржавых солнц.       Вставай, рыцарь в траурных латах, первый из квадриги, в чьих руках — булат, чьи слова — канат.       Восславь Судный День, ибо он — итог, будь же гласом трубным денницы гибели.       И будь же ты зол, будь свиреп и будь пылок.       Да узреют плебеи коня багряного, и шелом победный на Всаднике;       Пусть скакун твой топчет пики и пади, и да увязнет небо в погребальном звоне подков.       Иди, Война — клинок, что пил кровь царей; ода, что ляжет костьми Империй.       И отправи брата против брата, дабы несли кровавые реки вымпел раздора».

***

На следующий день...       — Мир рушится, а ты решила попрактиковаться в бюрократии, — прыснул Дин с усталой иронией на грани раздражения, проворачивая ключ в замке зажигания. — Не забудь показать справку из деканата Люциферу.       — Не слушай его, Ева, — пресёк Сэм бухтения брата, занимая место на переднем сиденье «Импалы» и бросая девушке ободряющий взгляд через плечо. — Ты поступаешь здраво. Совмещать учёбу и войну не получится.       — Конечно, Ева, Апокалипсис подождёт, пока ты подпишешь бумажки, ведь что может быть важнее? — не унимался Дин. — А то, не дай Бог, отчислят.       Автомобиль резко тронулся, транслируя недовольство водителя, который излишне грубо вдавил педаль газа в пол.       Ева старалась пропускать мимо ушей его язвительные комментарии по поводу просьбы подкинуть её до Уэйна, Небраска. Она не имела права взять и бесследно исчезнуть, не предупредив родителей и администрацию колледжа. Оформить академический отпуск и оповестить семью о своей бессрочной отлучке — всё, что она могла предпринять для сохранения в своей ополоумевшей жизни осколков порядка. Соорудить себе «подушку безопасности» на случай удачного разрешения конфликта с адом, на перспективу своего счастливого возвращения в рутину, поставить будни на паузу на время рагнарёка, пока ещё есть возможность — вероятно, абсурдное, но критически необходимое для её душевного спокойствия стремление.       Нырять с разбега в пыл бойни было бы не в её правилах.       Кроме того, чёткого плана действий у них так и не появилось. Ева не надеялась, что кто-нибудь выдаст ей инструкцию вроде «Как убить дьявола: руководство для чайников», но и лезть на рожон без конкретных целей смысла не находила.       Маршрут от Су-Фолса до Уэйна должен был занять около трёх часов. Ева прижалась лбом к нагревающемуся под полуденным солнцем стеклу и отрешённо наблюдала за сменяющими друг друга пейзажами.       Мимо проплывали бескрайние, выгоревшие за лето поля, тянущиеся золотистыми полосками обезвоженной травы к облакам в немом уповании на скорый дождь. Обочины окаймляли линии электропроводов, подобно путеводной нити, уходящей на много километров вперёд. Иногда попадались фермы — одинокие, с покосившимися амбарами, в окружении сонных коров и ржавых тракторов.       Трасса петляла среди покрытых жухлой растительностью холмов, а редкие деревья, высушенные постоянными ветрами, казались изнурёнными многолетней однообразностью сторожами этой земли, безгласными, но закалёнными. Населённые пункты, погрязшие в пыльной дымке, рябили выцветшими до неразличимости придорожными указателями, трущобными мотелями и закусочными с вяло мигающими неоновыми вывесками.       Монотонный гул колёс убаюкивал, но мысли девушки не затихали. Она думала о том, что ждёт её в обозримом будущем. Обо всём, что она собиралась оставить позади — дом, близкие, учёба, обыденность, в которой худшее, что могло приключиться — это не сдать экзамен или опоздать на свидание.       Теперь это ощущалось таким далёким и искусственным, словно нелепый сон, позабытый наполовину сразу после пробуждения. Отныне рядом с ней — люди, с которыми её связала судьба. Или проклятие. И Ева между ними — точно непрошеная гостья, беспардонно вломившаяся в чужую историю.       Что потом? Нескончаемые погони, фантастические баталии, кровь и страх? Что вообще такое эта так называемая война? Как подготовиться к схватке с тем, с чем ни разу не сталкивалась? С тем, что считала мифом..? Да и едва ли это осуществимо, учитывая, что тёмная ипостась Евы без устали штурмует свою соседку по телу, противно карябая хрупкую перегородку между ними и нашёптывая гадости в предвкушении, когда же та вновь откроется под натиском тревоги или гнева. И Ева нисколько не уверена, что у неё хватит мужества на ещё одно «изгнание». А стратегия держать эмоции в узде во избежание образования брешей в защите не воспринимается как очень уж надёжная, исходя из того, какой неуравновешенной её сделала сила. Так или иначе, альтернатив всё равно нет.       «Так и живут охотники?» — уточнила Ева сама у себя, сочувственно покосившись в сторону братьев. — «Без уверенности, без завтра. Просто катятся с горки на авто с неисправными тормозами, объезжая ямки и ухабы, пока дорога не кончится. И во имя чего?»       Винчестеры...       Кто они? Доблестные рыцари или отбитые наглухо психи, позабывшие, что значит жить ради себя? Почему именно они спасают мир? Неужели больше некому?       Они ведь вроде не титаны, не полубоги, не супермены. Двое упрямцев, потерявшие родных, многих друзей и мечты о счастливом финале, судя по тем немногочисленным сведениям, коими располагала Ева из их поверхностных рассказов о себе. Они ссылаются на продолжение семейного «бизнеса», только вот накой чёрт, если семьи уже нет?       С этого ракурса их ревностный героизм видится Еве не подвигом, а формой зависимости. Некуда идти, нечего терять...       Может, за уйму лет непрерывного истребления гадов они настолько к этому прикипели, что уже не могут остановиться? Их экзистенции так тесно сплелись с ремеслом, что уже не разобрать, где что. Или же всё до безумия непоэтично: они спасают не человечество, а себя — до изнурения гоняются за нежитью, чтобы набить опустевшие души хоть чем-то. Они будто давно переступили черту, за которой смысл растворяется, и идут уже не из веры, а из привычки. Без этой извечной борьбы они бы рассыпались в пыль.       За окном мелькнул знак, информирующий проезжих об их прибытии на территорию муниципалитета Вермиллион, что в 50-ти милях от Уэйна. Параллельно этому пустой и крайне оскорблённый этим желудок Евы отважился наконец экспонировать данное вопиющее в свой адрес разгильдяйство на всеобщее обозрение. Так сказать, вынес вопрос во всеуслышание протяжным и заунывным урчанием, которое невозможно было проигнорировать. Девушка смущённо вжалась в кресло, как если бы это могло прибавить ей незаметности и уберечь от нежелательного внимания, но Сэм уже обернулся к ней и озабоченно поинтересовался:       — Ты голодна?       Обвинять в ошибке неоспоримый индикатор голода было бы иррационально. Парни и так уже догадались, а отвержение еды со сноской на отсутствие аппетита только обострило бы неудобства.       — Есть немного, — призналась она негромко, сконфуженно опуская взгляд.       Ева не привыкла испытывать неловкость за базовую биологическую потребность организма в питании, но сейчас, может, из-за негодований Дина относительно алогичного рейса, на который она его вынудила, а может, и вследствие смехотворности сего казуса на фоне глобальности их проблем, ей не хотелось делать на этом акцент.       — Да, я бы тоже не отказался от пары-тройки смачных чизбургеров, — вдруг вдохновенно сообщил Дин, и девушка не без доли обиды отметила для себя, что даже о бургерах он отзывается уважительнее, нежели о ней. — Если мы задержимся на полчаса, ты успеешь в свою шарашку? — При обращении к ней его тон вернул себе прагматичную строгость. Пора бы уже адаптироваться.       Припарковав «детку» у сподручно пристроившегося по ходу их движения по Запад-Черри-стрит фастфудного ресторанчика, Дин, влекомый ароматами жареного мяса и картошки, заполонившими всю улицу, первым покинул авто, а Сэм и Ева — следом.       Изнутри забегаловка представала такой же шаблонной и заурядной, как сотни других на американских шоссе: облупившиеся рекламные таблички; запах масла, подгоревших булок, растворимого кофе и безнадёги; аляповатые клетчатые скатерти, испещрённые въевшимися пятнами; воздух — студенистый и липкий от смеси жира и сладкого сиропа. Заливающие кафе желтоватым светом тусклые лампы под пластиковыми плафонами создавали иллюзию блёклости, как на старом снимке. Пол покрыт потёртым линолеумом с имитацией паркета, местами выщербленным, а по стенам волочились ряды засаленных постеров — довольные семьи с бургерами и сэндвичами, детские рисунки яичниц с беконом и полинявшие «новые комбо».       За стойкой скучала экстравагантная женщина лет тридцати в синей форме и с бейджиком, на котором уже не разобрать имени. Она вульгарно щёлкала жвачкой, листая журнал о высокой моде, и даже не пробовала скрыть равнодушие, пока Сэм вежливо диктовал ей свой заказ. Он ещё не закончил, как был перебит ярым энтузиазмом брата, который в царящей здесь атмосфере антисанитарии и гастрита разделять было трудно:       — И яблочный пирог, пожалуйста.       Ева обосновалась в углу, прямо под натужно гудящим допотопным кондиционером, из последних сил борющимся с адгезионной духотой. Дин плюхнулся напротив, небрежно водрузив поднос на стол, и расслабленно развалился на диване, будто у себя дома. Сэм же сел прямо перед окном, и ему с сиденьем повезло меньше всех — слишком низкий для рослого мужчины стульчик с ходящими ходуном ножками и скрипучей спинкой придавал Сэму, еле-еле на нём умостившемуся, анекдотичную несуразность.       Дин торопливо вызволил свой бургер из обёртки и самозабвенно протянул:       — Ну привет, симпатяга, — после чего без сожалений отправил его себе в рот.       Впервые Ева видела его таким весёлым. Кто бы мог подумать, что шифр к сердцу этого грозного и сурового охотника на нечисть прячется где-то между присыпанных кунжутом булок и комком говяжьего фарша. Ей даже стало не по себе от того азарта, коим сияли его глаза в процессе поглощения этой высокоуглеводной бомбы.       Сэм, в свою очередь, инертно жевал сэндвич с индейкой, не выказывая признаков удовольствия, ровно как и отвращения. Для него этот бесхитростный бутерброд был не более, чем просто способом быстро удовлетворить надобность в пище.       «Хотя бы тараканы по столу не бегают, и на том спасибо,» — мысленно подбодрила себя Ева, неохотно и оттого по-дурацки кропотливо разворачивая свой обед.       Она принялась недоверчиво разглядывать бургер, словно он был её злейшим врагом. Сей шедевр уличной кухни больше напоминал случайный набор ингредиентов. Хлеб вымок от соуса, салат завял, а удручающая наружность котлеты производила впечатление, будто её пожарили на двигателе грузовика.       Девушка не выражала брезгливости публично, однако по её сосредоточенной физиономии всё было ясно, как день. Дин, умиротворённый, как человек, только что оставивший от чудища пострашнее демона жалкую пригоршню крошек, поднёс к губам картонный стаканчик с колой и, прежде чем отпить, усмехнулся:       — Что, принцесса ада предпочитает фуа-гра?       Ева оторвалась от бургера, драматично медленно поднимая на него обречённый взгляд.       — Это.. это несъедобно.       — Да брось, — отмахнулся он. — Белки, жиры, углеводы — то, что доктор прописал. — Он сделал несколько глотков своего напитка и продолжил со знанием дела. — И, кстати, лучшей придорожной еды в ближайших трёх штатах ты не найдёшь. Я проверял.       — Судя по виду, ты проверял на кошках, — сухо парировала Ева, упаковывая этот кулинарный триумф обратно с плохо скрываемым облегчением. В действительности даже бродячих животных кормить чем-то такого рода трактовалось ей как кощунство.       Сэм тихо хмыкнул.       — Может, не стоило заказывать «Тройного монстра делюкс», Дин? Не всем дано оценить его.. сложный букет.       — Эй, — возмутился Дин, — этот «монстр» спасал мне жизнь больше раз, чем ты, Сэмми.       Ева утомлённо воздала очи к потолку, скрещивая руки на груди и сокрушённо откидываясь на спинку дивана.       — Да-а, с таким настроем ты с голоду помрёшь раньше, чем мы доберёмся до Уэйна, — констатировал Дин карикатурно, допил остатки газировки и гордо поставил пустой стакан на поднос.       Девушка совсем погрустнела.       — Ева, — участливо позвал её Сэм, — если хочешь, возьми мой. — Он кивнул в сторону второго сэндвича, который ещё не успел распечатать.       Жгучий стыд ударил по затылку едва ли не больнее, чем печальный видок хвалёного «монстра». Обрекать Сэма на сражение с этой холестериновой бляшкой было бы без преувеличения подло. Кроме шуток, он этого не заслужил. Но неугомонный желудок, горько напевающий скорбные песни, обделил её правом выбора.       «Сэм, ты — мой герой!» — восславила его девушка про себя, увековечивая в памяти его подвиг. Впрочем, вслух она произнесла лишь сдержанное:       — Спасибо.       Кондиционер над головой затарахтел громче, пыхтел и чихал, будто захлёбывался. Мерклые лампочки забрезжили, клочьями выплёвывая свет. Продавщица вдруг оторвалась от журнала и уставилась куда-то в пространство, как если бы забыла, где находится, а блаженный джентльмен, что вышел из уборной, ампутировал телефон от уха, прислушиваясь к чему-то извне.       И только Ева потянулась к вожделенному бутерброду с индейкой — одинокому лучику здоровья и вкуса в этом прелом свинарнике, как женщина, доселе мирно посиживающая в соседнем ряду в компании двух малолетних мальчишек, уминающих ванильное мороженое за обе щёки, обмякла и съехала со стула.       Ложки со звоном покатились из детских рук.       Её тут же обступили небезразличные посетители, наперебой разглагольствуя о вреде стрит-фудов и вкупе с этим стараясь привести пострадавшую в чувство.       — Сердце, наверное, — выдохнул кто-то у стойки.       Сэм вопросительно взглянул на брата, но тот лишь пожал плечами. Единичный несчастный случай, от подобного не застрахован никто, и с твёрдым осознанием этой прозаичности ни Дин, ни Сэм не тронулись с мест.       Так происшествие и кануло бы в лету, не удостоившись и грамма интереса Винчестеров, если бы вдогонку к нему не стряслось идентичное: хилый парнишка в бейсболке, вертевшийся у кассы, припал к ней лицом, точно пьяный, а после омертвело сполз по прилавку вниз, на пол, зацепив безвольной кистью стаканчик с кофе, который только что приобрёл. Чёрная лужа распростёрлась у ног кассирши.       — Что за чёрт?.. — пробормотал Дин, вскакивая.       Совпадение? Маловероятно. В хлеву переполох, и это, очевидно, не досадное стечение обстоятельств.       Бдительные охотники синхронно нахмурились, Сэм также поднялся, запуская режим повышенной боевой готовности.       По закусочной пронёсся тревожный ропот. Один за другим клиенты начинали шататься, хватаясь за что придётся. Брошенные без присмотра дети испуганно заскулили в преддверии зычных рыданий. Ба-бах — грохот посуды в области входа и чей-то короткий вскрик. Полная дама в возрасте вырубилась прямо на ходу.       Ева оцепенела. Изображение будто раздробилось на комплектующие, каждый искажённый страхом лик — как отдельный фрагмент общего пазла. И только изучив их порознь, конвульсивный разум девушки выдвинул титульные смутные догадки.       — Стойте, — сказала она тише, чем планировала, но Винчестеры обернулись мгновенно.       — Что ещё? — нервно подхлестнул её Дин, но Ева уже не слышала.       Всё происходило словно в замедленной съёмке: женщина, ещё минуту назад ожившая после обморока, снова рухнула в объятия линолеума; парень у кассы лежал неподвижно, лицом вниз, без признаков жизни; у дверей подросток держался за горло, захлёбываясь истошным кашлем; люди спотыкались, падали друг на друга, как домино.       Охотники ждали ответа, насилу преодолевая порывы мчаться на помощь страждущим, а Ева всё молчала, парализованная гулким сердцебиением, отдающим в виски, и онемевшая от тошнотворного сгустка прозрения, что застрял в глотке.       «— Например, твоя подруга.. Лея. Как она? — продолжал нагнетать демон, сгущая краски до состояния невнятной серой массы.       — Она.. — Ева поперхнулась. — Она больна. Но это не...       — Это ты, Ева. Твоя аура настолько плотная и увесистая, что она стихийно подавляет всех вокруг. — Пясти мужчины нырнули в карманы брюк, придавая ему идентичность с начальником преуспевающей фирмы. — Советую тебе сузить свой круг общения только до сильных духом людей. Если не вычеркнуть людей вовсе.       Это объяснило бы то, почему Лее не помогали никакие лекарства. И, возможно, почему студенты из соседствующих с ними комнат тоже постепенно перенимали её недомогание. Лея провела в непосредственной близости с Евой слишком много времени, что могло быть критично или даже фатально.       — Расслабься, милая, это обратимо, — врезалось в мыслительный поток слащавое, но обнадёживающее убеждение. — Она поправится. Если будешь держаться от неё подальше и перестанешь её отравлять».       Всё сходится.       Звуки деформировались, как под толщей холодной воды, а картинки зажигались вереницей, словно вспышки фотоаппарата: Лея, бледная, осунувшаяся, не прекращающая надрывно кашлять; соседи по общежитию, что жаловались на слабость; надменный чёрноглазый ублюдок, рекомендующий Еве избирательнее выстраивать социум подле себя.       С каждой новой секундой всё становилось очевиднее. Это не случайность, не чума, не дурной рок и не бред сумасшедшего. Все, кто был рядом с ней, приговорены мучиться до тех пор, пока ресурсы их тел не истощатся полностью. Она — живой эпицентр, непрерывно генерирующий смертельный яд. И чем дольше его влияние, тем неутешительнее последствия.       Ужас хлынул по венам ледяным цунами. Демон не лгал. Её сила — не дар, а наказание за грехи её безответственного папаши, независимо просачивающееся изнутри наружу радиоактивной эманацией.       — Это, похоже, я.. — Её слова почти утонули в массовой суматохе, обуявшей забегаловку.       — Чего?! — в унисон выпалили потрясённые охотники.       — Я не специально, — всё также еле слышно пролепетала она, отрываясь от дивана с растерянно снующими по помещению глазами. — Вы пока.. помогите, кому сможете, а я... — Сбивчивое дыхание мешало доступно организовывать речь. — ...я подожду в машине.       Она, не дав им возразить, сгребла в охапку завёрнутый в крафтовую бумагу сэндвич и стакан с напитком и опрометью выбежала прочь.       Ева влетела в салон как ошпаренная — запрыгнула на место водителя, не разбирая направлений, просто распахнула первую попавшуюся дверь, а затем без задней мысли захлопнула, как если бы автомобиль мог спрятать её от остального коварного мира. «Импалу» окутал похоронный, могильный покой конфронтационно хаосу, который она с позором покинула.       Девушка сидела неестественно прямо, как под дулом пистолета, устремив распахнутый в замешательстве взгляд куда-то вдаль и прижимая к груди злополучный сэндвич, будто ребёнок — любимую игрушку, не в состоянии пошевелиться.       Сколько прошло времени? Минут пятнадцать, меньше?       Прецедент с Леей занял несколько дней, прежде чем ту отправили в больницу. Всё начиналось с ерундового кашля, но потом — она не вставала с кровати.       Тогда яд распространялся не так прытко, поступательно усугубляя симптомы, как таблетка снотворного активизирует действующее вещество по мере рассасывания. Сейчас же — десяток людей повалился, как скошенные соломинки, всего за четверть часа.       Откуда такой семимильный скачок развития? Уж не присутствие ли рядом матёрых охотников стимулирует суверенную тьму в недрах девушки энергичнее защищаться?       Конструктивный довод. Только вот не похоже, чтобы самочувствие Винчестеров хоть сколько-нибудь ухудшилось на контрасте с посторонней толпой народа из бургерной.       — Сильные духом, значит? — процитировала Ева шёпотом аргумент демона.       Внезапно — смех. Гадкий, лязгающий хохот, отражающийся от костных покровов в полости черепа, побуждающий височные доли вибрировать от мезомерии. Дьявольскую сущность устраивал итог проделанной работы.       — Замолчи, — процедила Ева сквозь зубы, обращаясь к чужому голосу в собственной голове.       Она опять на пределе. Внештатный эксцесс, заставший её врасплох самым непредсказуемым образом, успешно дестабилизировал эквилибриум, а адская сучка только этого и алкала. Нельзя идти у неё на поводу.       — Спокойно, — после нескольких глубоких вздохов медитативно выговорила девушка. — Всё. Под. Контролем.       Поразительно, но это подействовало. Доппельгангерша по-змеиному зашипела и уползла обратно в свой мнимый каземат.       — Отлично. — Ева одобрительно улыбнулась сама себе, вместе с тем опуская наконец напряжённые плечи и обнаруживая в своих руках доблестно пожертвованный ей младшим Винчестером сэндвич. Она тихо похихикала над своей же рассеянностью и, не видя больше предлогов откладывать трапезу, принялась разворачивать угощение, стиснув стаканчик с газировкой между коленей, чтобы ненароком не опрокинуть его.       И вот, когда заветный бутерброд уже оказался напротив голодного рта без права на помилование, Ева вновь отсрочила «казнь».       — Ну, не есть же в тишине, — подметила она шутливо, — посмотрим, что у них тут имеется..       Девушка смело открыла бардачок. И едва не обронила челюсть от удивления. В нём отыскалось не просто бытовое собрание ненужных мелочей, которые мужчины обычно бросают в отсек для хранения и навсегда забывают, а настоящий музей эпохи рок-н-ролла: непочатая коллекция кассет с альбомами культовых групп. Для неё это было сродни сундуку с сокровищами.       — Какая удача, — усмехнулась она, вытаскивая одну из кассет. Guns N’ Roses — Appetite for Destruction. — В самый раз.       Ева с видом победителя, не колеблясь ни секунды, отправила добычу в проигрыватель.       Атмосфера в «Импале» изменилась с первыми аккордами. Казалось, даже сама машина сорвала выдрессированную маску угрюмости и искренне наслаждалась бравой мелодией.       Ева просияла радостью, всецело отдаваясь гегемонии знакомых мотивов и окончательно развеяв волнения. Она устроилась поудобнее, с удовольствием потягивая из трубочки колу, а затем — кусая остывший сэндвич.       Теперь она не ощущала себя одинокой даже в пустом авто. Наоборот, обожаемая музыка трансформировала салон в её персональное убежище, где она могла, пусть и ненадолго, побыть сама собой. Рок — её стихия, и она растворилась в нём без остатка, отдыхая разумом и телом от неиссякающих сверхъестественных напастей.       Она повернула регулятор громкости на максимум, и в сознании не осталось места заботам.       Винчестеры, убедившись, что после ухода их маленькой белокурой катастрофы все пострадавшие получили помощь и вернулись в норму, попрощавшись с сотрудниками фастфуда, в компании которых они провели последние полчаса, порядочно уставшие от исполнения обязанностей докторов, любезно подкинутых им Евой, направлялись к парковке.       — В следующий раз пускай сама расхлёбывает кашу, которую заварила! — Горячие возмущения срывались с уст Дина одно за другим. — Мы не обязаны спасать каждого, кого она «не специально» покалечит.       — Это не её вина. — Сэм, как всегда, старался найти в ситуации положительные качества. — В конце концов, никто не умер.       — Да, благодаря нам! — Дин ткнул себя в грудь указательным пальцем.       — Ты ведь сам знаешь, у неё сложности с самоконтролем. — Тон Сэма был спокоен, почти беспечен, словно он только что вышел из сауны, а не из гущи немощных обжор.       — Надеюсь, в будущем она хотя бы предупредит нас, когда решит устроить в придорожном кафе концлагерь!       — Дин..       — Не знаю как ты, Сэмми, но я не фанат сердечно-лёгочной реанимации. — Со всей страстью пустившись в негодования, он не сразу принял во внимание воззвания младшего Винчестера.       — Дин. — Сэм резко остановился и преградил брату путь рукой. — Гляди-ка.       Дин, сморщив лоб, посмотрел-таки туда, куда просил Сэм, прерывая поток пламенных протестов. Парень обескураженно замер, не в силах сказать и слова под впечатлением сего зрелища.       