Акт I. Действие II.

      Матовый свет уходящего солнца пробивался сквозь щели жалюзи, разрезая кабинет на нечёткие полосы и рисуя на полированном дубовом паркете призрачные геометрические узоры. Беспечные пылинки плясали в воздухе, невесомым покрывалом укладываясь на поверхности стеллажей и полок. Амбре поношенной замши, чернил и антисептика смешивалось с пышным душком многолетних архивов.       Громоздкий стол — внушителен, как надгробие, испещрённое царапинами и увенчанное хрустальной пепельницей с окаменевшим окурком, а выдвижные ящики скрипели протяжно и жалобно под грузом канцелярской утвари и невскрытых писем.       На стенах — ряды портретов бывших ректоров. Их строгие, бесстрастные лица в позолоченных рамах зорко следили за каждым движением, точно судьи, оценивающие беспомощность очередной жертвы бюрократического трибунала колючими взглядами из-под густых бровей, а тени, что играли на холстах, придавали изображениям зловещую живость.       В углу, подобно молчаливому стражу, возвышался старинный сейф с массивным кодовым замком, отражая свет стоическим, непреступным фасадом, надёжно оберегающим чужие тайны. Где-то за пределами комнаты слышались приглушённые шаги, но здесь, в этом святилище директив, время будто замерло.       Ходжес возбуждённо трепал себя за ворот рубашки, ещё не полностью оклемавшийся после визита мисс Вайцнер. Напротив него — рыжеволосый юноша в бордо, безмятежный, словно ему принадлежит не только это здание, но и весь город. За его спиной — двое охранников в угольно-чёрных смокингах, стояли смирно, как монолитные столбы, сцепив пальцы в замок, а стылые личины были нечеловечески пусты.       — Мистер Прицкер, — залебезил Ходжес дрожащим в преклонении голосом, — для меня честь принимать вас. Я не.. ожидал, что такая важная персона, как вы, почтит своим присутствием наш скромный колледж. Ч-ч-чем обязаны, позвольте осведомиться?       Молодой человек, известный Америке под именем Джереми Гарольд Прицкер, слегка накренил голову, дискредитируя ректора с высоты своего положения, как насекомое под стеклом, пришпоренное булавкой. Но прицел янтарно-медовых очей, в пучине которых всё ещё тлел чреватый багрянец, вдруг сместился с кряжистого, дряхлеющего пройдохи. Юноша медленно, обстоятельно огладил кончиками пальцев подставку для карандашей, затем — расстелил покойно лежащую на столе стопку случайных бумажек веером перед собой, бегло резюмируя суть, словно впервые столкнулся с деталями профессионального обихода.       — Люди хранят так.. порядок? — полюбопытствовал он созерцательно, сжав в ладони подвернувшуюся авторучку и принимаясь подчёркнуто нерасторопно, коробя и без того изнывающего в ажитации Ходжеса, тягуче щёлкать кнопкой. — Все эти ведомости, петиции, таблицы — это способ соблюдать строй, да?       Ходжес обескураженно проморгался, а раболепный оскал стремительно стёк с шарообразной физиономии. Нервно сглотнув, он впопыхах выудил из кармана пиджака носовой платок и утёр им взмокшую плешь.       — Ну.. да, пожалуй. Документация, архив, всё это важно для..       — Для чего? — усмехнулся лис театрально мягко, будто имитируя эмоцию, не чувствуя её. — Чтобы помнить ошибки? Или чтобы повторять их с большей точностью?       — Простите, я не.. — Ходжес запнулся. Отпрыск не последнего в стране политика, регулярно мелькающий в новостях, газетах и ток-шоу, не знаком со спецификой управленческой деятельности? — Возможно, вы изучаете социологию?       — Я изучаю людей, — пояснил Прицкер, откидываясь на спинку кресла, занося ногу на ногу и не переставая изводяще клацать ручкой. — Но, должен признаться, они не слишком занимательны.       Помимо многообразия офисных атрибутов, на миниатюрной тумбочке подле стола обнаружилось групповое фото выпускников. По всей видимости, к этому потоку Ходжес проникся особой гордостью, раз уж разместил снимок у себя на рабочем месте. Или же, что гармоничнее комбинировалось бы с имиджем Ходжеса, миссией этого элемента интерьера было продемонстрировать «важным шишкам» как глава заведения ценит своих подопечных.       