На водительском кресле «детки» учинился натуральный рок-концерт: девушка-нефилим, выкрутив звук до предела и совершенно не замечая ничего вокруг, пела во весь голос "Think About You", увлечённо пританцовывая и качая головой в такт, периодически смачивая горло колой. Сэндвич, по всей видимости, она уже прикончила, и теперь от всей затравленной демоническими кознями души развлекалась под хэви-метал.       Дин был готов к чему угодно — к чудищам, к погоням, к мордобою, даже к смерти. Однако этот театр одного актёра с дочерью Сатаны в главной роли, разворачивающийся в его машине, за его рулём, под его музыку, буквально выбил его из колеи.       Первая реакция — чистый инстинкт. Ревность. В его жизненной философии место водителя — святое, личная территория, запретная зона для чужаков.       Он уже было вскипел, намереваясь выдать очередную колкость, но тут же осёкся. Условные оборонительные рефлексы дали сбой. Вместо гнева его настигло иное, странное чувство — редкая для него солидарность.       Он наблюдал за ней с мальчишеской нерешительностью, и, возможно, сам того не улавливая, невольно залюбовался.       Она не переживает, что её кто-то увидит, поёт самоотверженно и непринуждённо настолько, насколько позволяют связки. Братьям словно удалось краем глаза заглянуть за кулисы, куда ускользает настоящая Ева, едва завидев на горизонте охотников, выгоняя на сцену синтетического дублёра с завизированным списком реплик.       Так вот какая она вне прожекторов Апокалипсиса — живая, не измождённая, не напуганная. Молодая девчонка двадцати лет отроду, которая на миг вырвалась из кошмара, коим обернулось её существование.       Дин созерцает, как солнце через лобовое стекло играет с её волосами, как картинно алеют фарфоровые щёки, как она, прикрыв веки, кивает в ритм композиции, как сахарные губы трогает экстатическая улыбка, как она вскидывает руки, дёргая струны воображаемой гитары — и впервые за долгое время его не тянет на сарказм.       А он уже было думал, что разучился прельщаться. Отнюдь. Всего лишь рецепторы притупились исходя из визуальной просвещённости. Дин Винчестер — не ценитель эстетики в нюансах, его так легко не пронять. Кто бы предположил, что это столь технично получится у адской наследницы, да ещё и неумышленно?       Guns N’ Roses, чёрт возьми. У девчонки вкус.       Мужчина поспешно опустил взгляд, будто стал свидетелем чего-то не вполне приличного. Или забеспокоился, что кто-нибудь — даже Сэм — распознает, что он на неё пялится.       Однако, как бы он ни отбивался, не отшучивался, не увиливал — от себя не убежишь. Принятие того, что перед ним не «ходячая граната» и не «спасательный круг человечества», а обыкновенная девушка, заложница ситуации, родившаяся не в том теле, не в то время, прочно закрепилось на подкорке, вопреки тирании недоверия. Девушка, которая ещё не утратила веру в лучшее и рьяно пытающаяся сберечь хоть крупицу себя — ту, человеческую — посреди кромешной чертовщины, сейчас сидит в его машине, за его рулём, отрываясь под его музыку.       — Кажется, я очарован, — в беспамятстве ляпнул Дин, и только погодя понял, что сморозил.       Он наскоком встретился глазами с братом. Сэм исследовал его словоохотливую мимику без явной насмешки, но с подозрительно крамольной полуулыбкой.       — Кхм.. — Старший Винчестер прочистил глотку, словно рассчитывая этим затолкать назад прорвавшуюся сквозь бетонную толщу цинизма сентиментальность. — То есть.. — Он подбоченился, поджимая нижнюю губу и порицательно щурясь, в желании как можно скорее откреститься от спонтанной экспрессии. — Вот бессовестная! Мы там с припадочными возимся, а она тут кутит!       Сэм со скрипом воздержался от ехидства, лишь снисходительно хлопнув брата по плечу в знак согласия. Правда, с чем именно он соглашался, интерпретировать недвусмысленно было невозможно.       — Ладно тебе, зануда. — Парень блеснул озорством во все зубы. — Всем нам порой необходимо выпускать пар. — Он перенаправил взгляд с Дина на Еву. — Но такого, честно сказать, и я не ожидал.       — Ну, хоть музыка неплохая, — покровительственно утвердил Дин, всё ещё тщась казаться жёстче, чем он есть.       Сэм же, в отличие от Дина, не утаивал искры эмпатии, которые интерлюдия Евы взбудоражила едва ли не до кондиции фейерверка. Следя, как красивая девушка в расцвете сил подпевает Экслу Роузу, кой своим легендарным «sha-na-na-na-na-na-na, knees, knees» уже здорово его подбешивал, как она постукивает кончиками пальцев по рулю в темпе ударных, Сэм, как под гипнозом, переносится туда, где нет демонов, крови, судьбы и армагеддона. Где он — не охотник, отдавший семейному делу большую часть жизни, а на ней не громоздится клеймом Люциферов сигил.       По атлетичному телу разошлась тёплая, приятная истома. И быстро сгинула в угрызениях совести, что презренно влачились за ним с того самого дня, когда она дрожала, впечатываясь в стул, под мрачностью его собственного голоса, который он тогда не узнавал.       Он уразумел уже бесповоротно: весёлая Ева нравится ему несоизмеримо больше, нежели сломленная. Это постижение породило собой тихое, но твёрдое чувство — тягу оградить её от всех, кто дерзнёт причинить ей боль, будь то человек, монстр или она сама. Сэм не промолчит, не предаст своих же постулатов, не спишет жестокость на необходимость. Никакого страха по его вине, никакого «так было нужно». Ни брат, ни он сам не посмеют впредь обходиться с ней, как с механической угрозой.       Он не допустит.       Он будет охранять её покой, пока она сама не попросит обратного.       — У-у-у, it was the best time i can reme-e-ember, — вторила Ева вокалисту, уверенно беря все ноты. — У-у-у, and the love we shared, lovin' that'll last fore-ever. I think about you-u, honey, all the time, my heart says, «Yes». А!       Надутое лицо Дина, всплывшее за окном, заставило девушку подпрыгнуть от неожиданности. Она коротко взвизгнула, хватаясь за сердце, а после безотлагательно убавила звук.       Далее она впопыхах ухватилась за рукоятку стеклоподъёмника на внутренней стороне двери, и, пока стекло опускалось с убийственной нерасторопностью, словно издеваясь, истерично перебирала в голове варианты оправданий своей маленькой несанкционированной вечеринки.       И вот, когда ей всё же пришлось столкнуться с лоснящимися изумрудным упрёком глазами любителя пирогов и чёрного юмора, она не придумала ничего лучше, чем:       — Что-то вы долго.       От такого даже Дин выпал в осадок. Он проморгался, складывая сумбурную лавину мыслей в кучу, и спустя несколько секунд, сфабриковав достойную его гонора отповедь, облокотился о дверь, чуть подавшись в образовавшийся проём, и, смерив Еву императивной лукавинкой, произнёс:       — Это моё место, рок-звезда.       Со стороны, для некомпетентных прохожих, это, должно быть, читалось как нечто в порядке вещей. Для Сэма же — донельзя уморительно.       Притом, что Ева без разрешения приютилась на «частной собственности», она ещё и, вместо того, чтобы незамедлительно её освободить под щетинистым напором хозяина, выставила его горемыкой, который не может попасть в свою же машину, пока узурпаторша не сообразит ретироваться.       Смекнув, что преступила порог легитимности, Ева, вымучив из себя раскаивающуюся улыбку, привела в действие систему открывания двери через нажатие на рычажок. Охотник попятился, а девушка выбралась из «Импалы», предусмотрительно прихватив с собой опустевший стаканчик и смятый фантик из-под сэндвича.       Дин, не мешкая, воссел на унаследованный от отца трон, попутно реставрируя своё в коллективе лидерство и власть над ситуацией.       Когда пилот занял свою законную позицию у штурвала, Ева и Сэм, всё ещё находясь снаружи, посмотрели друг на друга поверх автомобильной крыши, с противоположных её бортов. Откровенная потеха в отзыв формализму родственника, в которой взмыли щёки младшего Винчестера, поспособствовала проказливому смешку, что обронила девушка наперекор взыгравшему смущению и прогнозам намечающихся нотаций.       — Чего застыли, как истуканы? — пришпорил их Дин, заводя мотор. — По коням, или уеду без вас!       Испытывать его предостережение на подлинность никто не стал. Спроворив марш-бросок до близлежащего мусорного контейнера и обратно, избавившись от пережитков «банкета», Ева, как самочка сайгака, в один рывок приземлилась по центру заднего сиденья и, сцепив в замок пальцы на сведённых вместе коленях — само целомудрие, — снарядилась к предстоящему странствию.       Но Дин, сам же распорядившись к отбытию, отчего-то пролонгировал выезд.       Ева осторожно, чтобы не обнародовать вовлечённости, покосилась в зеркало над лобовым стеклом. Мужчина, всё так же насупленный, растерявший свойственное ему гусарство, беспредметно вперился в приборную панель. Было понятно, что он ведёт ярый внутренний спор, только источник — не её ребячество, а что-то в разы серьёзнее.       К счастью, он почти сразу внёс в свою проволочку ясность.       — Ты не передумала? — Попытка Евы украдкой шпионить за ним провалилась, когда он, словно почувствовав на себе призрачное касание чужого любопытства, поднял потемневший в неопределённости взор на зеркало. Это было почти то же самое, что и линейная зрительная коммуникация, пусть и в отражении, и Еве потребовалось поднапрячь самообладание, чтобы не разорвать её. — Ехать в Уэйн, — добавил Дин конкретики.       Он сосредоточенно ждёт ответа, будто гонщик на старте — взмаха флагом грид-гёрл, как если бы он действительно мог изменить траекторию его расчётов. Разумеется, и ежу понятно, что вколачивает гвозди опасений в эту и без того сумасбродную операцию. Аура Евы гасит всех без разбора, причём очень быстро. Не трудно представить, какой исход может иметь её визит в кампус, полный ничего не подозревающей молодёжи, едва достигших совершеннолетия тинейджеров и пожилых преподавателей в условиях пониженной бдительности.       По-видимому, все трое симультанно озадачились одной и той же дилеммой.       — Нет. — Ева отрицательно махнула головой, не отводя взгляда от зеркала.       Если не сейчас, то когда? Дальше всё будет становиться только хуже. Неважно, как она будет выкладываться, чтобы угомонить строптивый сумрак, что шёл бонусом к бессмертию, рано или поздно кто-нибудь пострадает уже неизлечимо, даже если она этого не желает.       Но почему тогда, по какому странному и безумному мотиву она не может отречься от этой неоправданной инициативы? Не может всё бросить, вдохнуть поглубже и сказать: «Плевать на колледж, едем кромсать демонов!» Затеряться, уйти в тень под ручку с двумя красавцами..       Потому что этот долбаный академ — символ того, что, хотя бы в таком пустяковом на фоне конца света притязании, она принимает это решение самостоятельно. Слепленная из ошмётков воли эмблема, дарующая убеждённость, что дирижёрская палочка и платформа в партере — всё ещё за ней. Это её полномочный выбор, её прерогатива, крошечный акт сопротивления неразберихе, что теперь начальствует не только снаружи, но и внутри.       Дин молча кивнул. Зелёные глаза в зеркале заднего вида задерживаются на ней ещё на мгновение. И, прежде чем устремиться вперёд и отдать швартовы, Ева успела различить в них нечто, чего не было раньше.       Не то, чтобы он покорно смирился с её резолюцией. Однако, он не рыпался её отговаривать. Этот зачаток уважения, который она уже и не надеялась извлечь из вечно холодного, едкого скептицизма Дина в отношении её адских корней, каким-то неисповедимым образом проклюнулся сквозь дремучий терновник.       Конечно, он ни за что ей об этом не скажет. Слова не нужны, когда есть поступки.       Винчестер резко сдал назад, выкручивая руль до отказа, и, перед тем, как покинуть парковку, отпустил в завершение ироничную ремарку:       — Как скажешь, подруга. И, да, пообещай никого не убивать, идёт?       Он вращает регулятор громкости вправо, и салон «Импалы» утопает в динамичном ритме старого доброго рока, а вместе с ним и все недомолвки вдруг лишаются былой актуальности.

***

      Дом Бобби Сингера довлел дидактической тишиной, какую обычно можно встретить в театре перед началом спектакля или на научном конгрессе. Час клонился к вечеру, солнце ещё не полностью уползло за горизонт, однако его лучей уже было недостаточно для комфортного чтения.       Редкие потрескивания старосветской лампы и шелест переворачиваемых страниц утрировали схожесть сформировавшейся в кабинете, плавно перетекающем в гостиную, обстановки с библиотечными залами, где хлопотливые зубрилы корпят, пуская слюни, над докладами и рефератами. В воздухе кружили облачка пыли и реяло интригующим ароматом античности с отзвуками горелой древесины, наверное, от сажи, из которой праотцы изготавливали чернила.       За столом, едва не погребённый заживо под кипами разномастных томов и свитков, сидел Бобби, ссутулясь над пожелтевшими, местами изъеденными паразитами листами. Очки, что он никогда не надевал прилюдно, съехали на кончик носа, губы бесшумно шевелились, дублируя древнееврейские трюизмы.       Расшифровывать намалёванные криворукими писаками ещё до изобретения типографии архаичные загогулины — процесс отнюдь не бесхитростный, но у Бобби уже был схожий опыт перевода, а с интернетом и с распухшим от закладок универсальным словарём вымерших языков ханаанейской группы работа спорилась ещё охотнее.       Где Кастиил раздобыл эти прототипы набожных суеверий — неизвестно. Уникальный дизайн и стиль письма некоторых изделий наталкивал на занимательные гипотезы. Он будто ограбил закрытые для публики реставрационные репозитории иудейского храма.       Представляя Каса в статусе крылатого воришки, в балаклаве и с начинёнными отмычками карманами, крадущимся на полусогнутых по извилистым коридорчикам и старающимся не попасть в объективы камер слежения, Бобби не смог сдержать тихого смешка. Конечно, с талантами ангелов к телепортации всё это не более, чем гротескные фантазии, игры воображения, нахлебавшегося апокрифичной тарабарщины.       Бобби провёл ладонью по помятой щеке, сделал щедрый глоток виски из орнаментированной алюминиевой фляжки, с усилием сосредоточился и снова уткнулся в манускрипт.       — Чёрт бы побрал, — пробормотал он, впериваясь в строчки, где расплывчатые фразы переплетались друг с другом, как ванты на парусных судах. — «Нефилимы — соплодия порочных страстей небес и камня, богохульные полукровки, чьё рождение Бог нарекает святотатством...» Что, правда? Я это и без тебя знал, дубина!       Мужчина откинулся на спинку кресла, безотрадно выдыхая. Всё, что удавалось выяснить, сводилось к мифам, преданиям и запутанным притчам — ни слова о том, что делать, если этот миф ходит, дышит, смотрит тебе в глаза и разносит в щепки твоё жилище.       Шершавые пальцы сердито стиснули край книги.       — Хоть бы строчечку накалякали о том, как с ними сладить. Ради приличия, — произнёс Бобби сиповатым шёпотом.       Сквозь щели в деревянных окнах сочились отблески морковно-рыжего заката, разукрашивая груды дряхлой макулатуры фантасмагоричной мозаикой. Само помещение, подобно волокнистой люфе, пропитывалось неуловимой реверберацией древних заветов, переданных через века будущим поколениям без превратных надежд на то, что они когда-либо будут прочитаны.       Но Бобби было плевать на их раритетность и ценность. В его охотничьей перцепции они классифицировались лишь как сборники потенциально полезной для него информации, а не как достояние предков.       Очередной проштудированный талмуд обернулся напрасной тратой времени и виски. Седеющий охотник с грохотом захлопнул рукопись, без сожалений отправил её в стопку к уже отбракованным соплеменникам и, не глядя, потянулся за следующим по порядку образцом культурного наследия.       Едва уже было отчаявшийся Бобби коснулся переплёта, по его унылой, морщинистой физиономии прогарцевала рябь. Нехорошие предчувствия скользкими бородавчатыми жабами застрекотали где-то в области печёнки. Он, прислушиваясь к рекомендациям егозы-интуиции, медленно и аккуратно пододвинул к себе фолиант. Брови его сместились к переносице, на лбу заиграла пронырливая бороздка, а глаза посерели в проницательном прищуре.       Это было нечто феноменально выдающееся за рамки ординарности: помимо недюжинной габаритности, книга отличалась странной чистотой и свежестью, в то время как другие были покрыты слоями бурого налёта. Она казалась совсем новой, ни пятен, ни вмятинок. Обложка — бездонно-глубокого чёрного цвета, не глянцевая, не матовая, а словно впитывающая в себя свет, хаотично испещрённая паутинкой тонких рубиновых прожилок, напоминающей сеть капилляров. На ощупь — кожа, гладкая и прохладная. Углы окаймлены металлом сложного серебряного оттенка, отдающего синевой, с разных ракурсов — в разной степени. Переплёт кричал выгравированными на нём платиновыми символами, не идущими ни в какое сравнение с человеческими, вспыхивающими под падающим солнцем слабым внутренним огнём, точно тлеющие угли, присыпанные пеплом. В довесок к специфике оформления, навострив слух, можно было уловить приглушённый бумажной толщей.. пульс?       Бобби приложился к книге ухом, и, если сперва он не сумел определить природу монотонного звука корректно, решив, что под воздействием алкоголя и еврейской абракадабры вдруг начал внимать собственным сердечным ритмам, теперь убедился наверняка — в недрах этого литературного нонсенса что-то стучит!       — Мать честная, — выдохнул мужчина, возвращаясь в исходную позу. — И где ж тебя, страхолюдину, откопал Кас?       Не надо быть термометром, чтобы запечатлеть, что градус в комнате понизился ещё до того, как диковинный фолиант был открыт, словно сам дом насыщался замогильным таинством через это глухое биение.       Бобби поёжился. Из его рта вырвался клуб пара. Не то чтобы он не обладал надлежащей охотнику осторожностью. Он сообразил, что к делу причастна мистика, сразу, как дотронулся до исследуемого объекта. Однако он склонен был доверять Кастиилу и, раз уж тот аттестовал данную весьма спорную вещицу как безопасную, значит, так оно и есть, да?       — Ну, была не была. — Бобби открыл том на середине.       Лампа на столе принялась трусливо моргать, пока не потухла вовсе, гостиную пронзило резвым сквозняком, так что вздрогнули окна, а с полок круговертью спорхнули лёгкие бумажки.       Вензеля на страницах не имели ничего общего с тем, что ему доводилось видеть раньше, за годы практики. Это даже сложно было назвать языком — скорее, мудрёный узор из ажурных значков, то ли выжженных, то ли тиснёных. Сами листы смахивали преимущественно на уплотнённую льняную ткань, нежели на папирус, белоснежную, словно шерсть песца вьюжной зимой.       Взбудораженный Бобби снял запотевшие от резкого перепада температур очки и огладил разворот нетвёрдой ладонью. В ответ символы затрепетали, как испуганные мотыльки, заплясали в орфическом танце, а после выстроились в совершенно иной последовательности, и нерадивый читатель одёрнул руку.       Уяснив, что такими темпами он ничего не добьётся, Бобби выудил из выдвижного ящика блокнот и карандаш и взялся перерисовывать первую попавшуюся закорючку. Сконцентрированный взгляд фланировал от оригинала к репродукции и всё больше терял целеустремлённость. Ведь иероглиф, буква или что бы то ни было упорно не поддавался дублированию, альтернируя прямо на глазах. Чёрточки, крючки и петли извивались подобно щупальцам осьминога, инвертировались во всех возможных направлениях, плавно компонуясь в абсолютно другой элемент неведомой письменности.       — Вот те раз. — Бобби разочарованно опустил карандаш. — Если это не дьявольщина, то я бросаю пить. — Он вытер вспотевшие ладони о джинсы и покосился на телефон. — С какой ведьмачьей барахолки ты это уволок, Кас?       Хлопок крыльев прозвучал не как обычно. Не мягкий переливчатый шорох, а гулкая оплеуха, грубо разорвавшая тишину, будто само пространство нехотя впустило гостя.       Бобби непроизвольно шарахнулся назад, едва не опрокинув коляску.       Кастиил возник посреди комнаты — понурый, сгорбленный, а омрачённое тяжестью предпосылок лицо недвусмысленно отображало состояние, которому он чрезвычайно редко позволял овладеть собой. Тревога.       — Кас, твою ж налево! — Бобби оттолкнулся от стола, и кресло откатилось в сторону, описав полукруг. — Только инфаркта мне не хватало!       Ангел ответил не сразу. Какое-то время он стоял неподвижно, одними глазами анализируя зону, словно сканер, сконфигурированный на поиск девиаций. И, вероятно, обнаружив-таки аберрацию в прозондированном материале, он поднял пытливый взор прямиком к разверстой на столешнице книге, и мелькнуло в нём что-то, осознание или замешательство, Бобби не мог сказать точно.       — Ты.. не должен был этого делать, — вымолвил наконец Кастиил негромко, крайне неуклюже вуалируя типичной для него сухостью живинку волнения.       — Что именно? Читать? — Бобби вздорно фыркнул, ничуть не лучше Каса маскируя беспокойство. — Или дышать рядом с этой хиромантией?       Божий сын шагнул вперёд. Его тень в фонтане юных сумерек, извергающемся из краплёного защитными оккультными чертежами окна, исказилась, распласталась по полу, длинная, как от верзилы куда выше человеческого роста.       — Когда ты открыл это.. небеса пошатнулись.       Бобби похмурел ещё пуще.       — Поясни-ка по-человечески.       Мимика и жестикуляция ангела оставались на уровне антропоморфного робота, который уже освоил навыки определять и осмыслять людскую эмоциональную палитру, но ещё был далёк от искусства логично интегрировать пигменты в собственное поведение. Тем не менее, Дин, Сэм и Бобби за их затянувшийся период сотрудничества выучились распознавать чувственный посыл по одному лишь взгляду, что у Каса был кристально красноречив, и доходчивость его эволюционировала с каждым днём.       Так и сейчас, Бобби запросто раскусил флегматичную скорлупу, что служила убежищем искреннему, такому человечному страху.       — Волна прошла через сферы. Как землетрясение, только выше ярусом. Даже херувимы замолкли. — Кас внимательно осмотрел потолок, как бы прислушиваясь к чему-то недосягаемому. Затем опять обратился к трансцендентной находке. — Этот артефакт мне не знаком. Он не из тех, что я приносил.       Бобби озадаченно захлопал ресницами.       — Подожди. Ты хочешь сказать, что не ты её..?       — Я не прикасался к этому. А если бы и коснулся, не смог бы не заметить.       Интересный намечается эксцесс. Толстенная книжища, производящая впечатление, будто её умыкнули из вселенной Гарри Поттера, настолько авторитетна, что горазда встряхнуть молочные реки и кисельные берега и, что ещё пикантнее, вывести из статичного равновесия апатичного уроженца рая, который никак не связан с её внезапным явлением.       — Чудно, — буркнул Бобби, подруливая обратно к столу и благоразумно закрывая фолиант. — Значит, заколдованное чтиво, от которого небеса падают в обморок, само по себе прокралось в мой дом. Прямо праздник.       Не успел он окончить фразу, как погасшая доселе лампа вновь вспыхнула, обиженно погудела, проморгалась и восстановила стабильную работу. Наряду с тем, прошибающий до костей мертвецкий холод схлынул восвояси, утаскивая за собой атмосферу гнетущего мрака.       Кастиил решительно вскинул перед собой руку по вектору к хартии, стараясь мысленно ухватиться за исходящие от неё эфирные колебания. Бобби, смирно следящего за действиями ангела, обрызгало запахом хлорки и перегревшейся электроники.       Ему уже приходилось присутствовать рядом, когда Кас выполнял так называемую диагностику предметов, требующих идентификации, пробивал их по своим ангельским архивам и справочным базам путём сопоставления искомой энергии с теми, что уже имеются в астральных арсеналах, поэтому он не задавал лишних вопросов и терпеливо ожидал вердикта.       Гипнотическая процедура длилась меньше минуты. Зрачки Кастиила на мгновение просияли белым сполохом. Он одёрнул конечность, словно обжёгся, и уже не пытался эскамотировать шок.       — Теперь я понял, — вполголоса проговорил он, — это не просто книга.       Сингер, явно предвкушавший чего-то более удобоваримого, снисходительно осклабился.       — Гениально, Шерлок. Так что это тогда?       — «De Libro infinito». Книга Бесконечности, — заключил Кас с благоговейным почтением, еле шевеля губами. — Каждое живое создание имеет свою. В ней отмечено всё — от этапа зачатия до последнего вздоха. Но... — Он ещё раз освидетельствовал том, точно не мог поверить в его фактичность. — ...они недоступны. Все Либры хранятся у Отца.       Вряд ли такое сногсшибательное, но туманное постановление способно было умаслить исследовательский дух охотника, ведь оно исчерпывало задачу лишь с аспекта категории артефакта, но этим культивировало массу других вопросов.       Бобби задумчиво почесал усы.       — То есть, один из экземпляров какого-то лешего свалился прямиком из Божьей библиотеки мне едва ли не на голову?       — Это не случайный экземпляр, — поправил его Кас. — Это её книга. Книга Евы.       Мужчина побледнел и застыл. Маленькие глазки, обрамлённые складками, беспомощно забегали по комнате.       — Девчонки..? Дочки Люцифера? — лепетал он безотчётно, силясь унять разбушевавшуюся констернацию.       — Да, — ответил ангел, опасливо подступаясь ближе к талмуду, глядя на него, как на священное — или запретное — чудо. — Здесь задокументирована вся её жизнь. Всякое слово, помысел и шаг. Включая то, чего она ещё не совершила, но уже вознамерилась. Либры пишутся велением Господа. Никто не может их достать. Даже ангелам не положено знать, где они содержатся.       — Тогда как, к чёртовой матери, эта оказалась у меня на столе?! — прорычал рассвирепевший Бобби. Беспрецедентность ситуации, имя дьявольской дочери и сонмище неустранимых загвоздок не на шутку его взбесили.       Кастиил долго не реагировал. Он слепо уставился на сомкнутую обложку, смолисто-чёрную, как обсидиан, пока, наконец, не изрёк:       — Если «De Libro infinito» спустилась в поднебесье.. Стало быть, на то Божья воля.