Индифферентный взор парня ненадолго приклеился к обрамлённому отпечатку прошлого. Он не всматривался в лица, а охватывал участников целиком, как наблюдатель — природный феномен: волну, грозу, лесной пожар. Его не интересовали их истории, мотивы, горести. Увековеченные на фото студенты — не индивидуальности, а вектор процесса. Куда этот вектор ведёт, какова его энергия, как он пересекается с другими? К сожалению, статичная картинка не могла сказать ему об этом, а потому быстро потеряла внимание эксцентричного юноши.       — Вы все одинаковые. Пытаетесь придать значимости тому, что не имеет смысла. Деньги, прогресс, репутация. Скука.       Беспутный ректор вымучил из себя подобие улыбки. Он слабо понимал, к чему Прицкер разводит это неудобное паясничество, но, может, потому, что пленительное умение сановного гостя подать себя, его повелительная аура без открытой агрессии создавали эффект «мягкого доминирования», внушали собеседнику бессознательное желание угодить и имманентную ничтожность на фоне этого спустившегося со страниц мифического эпоса ферзя, Ходжес не мог пресечь спекуляции.       Никто бы не смог.       — Молодость часто бывает.. критичной, мистер Прицкер. Но вы настроены на удивление философски.       — Я старше, чем кажусь, — отмахнулся лис словно бы в шутку, но отчего-то в отзыв его реплике кожу ментора проперфорировал кабальный холодок.       Парень поднялся, не справляясь о разрешении, прикарманил облюбованную авторучку за пазухой и томно подступился к окну. Длинные, крепкие фаланги накрыли шнурок, увлекая его вниз, и створки жалюзи сомкнулись. Теперь бремя единственного источника света возлегло на латунную настольную лампу в зелёном абажуре.       — Скажите, любезный. — Тёмно-красный костюм в малахитовых лучах содержательно перекликался оливковыми вкраплениями. — Почему вы учите детей тому, во что сами не верите?       Подхалимаж Ходжеса пошатнулся. На смену ему пришло неуютное ощущение прозрачности, будто проницательность губернаторского атташе иглой вонзилась в затылок, сбывая контрабандой в шприц-пробирку всю его подноготную. Уж не коррелируют ли эти причудливые контроверзы с тем, в какую неловкую позицию вогнала его мисс Вайцнер своей бестактностью рядом с фигурой Прицкера?       — П-простите..?       — Вы твердите им о нравственности, о добродетели. А сами мечтаете о богатстве и власти.       — Это.. довольно резкое заявление, мистер Прицкер. — Ходжес нахмурился. Провокационная декларация попала в самое яблочко.       — Люди постоянно лгут. — Не то чтобы парень вдруг решил, что перегнул палку и изъявил инициативу успокоить зреющее возмущение оппонента, но драматическая вкрадчивость его интонации приласкала Ходжеса странным облегчением. Она не жалила требованиями, не терзала завышенными ожиданиями. Марон словно принял прегрешение с институткой как данность — и это одновременно пугало и освобождало. — Даже себе. Особенно себе.       Отчего его сентенции так тяжелы? Внешне — мальчишка, а мудрость именно завоевательская. Она не лупила унижениями, как арбалетный болт — прямо в лоб. Она ювелирно обволакивала чужие доктрины, великодушно с виду обеспечивая тех пространством для дыхания, но погодя — расщепляла их до стадии невсхожих зёрен без будущего, после чего никакая единица человеческой популяции не посмела бы мнить себя эрудитом.       Он был апокалиптически объективен. Ложь — не противоположность правды, а её фантомная сестра-близнец, не обременённая парадигмами морали. Ребёнок учится обманывать раньше, чем разговаривать: крокодильи слёзы, чтобы выклянчить конфету; симуляция невинности, чтобы увильнуть от наказания за проступок. С взрослением фантазия совершенствуется, отпирая для лжи новые просторы. За кем-то она курсирует лессирующей тенью, выныривая по зову регента, а иногда люди таскают её всюду у себя на шеях, вопреки весу. Человек врёт не для того, чтобы перекроить явь, а ради выживания, дабы спастись таким образом от обжигающе яркой истины.       