***

      — Итак, Ева, давай повторим всё ещё раз. — Ева и Сэм, стоя возле «Импалы» у шлагбаума, за которым начинается территория кампуса и куда запрещён въезд на личном транспорте, упорядочивали все советы, коими Винчестеры успели её завалить за время, проведённое в пути. — Постарайся избегать чересчур оживлённых участков, больших скоплений людей, не говори ни с кем и не задерживайся на одном месте дольше минуты. — Он выудил из кармана джинсов потрёпанный кнопочный телефон с усеянным царапинами зеленоватым экранчиком и протянул его ей. — Если решишь, что сама не справишься, набери третий номер сначала списка, и мы тут же примчимся.       — Поняла, — бойко кивнула девушка.       — Мы будем ждать тебя здесь через полчаса, — дополнил Сэм, растягивая губы в тёплой улыбке.       — Не опаздывай! — раздалось сквозь гул мотора ворчливое назидание.       Ева и Сэм лишь плутовато хихикнули.       — Ну, я пошла. — Она сделала несколько несмелых шагов в направлении кампуса, цепляясь взглядом за безмолвную лояльность, коей лучился долговязый охотник, напитываясь сполна такой важной для неё сейчас поддержкой.       — Удачи! — крикнул он ей, когда она уже отстранилась на почтительное расстояние, надела капюшон, спрятав лицо, и взяла курс на парадный вход в здание учебного заведения.       Ева развернулась, задорно помахала ему рукой и с замиранием сердца двинулась дальше, с чётким ощущением безопасности, которым Сэм заботливо её укутал.       Сэм вернулся в автомобиль. Дин разложил своё кресло и интенсивно на нём вертелся в поисках самой удобной позы. В конце концов, он улёгся на спину, подсунув под затылок ладони, а ноги закинув на панель, собираясь немного вздремнуть, раз уж выдался перерыв.       Сэм ещё какое-то время смотрел вслед удаляющейся фигурке в капюшоне. И, стоило Дину опустить веки, он вдруг заговорил.       — Что-то Зака давно не видно, да?       Дин тяжело вздохнул.       — Да-а, — протянул он нарочито лениво, уповая этим донести до брата, что на беседу не настроен.       Но Сэм то ли специально не внял кристальному намёку, то ли всерьёз не смекнул обиняк.       — Может, они отстали от тебя, а? Смирились, что ты не уступишь своё тело Михаилу?       Ещё один вздох, полный разбитых вдрызг грёз о блаженных сновидениях, и не абы кем, а родным братом, не заставил себя долго ждать.       — Сомневаюсь, Сэмми. Прошлое наше свидание было.. многообещающим.       Посчитав, что диалог на этом завершён, Дин вновь прикрыл глаза. Но Сэмми настойчиво не желал оставлять его в покое. Или попросту не мог вынести бичеваний тишины, страшась один на один столкнуться с тиранией собственных мыслей.       — Думаешь, это из-за неё? — Голос его звучал по-странному бодро, хотя обсуждали они вещи отнюдь не радостные. — Ангелы её боятся, вот и не суются.       Дин, утратив всякую надежду на отдых, вперил всё своё негодование в потолок автомобиля. Если Сэму приспичило поболтать, он не отвяжется без боя. Он и в детстве был надоедой.       — Это уже больше похоже на правду, — согласился Дин безынициативно. — Не ушли же они все дружно на каникулы.       — И Люцифер притих. Даже демоны попрятались, ты заметил? — Младшего Винчестера, впрочем, ничуть не смущала инертность брата. — Наверное, тоже опасается её спровоцировать. А это не слишком сложно, учитывая её нестабильность.       — Великолепно, — усмехнулся Дин, убирая ноги с торпедо и переводя сиденье в исходное положение. Он извлёк из заначки под ним помятую банку пива и, вздёрнув ключик, оперативно приник к таре ртом, дабы взболтанное содержимое фонтаном не выплеснулось в драгоценный салон. Отхлебнув залп терпкой пены, парень вытер остатки с губ и повернулся к безжалостному убийце своего сна. — Получается, от участи мясных костюмов нас бережёт девчонка с неустойчивой психикой. Всё равно, что сидеть на бочке с порохом с горящей спичкой в зубах. Близко никто не полезет, только приятного мало.       — Не будь циником, — шуточно отмахнулся Сэм, — Ева хорошо справляется.       — Слушай, я не спорю, на монстра она не тянет, — нехотя признал Дин, — но и человеком её не назовёшь. И мы не ясновидящие, чтобы предсказать, что произойдёт, когда её опять «переклинит».       Он произвёл несколько обильных глотков нагревшегося, и оттого противного напитка, и сместил взор в окно, уверенно притворяясь, что его очень интересует раскидистый старый клён, в тени которого припаркована «детка». Фактически же его думы до ужаса длинной нитью наматывались в плотный клубок, в центре которого был, разумеется, дьяволёнок-бастард.       «Не смей расслабляться, Винчестер. Она — не паинька из соседнего квартала, не очередная невинная тихоня, не та, кого можно прижимать к себе и жалеть, пока не уймётся буря.       Она — буря.       Ты сам видел, что бывает, когда она теряет контроль. Один крик — и бетонные стены рушатся, как карточный домик. Одного присутствия достаточно, чтобы свалить десятки людей. Так что не вздумай забывать, кто она.       Да, когда она злится, её трясёт. Да, она пугается громких звуков, как.. девчонка, а не как грёбаный Терминатор. Но именно в этом и подвох. Дьявол — это не рога в тандеме с копытами. Это — светлые глаза, которые слёзно умоляют тебя поверить.       Ты уже проходил это.       Не смотри, как она улыбается, будто впервые за вечность почувствовала себя живой. Не слушай, как она говорит с тобой — слишком миролюбиво, слишком кротко. Это не слабость, это инстинкт. А инстинкты защищают от чреватостей.       Она — не твоя ответственность. Не твой грех и не твоя искупительная жертва. Твоя задача — делать дело. И если для этого придётся держать палец на курке — держи. Даже если ты сам себе будешь казаться сволочью.       Потому что в тот день, когда ты забудешь, кто она, — она напомнит тебе. И тогда спасать уже будет нечего».       Но всё же где-то в глубине, под непробиваемым панцирем, тлела крохотная, раздражающая искра. То самое «а вдруг?». Хрупкое, едва тёплое, но не умирающее. И это «вдруг» доводило его до белого каления. Оно систематически трансферировало его туда, в спальню на втором этаже, где он, ослеплённый чистотой её раскаяния, на миг увидел в ней не врага, а мученицу, которой не повезло родиться по другую сторону баррикад.       Её взгляд пронзил его стрелой сомнений в самое сердце, даже броня скептицизма продырявилась. В нём не было лжи, торжества или просьбы о помощи, только робкое «прости». Прости, что не могу быть той, кем вы хотите меня видеть. Прости, что я — это я. Откровение, которое он не искал, но нашёл.       С тех пор этот взгляд преследует его везде. Он рисуется, когда Дин засыпает, когда смотрит на неё в зеркало заднего вида, в её словах и в её молчании. И как же, чёрт возьми, ему хотелось поверить, что, может, Люцифер не всё испоганил своим мерзопакостным семенем. Что даже падший может породить не зло, а благо. Эта противоестественная идея прилипла к нему, как жвачка к волосам.       Но потом Дин, ведомый неискоренимыми охотничьими рефлексами, сам себе мысленно отвешивает пощёчину трезвости. «Вспомни Лилит. Вспомни Руби. Вспомни, чем заканчивался каждый раз, когда ты решал, что чудовище — не чудовище». Сила привычки, сила боли — вот всё, что держит его на плаву.       Большую часть пути до главного корпуса девушка преодолела торопливым, размашистым шагом, не поднимая головы, остерегаясь, что кто-нибудь её узнает и захочет поздороваться. Она осмелилась осмотреться лишь тогда, когда уже стояла у дверей.       Пейзажи любимого кампуса, который стал её обителью на три приснопамятных года, словно и не почувствовали её отсутствия: студенты с папками и пособиями под мышками, непринуждённо болтая и беззаботно смеясь, бродили по асфальтированным дорожкам вдоль академического городка; прогуливались по уютному скверу под ветвистыми платанами и широкоплечими дубами; рассекали воздух на велосипедах, скейтбордах и роликовых коньках; потягивали ароматный латте из ученической столовой в беседках и на резных скамейках по периметру; расслаблялись на просторной зелёной площадке, покрытой мягким, короткостриженым газоном; играли в волейбол и настольный теннис в зоне корта. Жизнь кипела и всё вокруг представлялось таким же, как тогда, когда она ещё была одной из них, строила будущее, сулящее неограниченные возможности.       Благородные деревья, живые изгороди, декорированные фонари, пикники на лужайке, блоки общежитий в георгианском стиле — всё, вплоть до створчатых окон и дверей с кованными ручками, дышало молодостью и беспечностью.       Всё, кроме Евы.       Созерцая отлаженные алгоритмы студенческого быта, частью которого она более не являлась, Ева едва не расплакалась. Поразительно, насколько далеко она от этого ушла за каких-то два дня. И даже находясь в непосредственной гуще событий, она ощущала себя посторонней, кем-то, кто нечаянно свернул не туда, заблудился или элементарно заскочил в гости. После перипетий, что она миновала, её реальность больше не имеет ничего общего с залихватской страной сессий, ланч-боксов и вечеринок. Ева — призрак, застрявший в междумирье, не в силах ни исчезнуть, ни остаться.       «Не задерживайся на одном месте дольше минуты,» — пробилось сквозь консолидирующийся пласт тоски указание Сэма. И Ева прытким бельчонком проскользнула в здание.       Вестибюль встретил её до боли будничным благоуханием пыльных учебников, облупившегося лака и низкопробного какао из автомата на входе. Обстановка визуально и кинетически не изменилась ни капли: тот же треск люминесцентных ламп; те же увешанные объявлениями и лозунгами спортивных команд стены; тот же истоптанный сотнями подошв плитчатый пол; тот же стенд с кубками, грамотами и фотографиями основателей.       Но отчего-то воспринималось отныне всё иначе — не как самостоятельная инстанция общественного уклада, существующая независимо от конкретного индивида, а как декорация, возведённая художниками-постановщиками исключительно под определённый эпизод фильма.       Разнопёрый гомон, топот и тиканье часов хлестали по ушам звонче, чем должны были. Перманентный шум, множество других людей, их яркая, ничем не отягощённая энергия..       Когда это Ева стала интровертом, изнывающим от дискомфорта в больших компаниях и алчущим поскорее забиться обратно в свою нору?       Она втянула голову в плечи, опустила лицо и двинулась к цели, коей выступал кабинет ректора, организованно придерживаясь позиции у стены и тщательно выверяя каждый шаг, чтобы, упаси Боже, ни в кого не впечататься. В ней вдруг прорезался дар квалифицированного шпиона или агента под прикрытием — двигаться быстро, но без суеты, не смотреть никому в глаза, не привлекать внимания, использовать окружение в качестве камуфляжа.       Быть тенью.       Она плыла, словно выдра по течению вдоль крутого берега, огибая завалы и пороги, пластично, гладко и юрко уворачиваясь от отрядов студентов у информационных досок и шкафчиков. Когда мимо пролетала группа первокурсников, бесстыдно гогочущих над чем-то жутко уморительным, девушка автоматически втиснулась в стену, пропуская их, стараясь не задеть, и респираторная функция отключилась, дабы не дышать с ними одним воздухом.       Отражение в стеклянной двери лаборатории вынудило её на короткую заминку. Она едва узнавала себя в полимерно-бледной, как луна, сутулой, щуплой, точно бездомная дворняга, инопланетянке. Спутанная копна волос, затравленный, мутный взгляд, укрывающийся под капюшоном оверсайз худи цвета мокрого голубя, спрессованные до жжения кулаки в карманах.. Разве так следует выглядеть освободительнице мира? Или преемнице Сатаны?       Позади кто-то басисто прокашлялся. Скорее всего, мужчина просто прочистил горло, однако на Еву это оказало эффект пинка под зад — она возобновила турне по памятникам своей былой славы, излишне порывисто сорвавшись с места, но экспрессом заставила себя сбавить обороты.       Миссия под кодовым обозначением «Академ», в подпунктах которой жирным шрифтом числилось «никого не увечить» и «управиться за полчаса» и которую она же на себя и возложила, сокращалась в рациональности с каждым скрипом кроссовок о кафель, с каждой преодолённой ступенькой и пролётом лестницы, ведущей на верхние этажи. Ей нужен был третий. И на каждом повороте Ева ловила себя на том, что инстинктивно оглядывается, контролируя тылы, удостоверяясь, что за ней нет хвоста, будто она в розыске. Дурацкая, абсурдная опасливость, выработавшаяся с недавних пор, не остывала даже здесь, в колледже, куда девушка так жаждала вернуться.       На горизонте наметилась заветная табличка «Ректорат». Ноги сделались ватными, шевеления давались с натугой.       «Только оформить бумаги. Не задерживаться. Не говорить лишнего».       Но Ева уже почти осязаемо чувствовала, как вокруг неё ширится и тучнеет ядовитое облако, расходится во все стороны токсичными клубами неуловимого газа, словно из аэрозольной гранаты. И чем длительнее проволочки, тем объёмнее радиус поражения.       В помещении приёмной царило канцелярское безмолвие, попираемое лишь цоканьем компьютерных клавиш под ловкими пальцами секретарши и всё тем же назойливым тиканьем, словно нарочно подражающим таймеру часового механизма, что отмеряет минуты до взрыва.       Ева выпрямилась, чтобы добавить себе хоть кроху солидности, и приблизилась к ресепшену.       — Здравствуйте, — выпалила девушка, нахлобучив скомканную улыбку.       Помощница ректора, не переставая печатать, исподлобья покосилась на посетительницу, а после тотчас уткнулась обратно в монитор, выражая своё безотносительное равнодушие.       Ева переминулась с ноги на ногу, нервно поглядывая то на часы, то на женщину в строгом чёрном костюме, стойко манкирующую своими непосредственными обязанностями.       — Что у вас? — наконец отозвалась она роботизированным тоном, без откровенной неприязни, но и без особой любезности.       — Я.. э-э... — Вайцнер на миг оторопела, не ожидая ожидаемого, но быстро обелила самообладание. — Хочу написать заявление на академический отпуск.       Не отлипая от экрана, женщина порылась в лотках для бумаг, и вот перед Евой уже красовалось несколько бланков готового заявления. Дело за малым — указать имя, дату, накропать свою подпись и завершить сие произведение автографом ректора.       Девушка воодушевлённо схватила документы и отбежала к самому удалённому от ресепшена столику. Рухнув в кресло, она, не теряя драгоценного времени, вооружилась ручкой с защитой от кражи.       — Есть! — воскликнула она, роняя письменную принадлежность в, возможно, чересчур неприкрытом и раннем ликовании. Впрочем, безучастной женщине за стойкой было капитально наплевать.       Затем, скорее всего, Еве надлежало бы вновь обратиться к помощнице, уточнить запротоколированный порядок дальнейших действий, чтобы не отклоняться от правил, но у неё в кошельке не завалялось лишней вечности, которую не жалко потратить на прослушивание тягомотного клацанья её ногтей по несчастным кнопкам.       Тук-тук-тук.       Из-за тонкой деревянной перегородки донеслись неясные шорохи и чьё-то неразборчивое шушуканье. Едва Ева умостила торчащие кудри за уши и сняла капюшон, как дверь кабинета открылась.       Если бы кишечная палочка очеловечилась, с ней было бы приятнее кооперировать, нежели с мистером Ходжесом. Ректор колледжа был приземистым мужчиной в возрасте под пятьдесят, коренастым, как баобаб. Покатые плечи сообщали о привычке сутками корпеть над отчётами, на круглой, одутловатой физиономии поблёскивали очки в стальной оправе, за которыми крошились шиповатые глаза-буравчики. Лоб пересекала лысина — глянцевая, отполированная, точно новогоднее украшение на ёлке, а редкие волоски по бокам тщетно пытались её затмить, зачёсанные с педантичной аккуратностью.       Ректор испытующе прошёлся по Еве придирчивым взглядом и поправил расслабившийся галстук. Также тихого осуждения удостоилась и секретарша, в которой от помощницы одно название.       Из-за его спины раздался сдавленный скрежет непонятного происхождения. Мистер Ходжес моментально переменился в лице, будто испугавшись.       — Я занят. Приходите завтра.       Он уже было захлопнул дверь прямо у Евы перед лицом, но не ведал, что к нему на аудиенцию нагрянула уполномоченная принцесса ада. Девушка технично подставила ступню под дверь, пресекая манёвр. Она уловила ретивый, напыщенный шёпот:       — Эти сопляки меня в могилу сведут. — Мистер Ходжес вынужден был открыть дверь вновь. — Ну, чего вам?!       — Подпишите, пожалуйста. — Ева с умоляющим видом всучила ему документы.       Престарелый скряга скривился, будто взял в руки дохлую крысу, а не пару пустяковых листков. Он поднёс очки ближе к переносице, эскизно изучил текст, как-то подозрительно хмыкая, словно намеренно выискивая подвох или несостыковку.       — Мисс.. Вайцнер, так? Какая у вас причина? — подал он чёрствый, занозистый голос.       — П-причина? — робко повторила за ним сконфуженная Ева. — Личные обстоятельства.       Ректор воззрился на неё поверх очков, остро, прицельно, как прожектор.       — «Личные обстоятельства» — довольно размытая формулировка. У вас есть медицинская справка?       — Нет, сэр.. Я не больна.       — Тогда, быть может, выписка банковских счетов, удостоверяющая о финансовых трудностях? — спросил он, не варьируя интонации.       — Нет.       — Беременность?       Ева едва заметно вздрогнула и поспешно покачала головой.       — Нет, сэр.       Учредилась неловкая пауза. Мистер Ходжес протянул ей бланки, лениво снял очки, протёр их уголком рубашки и надел снова, обдавая Еву холодом, будто он за эти несколько секунд утвердил свой приговор радикально.       — Тогда, боюсь, весомых оснований для отпуска у вас нет. У нас не благотворительная организация, мисс Вайцнер. Вы — студент, а не турист, который волен уезжать и возвращаться по настроению.       — Я понимаю, мистер Ходжес, — промямлила в ответ девушка, неосознанно приминая бумажки от волнения, — но мне действительно нужно уехать на неопределённый срок.       — Этого мало, к сожалению. — Он смотрел на неё, как взрослый смотрит на ребёнка, клянчащего новую игрушку и не в состоянии объяснить для чего. — Всё, разговор окончен. Приходите, когда заболеете. Или забеременеете. Всего доброго! — с беспощадной бескомпромиссностью отбарабанил он и скрылся в своём кабинете, оставляя Еву утопать в густой растерянности посреди приёмной.       Разум отказывался переваривать произошедшее. Всё воображалось неправдоподобным, точно она только что сыграла сценку в низкобюджетном спектакле: «У нас не благотворительная организация, мисс Вайцнер». И в этой пьесе её достоинство эксплуатировали как реквизит.       Она застыла у двери, не зная, куда идти и что теперь делать. В горле — ком, в глазах — туман. Но чем дотошнее прокручивалась в мыслях, как заевшая пластинка, её неудача, тем жарче изнутри начинало давить другое чувство — неуверенность вручила кольцо всевластия злости. Злости на всё подряд: на собственную ничтожность, на скупость ректора, на идиотский регламент. Да этот обрюзгший сноб даже представить себе не может, в какой дурдом она вляпалась! Стоит ли этот мир спасения, пока в нём живут и процветают такие вот напомаженные выродки?!       Девушка стиснула кулаки. Бумаги с заявлением жалобно хрустнули, и это послужило спусковым крючком.       — Давай, детка, покажи им свою ярость! — инспирирующе сладко пропела параллельная инкарнация Евы, откликаясь на стимул и рьяно раздувая добытую искру, чтобы та не испепелилась слишком скоро. — Начхать на законы, мотивы и подписи. Сорви с него незаслуженную маску авторитета, заставь его посмотреть на тебя, а не сквозь тебя!       Ева резко обернулась, на секунду забыв, что подстрекательница удобно поселилась у неё внутри. Она, соблазнённая фимиамом обиды, просовывала в обугленные щели барьера загребущие культяпки, стремясь их увеличить, смазывая неподатливые прорези провокацией. Весь страх и стыд сгорели в огне негодования дотла.       — Нет, так не пойдёт! — Она не собиралась больше унижаться в оправданиях и, прежде чем она успела понять, что делает, распахнула перед собой дверь. — Я..       Слова застряли на полпути. Одному Богу известно, к чему привела бы очередная бесконтрольная вспышка, если бы не столь шокирующее зрелище, презентованное ей фортуной, выкорчевавшее подчистую разбухший штамб гнева.       За столом — никто иной, как ректор, мистер Ходжес, и не один, а с девушкой в короткой юбке и блузке с расстёгнутыми верхними пуговицами, явно не из числа преподавательского состава, которую он притянул к себе. Красавица заливисто хихикала, обвив его шею руками. Очки Ходжеса съехали набок, плешь сияла от пота, а пухлые пальцы фривольно скользили по её талии.       Принципиальный в отношении уставов и беспринципный касательно сексуальных студенток ректор, периферийным зрением уловив неладное, отпрянул от девицы и побелел от бешенства.       — Что вы себе позволяете?! — рявкнул он, выпрыгивая из-за стола. — Вы в своём уме, Вайцнер?!       Он принялся отчаянно метаться то в одну, то в другую сторону, сбитый с толку тем, что его застигли врасплох. И, видимо, не придумал ничего лучше, кроме как ринуться в остервенелую тираду, неистово размахивая куцыми ручонками:       — А ну вон отсюда! Я вижу, тебе не терпится лишиться места в колледже — что ж, считай, ты своего добилась! Ты исключена!       Ева не пошевелилась. Стояла столбом, глядя на него и впервые за долгое время её переполняли не боль и страх, а презрение. К нему и отчасти к себе, за то, что считала это заведение символом человеческой нравственности, стерильным от разврата.       Похотливый старикашка силой вытолкал её прочь, извергая ругательства, а она продолжала смотреть без единой эмоции.       Итак, перед ней снова запертая дверь.       Вдогонку Еве ректор выгнал и блудницу. Девчонка, чураясь и надрывно всхлипывая, побежала долой, на ходу застёгивая блузку.       И тёмная Ева в сознании главной Евы, разочарованная безуспешностью своей эмансипации, шипя и по-паучьи конвульсируя, сгинула в чертогах.       У неё ведь почти получилось. Подчинить Еву и экспроприировать доминантность над телом. Кто бы мог подумать, но выходка недобросовестного ректора предупредила маниакальную фазу.       — Ну, и чего ты стоишь?       Спокойный, чуть насмешливый мужской баритон, богатый тембрально, врезался в размышления откуда-то сбоку.       Девушка обратилась на звук.       Высокий, стройный парень не старше двадцати пяти, тот, кто выделяется из толпы, но не потому, что хочет этого. Его стать и тот тип осанки, что разоблачает внутреннюю дисциплину и силу, не требующих демонстрации, приковали взор Евы железными клещами. Тело — по-армейски образцовое, но лицо слишком красивое, чтобы поверить, что оно принадлежит солдату. Мягкие черты контрастировали с резкостью янтарного взгляда, будто на дне зрачков горит без пламени зарево перспектив.       Воспринимает людей не как личностей, а как явление.       Волосы — густые, тёмно-рыжие, отливающие медью на солнце, с идейной небрежностью зачёсаны назад, но несколько прядей отлучились от общей гармонии, внося в облик обладателя опасную хулиганистость. На скулах резвилась клочковатая тень, точно сама природа подкрепила их контуры, чтобы сделать запоминающимися.       Одежда его цепляла интерес не меньше — безупречно выглаженный, тёмно-красный костюм, откормленный колером выдержанного вина, чёрная рубашка без галстука с классическим воротником. Ткань сидела на нём идеально, акцентируя плечи и мускулы. И веяло от него чем-то противоречиво притягательным — металлом, тронутым коррозией, дождём с терпкой примесью дыма, будто он только что выступил из пожара и даже не подумал стряхнуть с себя пепел.       Он улыбался околодружелюбно, но улыбка не доходила до глаз. И было в ней нечто, неподдающееся описанию. Коктейль магнетизма и вызова. А спокойствие его — стратегическое, почти математически точное.       По обе стороны от него, чуть поодаль, замерли двое мужчин — стандартные секьюрити, в одинаковых пиджаках и с наушниками, но парень на их фоне выглядел не просто уважаемым, а по-настоящему властным.       — А что ещё мне, простите, делать? — Ева нахмурилась. Её отзыв вышел излишне жёстким.       Он шагнул ближе. Не вплотную, но сохранившейся между ними дистанции едва хватало для поддержания разрозненности.       Что-то в нём казалось Еве смутно знакомым и.. неправильным. Где же ей доводилось его видеть? Его можно было бы принять за продуктивного бизнесмена или за сынишку толстосума, но никак не за студента. Однако, несмотря на это, тревоги он не вызывал, как и враждебности.       — На твоём месте, я бы извлёк из текущей конъюнктуры предельную выгоду, — отметил он авантажно, — тем более, обстоятельства прямо-таки умоляют тебя ими воспользоваться.       Парень наклонил голову и хищно прищурился, с апломбом изучая Еву, как ювелирное изделие или предмет искушения, словно оценивая, стоит ли игра свеч.       Девушка, сама не понимая почему, попятилась.       — Что вы имеете в виду? — Хотя Ева сразу смекнула, к чему представительный юноша намерен её подтолкнуть, всё же решила детализировать сию расплывчатую рекомендацию. Или же она банально желала отвоевать немного времени, чтобы синтезировать модель поведения в этом непроторенном коллективе.       Глава престижного колледжа крутит шашни с едва миновавшими пубертат ученицами. Да это же.. компромат. За такое вопиющее нарушение субординации ему грозит, как минимум, отстранение от должности, если в Небраске не предусмотрено иного, более строгого наказания за злоупотребление полномочиями.       — Тебе нужна подпись, так? — Плотоядные, но не глумливо, а прагматично очи молодого человека многозначительно сверкнули, когда тот жестом указал на жёваные бумажки. — А ему, я уверен, пригодилось бы твоё молчание.       Он спрятал руки в карманы стрельчатых брюк и сделался ещё выразительнее похожим на состоятельного аристократа с утончёнными вкусами.       Парень, по-видимому, стал невольным — или, по крайней мере, без явного на то расчёта, — свидетелем скандала, если допустимо так именовать сей непревзойдённый эпизод.       А что он сам здесь, собственно, забыл? В этом вычурнейшем бордовом наряде, да ещё и с охраной на подхвате. И что в нём такого особенного, что даже амбивалентная негодяйка заткнулась, заинтригованно таращась на него из-за перемычки?       Ева озадаченно проморгалась. Стало быть, она разгадала его экивок верно изначально, но отчего-то этим и загнала себя в тупик.       — Шантаж..?       Он усмехнулся — лапидарно, безрадостно.       — Порой, чтобы выжить, не обязательно быть гением. — Малиновый барин говорил умиротворённо, с лёгкой ленцой, не как лектор-задавака, уличивший возможность козырнуть умной мыслью, а как почтенный маэстро, бескорыстно делящийся накопленным опытом. — Достаточно элементарной смекалки, — два янтарных осколка отутюжили поверхность двери, из-за которой всё ещё прорывался постылый ветерок чужой страсти. — Поверь, он подпишет всё, что ты ему подсунешь. Главное — решительность. Его величество шантаж — это искусство, а предлог для него — подарок, который важно вовремя приспособить.       Он наконец завершил визуальный таран, в гордом аллюре прошествовав немного вперёд. Мимикой Ева никак не оповестила о ментальной разгрузке, но внутренне она была довольна тем, как стойко выдержала осаду.       — Спасибо, конечно, за участливость, но я ещё не отчаялась настолько, чтобы не гнушаться подобных подлостей. — Тугая резолюция, не встрепенувшаяся ни одной струной, не наглая, — скорее, с избитой твёрдостью человека, которому часто доводилось ратовать за собственную идеологию. И теперь уже она, дождавшись, пока оппонент развернётся, выслала голубым озёрам команду к штурму гнедых самоцветов, будто ревизуя, не капитулирует ли он под встречным натиском.       Лис чуть приподнял бровь, уголки его губ слабо подпрыгнули — не усмешка даже, а мираж удовлетворения.       Шантаж. Концепт, от которого смердит бесчестием. И всё же.. хоть что-нибудь на Земле ещё не задето пороком? Уж точно не ректор, что целовался со студенткой в разгар рабочего дня.       Совет незнакомца вдруг перестал трактоваться оскорбительным, снискивая закономерность. Разве это грех — заставить паршивца заплатить за свою распущенность? Разве не благородно поквитаться с тем, кто по-хамски отнял у тебя выбор лишь потому, что отвлекла его от прелюбодеяний?       Парень словно собрался было уйти, но задержался.       — Что ж, дело твоё, — изрёк он почти безразлично. — Прежде, чем мы навсегда попрощаемся, я дерзну добавить ещё кое-что: мир — та ещё свинья, а правят им те, у кого крепкие нервы и атрофирован моральный компас. — Его негромкая речь понизилась до вязкого полушёпота, без нажима, как если бы он ссылался на генуинную аксиому, не подлежащую оспариванию. — И если ты, стоя по колено в грязи, до сих пор печёшься о своей благодетели.. Сладкое чувство власти быстро задушит угрызения совести. Не сомневайся, я знаю, о чём говорю.       Его слова, грузные, как свинец, запечатлелись постулатом где-то под кожей, как это бывает с детьми, усваивающими критический жизненный урок. Ева хотела возразить на автомате, но поняла — не может. Не потому, что незнакомец прав, а потому, что кусочек её, тот, что устал быть загнанным и уязвимым, уже согласился с ним. Она отчислена, терять уже нечего. Но у неё в рукаве — туз, дающий шанс переиграть партию.       Когда дверь распахнулась, огорошенный ректор подлетел из кресла, побледнев. На этот раз Ева вошла не смущённой девчонкой, а смелой чемпионкой, которая не отступит, пока не получит своего. Она в два нетерпимых к протестам шага расправилась с промежутком между ней и столом и с грозным хлопком водрузила перед мистером Ходжесом заявления.       — Нам нужно поговорить. — Если бы упрямство имело голос, он определялся бы так.       — Вайцнер, ты.. ты не можешь вот так.. — Он заикался, сбивался, озираясь на дверь, точно ища пути к бегству. Он наверняка уже сообразил, что побудило Еву на столь сумасбродный акт.       — Могу, — не редуцируя прессинга, возразила она. — Вы подпишите это. Сейчас.       — И почему я должен?! — Он сорвался на крик, наливаясь краской и нахохливаясь, как петух накануне драки. Старику будто бы стало жарко. Лысина покрылась росинками влаги, дыхание участилось, он судорожно разболтал узелок галстука, оттягивая ворот рубашки. — У тебя нет доказательств!       — Доказательств у неё достаточно, — контратаковал осоловело мистер Икс из-за спины девушки.       Ректора встряхнуло, а после парализовало. В дверном проёме показался тот самый мужчина в бордо. Его выход так филигранно вписался в пируэт сюжета, будто автор сего фарса питал к нему большую симпатию, чем к протагонистке.       На морщинистом, как печёное яблоко, лице корифея прогрохотала целая гамма эмоций — от досады до паники.       — Господин.. — Он споткнулся на имени, видимо, прекрасно осведомлённый о том, кто почтил его своим присутствием. — Я.. я не знал, что Ева — ваша протеже.       — Теперь знаешь, — с пугающей шелковистостью ответил мэтр, а его странствующая полуулыбка не предвещала ничего хорошего. — Так что подпиши, не задерживай даму.       Ходжес вцепился в ручку прежде, чем парень договорил. Она несколько раз выскальзывала из волглой кисти, отчего ректор нервничал и колыхался, как шарахнутый током, но в итоге всё же вымучил из себя две кривеньких, ассиметричных подписи, после чего измождённо плюхнулся в кресло и принялся обмахивать себя первым попавшимся под руку конвертом.       — Вот и отлично, — одобрил вышеупомянутый господин и хитро подмигнул нашедшей его взгляд Еве.       Девушка невозмутимо взяла документы и, чувствуя, как внутри всё кипит от восторга и одновременно от отвращения к самой себе и позабытого, но такого сытного ощущения силы, которая принадлежала не ей, двинулась прочь. На пороге кабинета она поравнялась с тем, по чьему таинственному умыслу она уходит отсюда не поруганной и оплёванной, а триумфатором, и не совладала с жаждой понежиться в лучах его превосходства, коим он так галантно с ней поделился, ещё немного.       Обольстительный сударь, заметив это, пригнулся, едва не коснувшись Евы щекой, а его бархатистый баритон чудился практически интимным в этой роковой конвергенции:       — Видишь, как всё просто? Холопы не понимают альтруизма и благородства. Они понимают только страх.       Он не прощался, лишь подал знак телохранителям, и все трое исчезли в чреве ректората.       Так, значит, он здесь по какому-то делу к Ходжесу. Неудивительно, что тот чуть сквозь землю не провалился, когда появился лис. Может, он уже наведывался на кампус ранее, поэтому и сумрачно запомнился ей.       Как бы то ни было, задача выполнена. Ей здесь в ближайший год ловить нечего.       Когда девушка заглянула за ресепшн, чтобы передать один из подписанных экземпляров секретарю, вид женщины невежливым рывком возвратил её из лирического опьянения обаянием смутьяна обратно в сиротливые реалии. Помощница, пунцовая, как вяленый томат, с тяжёлой одышкой интенсивно обдувала себя тетрадью в попытках остудиться. В аналогичном состоянии пребывал и ректор перед тем, как Ева покинула офис.       — Чёрт, — одними губами пробормотала девушка, распознавая почерк собственной ауры.       Она швырнула бедную бумажку прямо в секретаршу, не заботясь об этикете. Ведь она заботилась о том, что было несравнимо важнее — о жизни.       Девушка, не говоря ни слова, опрометью бросилась вон из приёмной. Дальше — вниз по лестнице, перескакивая разом несколько ступеней, без антрактов и промедлений. Более она не боялась столкнуться с кем-то или случайно задеть, она бежала со всех ног, унося с собой смертоносный ореол, который уже успел диффундировать по всему зданию. Об этом кричали зардевшиеся лица многих учеников в коридорах, гремящий отовсюду кашель и общий сумбур. Нахраписто расталкивая кучки оторопелой молодёжи, Ева неслась к выходу, умоляя себя ещё ускориться.       И только оказавшись на улице, она позволила себе перевести дух. Она склонилась пополам, обнимая себя за живот, жадно хватая ртом воздух, прислонилась к перилам и зажмурилась.       Пульс постепенно выровнялся. Всё стихло. Никто не пострадал, ну, разве что морально.       Ева выпрямилась, убирая со лба прилипшие пряди. Окружение будто вновь почерпнуло фокус — коралловый закат, серый асфальт, пёстрая толпа учащихся. И она сама, решительно уставшая быть никем и отказывающаяся впредь мириться с такими, как Ходжес, потворствовать их безнаказанности.       Хватит.       Тоска по пресловутой справедливости и простому, человеческому признанию её права быть, жить, говорить, действовать, не оправдываясь за каждый вдох, пробудила в ней угнетённое упорство. Надоело быть безликой мышью, о которую все вытирают ноги. Надоело испытывать вину за чужое скотство. А отрицать наличие в ней дьявольского подселенца, коронующего её венцом Апокалипсиса, уже глупо и легкомысленно. Поскольку уж так сложилось, что участия в библейской гонке с Сатаной не предотвратить, так почему она должна прятать глаза и просить прощения за то, на что не могла повлиять?       Каменная приверженность клятве, что Ева дала сама себе, наставила её на недоступный доселе маршрут: она войдёт в эту одиссею красиво, с высоко поднятой головой, гордо неся в себе достоинство и беспокойный источник силы, который отозвался теплом в груди, подобно молчаливой похвале.

***

      Дин увидел её издалека, в основном благодаря атласному полотну песочных кудрей, рассыпчатых и переливающихся в озорстве зари всеми оттенками золота. Лощёная, укороченная кожаная куртка, как из байкерского бутика, поблёскивала брутальностью и харизмой, а тонкий топ-майка с внушительным декольте на грани приличия томно подчёркивал бюст и соблазнительные изгибы талии. Мощный замшевый ремешок с бляшкой в форме черепа на поясе с пристёгнутыми к нему цепями плавно перетягивал внимание с подкачанного животика на линию бёдер, вплотную обёрнутых в трендовые рваные джинсы стального синего окраса. На изящных запястьях щеголяли толстые браслеты из кожи с металлическими вставками. Массивные солдатские берцы викториозно чеканили шаг, подминая под себя опавшие листья. Лицо — гладкое, шлифованное, неиспорченное отметинами измора, точно над ним поработала целая команда визажистов, а большие серьги-кольца иллюстративно окаймляли сей артистичный образ.       Поначалу охотник действительно не признал дьявольскую дочурку в этой умеющей себя подать кошке. Не потому, что она изменилась внешне — от неё теперь струится совсем другая энергия, не вспышкой, а ровным жаром, как от кузнечного горна. Целеустремлённая, собранная, в корне отличающаяся от той, какой он её помнил.       В голове всплыли картинки из недавнего прошлого: она, вымокшая до нитки, в одной ночной рубашке, едва стоящая на ногах на пороге мотельного номера. Потом — она же, в балахоне, одолженном у Сэма, похожая на беспризорную босячку. Она отчаливала с этого самого места каких-то полчаса назад бесхарактерным оленёнком, а вернулась — августейшей пантерой, осознающей свои преимущества.       Дин поймал себя на том, что затаил дыхание, что следит неотрывно. После минутного штиля — сырая, неуместная мысль: «Святой вендиго, вот зараза». А сразу за ней — резкое, щетинистое раздражение на самого себя. И это дважды за день!       «Не смей смотреть на неё так, осёл!»       Но как бы он ни старался сбить с себя этот дурацкий осадок мужской слабости, чувства его шли вразрез сами с собой. Тот же странный спектр настроений, когда любуешься огнём: завораживает, но знаешь, что стоит приблизиться — обожжёт.       А ведь много лет назад он тоже был тем, кого мир закалил до жестокости. Он безошибочно считывает эти доспехи потому, что сам облачён в такие же. Может, от этого его так задел её ренессанс. Он почуял в ней себя, только моложе, злее, азартнее.       Ева открыла заднюю дверь, бросила на сиденье сумку и села сама — величественно, будто садилась не в машину, а на трон. Кожа куртки скользнула по обивке с гипнотическим шорохом, и в воздухе повис её обновлённый запах — тёплый, древесно-пряный парфюм с оттенками табака и доминантой ванили. Дин, уловив его, внутренне выругался.       Винчестер напряжённо молчал, глядя вперёд. Язвительная реплика никак не желала выстраиваться. Ева легко диагностировала эту наэлектризованную недосказанность, прямо-таки слышала, как сарказм вертится у него на языке, как ужик на сковородке. Но ей было уже всё равно. С этой поры она — не марионетка судьбы, не чья-то ошибка. А он пусть думает, что хочет.       — Тридцать минут, да? — наконец выдавил из себя Дин. — А я уж думал, ты решила открыть там посольство ада по соседству со студсоветом.       Он произнёс это со своей традиционной усмешкой, но она получилась почти насильственной. Его находчивость, очевидно, сковала неловкость.       — Прости, — спокойно, даже мягко отозвалась девушка, но эта мягкость сквозила пренебрежением, — трудно открыть посольство ада без разрешения начальства. Или ты теперь мой куратор?       Он удивлённо вскинул брови. Её голос интерпретировался иначе — устойчиво, ровно, с праздным высокомерием, словно это она постановляет, каким смыслом наделить его упрёк.       Что там такого случилось, что её эго внезапно взлетело до стратосферы?!       — Я просто... — начал Дин, но осёкся.       — Просто хотел напомнить, что мир в опасности, — перебила она. — Не волнуйся, я в курсе.       Её улыбка, что он мог наблюдать в зеркале заднего вида, не была ни дерзкой, ни желчной. Скорее, снисходительной. И от этого Дину стало особенно неуютно. Он уже забыл, как это горько, когда тебя разоружает девчонка.       Мужчина завёл двигатель.       — Поехали, Ваша милость, — буркнул он, будто пробуя отвоевать пальму лидерства по части остроумия.       — Вот и правильно, — тихо ответила Ева, располагаясь поудобнее, скрестив ноги, будто водворилась на своё законное место. — Будешь называть меня так чаще — придётся купить корону.       И Дин побеждённо прыснул, чем символизировал, вопреки его воле, признание равенства соперницы, если не её превалирования.       — А где Сэм? — спросила девушка, когда мотор заурчал, ведь кресло рядом с водителем пустовало.       — Подхватим его на повороте. — Дин привычно дёрнул рычаг.       И, прежде чем тронуться, он, не устояв от излюбленной вульгарщины, добавил:       — Он пошёл отлить. — И повернулся к ней, ухмыляясь с тем самым фирменным нахальством, от которого у большинства женщин терялся дар речи, чрезвычайно собой довольный.       Ева же только закатила глаза, барственно фыркнув. Грубости обычно её не впечатляли.       — Прелесть.       Дин хмыкнул, не найдя, чем парировать. Но внутри него что-то шевельнулось. Баланс самодержавной диктатуры между ними сместился, будто они поменялись ролями: теперь не он оценивает её, а она — его. Её сухая насмешка не была реакцией — была вердиктом.       Через пару минут они сбавили ход у обочины. Сэм, как и было обещано, дожидался их с крафт-пакетом и стаканчиком кофе и выглядел до непристойности мирно, словно не участвовал в подготовке к Апокалипсису. Дин мерно освободил педаль газа, и «Импала» фешенебельно притормозила.       Сэм угнездился подле брата, захлопнув дверь, и обернулся к Еве.       — Я взял тебе кофе. И батончики. Три, если быть точным, — пояснил он с радушием.       Но способность говорить молниеносно его покинула, едва он посмотрел на неё.       Его взор — мимолётный, но чересчур красноречивый. Очи округлились, рот приоткрылся, а кофе чудом не оказался на коленях Евы. Он знал, что Ева симпатичная, знал с самого начала, просто это не имело значения.       Но сейчас..       Эти блестящие локоны, спадающие на плечи, нежная, точёная шея, ключицы, декольте... Внизу живота что-то неприятно свело. Она не представлялась одинокой девчонкой, что лишилась своего «я». Она знаменовалась женщиной — сильной, независимой и, к его ужасу, совершенно в его вкусе.       Пальцы на стаканчике дрогнули. Напиток плеснул через край, палящие капли ударили по коже, отрезвляя.       — Осторожно, горячо.. — Он и сам не понял, к чему конкретно это относилось, к кофе или к ней, но взгляд поспешил отвести.       Ева кивнула на манер особы голубых кровей, принявшей подношение:       — Спасибо, Сэм. — Она, без яркого энтузиазма и проигнорировав смущение, будто ничего неповторимого не произошло, завладела угощением из его вибрирующих рук.       — Всего три? А чего не десять? — Дин с несколько злорадным весельем покосился на уронившего челюсть младшего Винчестера, ведь средоточием дискомфорта теперь был не он, и сноровка мало-помалу поднималась из руин и пепла.       Сэм метнул в него рассерженные, убийственные искры, заиграв желваками. Ева устремилась к окну, чтобы утаить пресыщенную улыбку, сочащуюся проказой от того, как разительно её ребрендинг сказался на поведении охотников. Какой юной леди это не понравится?       Автомобиль снова покатился.       Дин молчал, старательно концентрируясь на дороге, а не на зеркале. Сэм тоже вёл излишне сосредоточенный надзор за петляниями трассы, а в висках никак не затыкалось: «Чёрт, чёрт, чёрт!»       А Ева чувствовала себя поразительно расслабленной, целиком в своей тарелке. Было неимоверно здорово осознавать, что отныне всё вращается вокруг неё, а не вокруг докучливого Люцифера.       Путь обратно к дому Бобби, который, за время отсутствия Евы, связался с братьями и сообщил об интереснейшей находке, простирался уже в ночи. За бортом — чернильная мгла и редкие силуэты сельскохозяйственных построек, отдельные названия которых Ева уже успела выучить.       Сэм безмятежно посапывал, опёршись лбом о стекло. Девушка листала прихваченный с собой из общежития роман, подсвечивая себе экраном мобильника и особо не вчитываясь. Страницы шелестели чёрство, как крылья насекомых, а Дин управлял машиной с ожесточённым вниманием, будто пытающийся сохранить равновесие акробат на канате без страховки.       Звонок телефона разорвал тишину, как выстрел. Дин бросил короткий взгляд на экран, затем снял трубку:       — Эллен?       Женский голос на том конце провода глухо пробивался сквозь помехи и искажения:       — Дин, у нас.. у нас здесь чёрт знает что творится, — с вполне отчётливой тревогой застрекотала звонившая. — Миннесота, Айова и Иллинойс.. объявили друг другу войну. По всем новостям — хаос и паника. Мы с Джо застряли в Висконсине, дороги перекрыты.       — Постой, что значит войну?! — Дин выпрямился, слова налились волнением. — Какие-то учения? Забастовка?       — Нет. Люди.. разгуливают с огнестрелом на улицах, армия на армию. Будто всем разом сорвало крышу.       Ева оторвалась от книги, а Сэм, встрепенувшись, точно и не спал, поднял голову.       — Мальчики. — Эллен была не тем человеком, кто подвержен утечке контроля в экстремальных ситуациях, так и сейчас она не запиналась и не мешкала. Однако то, под каким давлением стресса она вещала, не отметить было нельзя. — Не знаю, что происходит, но самим нам не выбраться.       — Держитесь. — Дин сжал телефон так, что побелели костяшки. — Мы уже едем.       Сигнал нарушился, а после и вовсе исчез. Дин буйно швырнул аппарат на панель, стиснул руль и прибавил ходу, отчего «Импала» едва не подпрыгнула, вгрызаясь фарами во тьму. В профиль он вдруг показался старше, чем есть: мрачные складки у глаз, напряжённые скулы, подвинченные губы. Сэм — напротив, ушёл в себя, обдумывал услышанное, хмурился и закусывал щёки.       Эллен и Джо. Кто это? Друзья? Коллеги? Судя по выражению их лиц, беспокоились охотники серьёзно. Так не переживают за случайных знакомых. Особенно удивлял отклик вечно надутого, вздорного Дина. Он занервничал как-то.. иначе, нежели прежде. Даже вентиляционный такт модифицировался — хлёсткий, утёсистый. Зрачки углубились, расширились, а пасмурные джунгли радужек сделались грубее, убеждённые, что страх непременно нужно замаскировать под злость. С этой его политикой Ева уже ознакомилась в полной мере. Неужели мегера-Винчестер и впрямь не обделён радикально склонностью к состраданию и, как живой человек, умеет за кого-то бояться? Выходит, эти люди, на спасение которых он готов сигануть по первому зову, действительно ему дороги.       Сэм стукнул по нескольким кнопкам на магнитоле и повысил громкость. Из динамиков посыпались хрипы и путаная каша из шумов, после чего поверх этого балагана прорубился диктор: «...повторяем, в северных регионах США продолжаются массовые столкновения между вооружёнными формированиями. Правительство просит сохранять спокойствие и не покидать свои дома. По неподтверждённым данным, в районах границ Айовы и Иллинойса зафиксированы учреждения самопровозглашённых «военных советов». Федеральные войска направлены для стабилизации обстановки, но связи с ними нет уже более двенадцати часов...»       Парень поморщился, крутанул настройку, и станция перескочила на другую частоту. Теперь вместо диктора — возбуждённый доклад репортёра с места событий, а на фоне — лай собак и далёкие залпы: «...мы находимся на окраине города Рочестер, Миннесота. Жители бегут, магазины разграблены, переулки полны вооружёнными участниками конфликта — мужчины, женщины, старики, даже дети. Некоторые из них утверждают, что защищают свою «родину» от свихнувшихся соседей. Мы пытались поговорить с военными, но...»       Жужжание, треск, и эфир оборвался.       — Демоны? — предположил Сэм, выключая радио. — Или опять вирус Кроатон? — Он постепенно удалялся от сумятицы, выстраивая траекторию анализа.       — Что бы это ни было, Эллен сказала, что они с Джо в ловушке в Висконсине. Мы не бросим их, — отрезал Дин. Казалось, ему досаждали не столько причины всеобщего помешательства, сколько западня, поглотившая приятельниц.       Ева, что берегла доселе молчание, отложила роман, неумолимо уносясь в воображении туда же, куда и шоссе — в безотрадную темень, на размазанном горизонте которой маячит неизвестность и чьи-то имена, ввергнувшие в тревогу её компаньонов, и к которым она пока не прониклась эмпатией.       — То есть, — тихо молвила девушка, когда бедственные вопли рациональности разрослись до невыносимых, — вы собираетесь поехать прямо туда?       — А куда ещё, по-твоему? — строго отбился Дин. — Они в Висконсине.       — В Висконсине, — повторила она в попытке проследить структуру операции. — Который, надо думать, лежит аккурат в центре баталий, и где, исходя из новостей, самое пекло. — Ева сделала паузу, но так и не получила вразумительных доводов, что неслабо подстрекало недоверие. — Не хочу показаться трусихой, но звучит так, будто туда лучше не соваться.       — Мы не можем просто сидеть, сложа руки, — остро артачился старший Винчестер.       — Я и не предлагаю, — холодно парировала Ева. — Но, может, стоит вначале разобраться, что там стряслось. Если дело в чём-то сверхъестественном, то бежать в капкан сломя голову, не имея ни плана, ни оружия против того, что мы ещё даже не определили, — самоубийство.       Рассуждала она пластично и стройно, без истерик, с той упрямой ноткой логичности, которая бесила Дина сильнее, чем избыток эмоций. Потому что аргументы её били болезненным резоном.       — Мы справлялись и не с таким. К тому же, оружие у нас есть.       — О, правда? — Ева подалась вперёд, и красноватый свет от приборной панели заплясал своенравными бликами на свежей мордашке. — Ты о тех жалких обрезах, двустволках и несчастном дробовике из вашего багажника, у которых вместо патронов — соль? — Она проникновенно вздохнула, сжав кулаки, чтобы угомонить клубящееся в груди негодование. — Там люди не меньше, чем с автоматами, ты же сам слышал очередь в трансляции.       Сэм уловил аккорды, что неизменно предшествовали спору.       — Она права, — вставил он неуверенно. — Если там идут реальные боевые действия, хорошо бы хоть понять, что на это влияет. Мы можем попасть под обстрел, так и не добравшись до Эллен.       Руль жалобно скрипнул под удвоившейся в мощи хваткой охотника.       — Разберёмся по дороге.       Ева сокрушённо откинулась на сиденье, понимая, что усугублять полемику бессмысленно.       Странно это всё.. Она не боялась. Должна бы, в перспективе вторжения в дебри безумия, где граждане одной страны повсеместно убивают друг друга, где, возможно, рыскают демоны или что похуже. В ней не было того оцепеняющего ужаса, что явился бы нормальным, даже правильным в данных условиях. Лишь лёгкая взволнованность, точно ледяной маятник на сердце, не ощутимее, чем при просмотре триллера.       Как это произошло? Когда она перестала искать лазейки к отступлению, отговорки, способы улизнуть? Когда на пост «надо сваливать» заступило «надо уладить»? Она не требовала остановиться, не умоляла высадить её где-нибудь, где безопасно. Ей даже не пришло это на ум. Вот так это начинается — с несущественного безразличия к рискам, которое поэтапно переродится в нигилизм. Незадолго до этого Ева обмозговывала, как можно сломать в себе природные механизмы страха? Теперь поняла — никак. К нему просто адаптируешься настолько, что перестаёшь замечать, подобно иммунитету, со временем вырабатывающему невосприимчивость к заболеваниям. Ты не перестаёшь бояться, но страх больше тобой не командует.       — Вообще-то, настоящие патроны тоже есть, ясно? — дезавуировал Дин с опозданием укоры Евы по поводу их семейного арсенала, и сделал это так по-ребячески обиженно, что и Ева, и Сэм в унисон обронили тихие смешки.