Ложь — не грех, а первозданное орудие. Она отделила племя людское от зверей, когда примат впервые подумал: «Я не умру». Она подарила вдохновение там, где правда бессильна. Она породила мечты, чтобы обусловить боль, любовь — чтобы оградиться от одиночества, удачу — чтобы не было страшно идти вперёд. Люди плетут иллюзии, как гусеница вьёт свой кокон в поисках безопасности. И если когда-то Бог создал человека по своему подобию, то не исключено, что он тоже солгал.       В присущие локации запахи затесались нотки то ли горелого картона, то ли растопленного металла. Часы, чья мерная перкуссия почти заслуживала статуса просвещенческого гимна, икнули и дипломатично заглохли.       Ректор собрался было отклеить от кресла свой валунный зад, но стоило ему податься вперёд, как на его плечо приземлилась жёсткая ладонь одного из охранников, который непостижимым манёвром очутился подле, фиксируя его зонально. Переполошившийся Ходжес засуетился, потщился вырваться, вскочить, но едва ли его ветшающие мышцы имели шансы конкурировать с двумя поджарыми питбулями в эбонитовых смокингах ростом под потолок на коротком поводке у Прицкера, которому, судя по всему, даже не обязательно было озвучивать команды для того, чтобы прихвостни претворили волю хозяина. Осаждённый с двух сторон дородными ратниками ректор не просто утратил дар речи — он не дерзнул даже пискнуть, догадавшись, что медный принц пожаловал к нему не жевать метафоричные сопли.       Сын губернатора спрятал кисти в карманах брюк и, как ни в чём не бывало, продефилировал в центр кабинета, оборачиваясь к Ходжесу лицом с аналитической сощурью.       — Вы, думается мне, сгораете от любопытства. — Каждое его мелкое движение укладывалось в материи событий с идеальной грациозностью, будто вживляясь в заранее изготовленные, соразмерные ниши, как части ритуала, спланированного вплоть до вздоха. Уголки его губ симметрично всползают ровно в той степени, в коей продиктовано фавором, но не добротой. — Вы производите впечатление человека, который уважает стабильность.       — М-мистер Прицкер, что всё это значит, в конце концов? — выплюнул Ходжес остатки достоинства, и тут же трусливо съёжился.       Парень на это лишь скупо повёл бровями. И, после липкой, напряжённой только для пленника паузы, издал зазубренный посвист дрессировщика, кликающего наторелого питомца.       Комната затряслась с панической амплитудой, силясь исторгнуть из себя ещё не идентифицированную, но уже напророченную уравнением флуктуацию. Лампа истерически заморгала с характерным электронным треском, бумаги и файлы взвились со стола в воздух, соблазнённые позывами парадоксального ветра, а в нос окоченевшему от шока ректору саданул едкий смрад серы.       Из вентиляционной решётки повалил густой дым, чёрный, как сажа, и будто обладающий разумом, больше похожий на синкретичную, бесшовную тучу с чётко детерминируемыми началом и шлейфом. Летучая копоть совершила несколько спиралевидных циклов вращения по просторам ректората, словно разнузданная кобыла, неистово радующаяся встрече с берейтором, а после исполинским, безбрешным облаком нависла над рыжекудрым укротителем стихии, едва не обнимая его своей мантией в предвкушении приказов.       Качка утихла, но гнусная серная вонь уже глубоко абсорбировалась в окружение. Пепел или иное порошкообразное вещество хлопьями осыпалось на паркет, на макушки и плечи присутствующих, окатывая всё, до чего смогло дотянуться, седым налётом.       Живая мгла уплотнилась, гарцуя от одного агрегатного состояния к другому — не то жидкость, не то газ. Она змеилась, клубилась нетерпеливо, как хищник перед броском, ища, куда же ей впиться.       — Твой сосуд готов, — с непогрешимым звоном приговора распорядился Прицкер.       Оцепеневший Ходжес ничего не мог даже глотнуть кислорода. Он широко распахнутыми, остекленевшими глазами метался от императивного юноши к копошащемуся туману.       — Не бойся. — Седатив с тяжестью заповеди. — Мы просто одолжим тебя на время. Мир пресный, мистер Ходжес, но и он не лишён оригинальности. Благодарю за понимание.       Какой подтекст он инвестировал в этот апарт, известно было ему одному.       Ленивый кивок в сторону онемевшего ректора — и дым среагировал мгновенно. Он рванулся вперёд смертоносной лавиной и впитался в Ходжеса, полностью скрывшись в недрах предоставленной ёмкости. Ректор неестественно выгнулся, заламывая шею и спину, но секьюрити исправно координировали судороги. Изо рта страдальца потекли прищемлённые крики, нисходя на хрип.       Бунт. Парестезия. Инверсия. И кончен бал.       Кости шаркаются друг об друга, переиначивая конституцию. Позвоночник корёжится, елозит под кожей, словно червяк в кипятке. Суставы хрустят, будто их дробят и утрамбовывают полученную шрапнель обратно. Пальцы, — твои? или уже нет? — скрючиваются, адаптируясь под капризную динамику метаболизма. В замордках громыхает не пульс — литаврический марш.       Кто? Где? Какой сейчас год? Помехи. Ничего не разобрать. В колыбели обесправленного «я» теперь новый сюзерен. И он ненасытен.       Несколько душных секунд агонии иссякли в догматической тишине.       Ходжес поднял веки. Человека в нём больше нет. Вороные, как нефть, очи исчадия ада без зрачков и бликов без двойственности информировали о том, что скверна комфортабельно пригрелась в своём новом вместилище и целиком экипирована для грядущих задач.       Рапорты, эдикты, протоколы... Молитвы слепых, консервирующие факты, но не способные ни объяснить их, ни застраховать от грехопадения.       Новоиспечённый воин Сатаны встал. Жесты его стали механическими, аналогично марионетке, в чьих жилах струится не кровь, а инструкции. Прицкер зрительно измерил качество проделанной работы. Удовлетворительно.       — Теперь слушай внимательно. Исполняй роль Ходжеса, не отсвечивай, пока я не свяжусь с тобой и не скажу, что делать дальше. Если вдруг снова явится Вайцнер или Винчестеры — маякни и беги, усёк?       Он изрекал наставления без малейших колебаний, не повышая голос, но в его тоне теснилась тотальная уверенность. Каждое слово — камень, кусок нерушимой скалы, монтирующийся на подкорке подчинённого, чтобы не сдвинуться никогда. И всё это совокупно согласовывалось с идиллической нейтральностью на обаятельном лике и афористичным взглядом, будто все чувства настолько ему надоели, что он принципиально от них отказался, но оттиски первобытных импульсов всё же не искоренил.       — Не вздумай выдать себя охотникам. Любой сбой неприемлем, — добавил парень и развернулся к двери, не дожидаясь ответа. Ему не нужно было слышать «да», чтобы знать, что его распоряжения будут реализованы. Результаты предвосхищены авансом, и даже если бес в чём-то облажается, это станет лишь ещё одним шагом в хронологии факторов и следствий, которыми вымощена дорога к апофеозу.

***

      Полупрозрачная пелена, точно закопчённое стекло, приглушала цвета: свинцово-серый, ржаво-коричневый, болезненно-жёлтый. Контуры зданий и других объектов размазывались по общему плану — чем острее вглядываешься, тем сложнее становится вычленить дискретные детали, а немотивированные светлые пятна, бессистемно вспыхивающие на периферии, словно эхо далёких пожаров, озаряли собой неподвижные капли, похожие на сгустки ртути, левитирующие над взворошённой землёй без толку и функций.       Слух улавливал басовитый, низкочастотный гул, не имеющий определимого источника, как если бы гудели сами атомы в составе мироздания или кровь в висках очевидца, а твердь под ногами вибрировала, заставляя щебень и черепки непрерывно подпрыгивать.       Периодически арену событий прорезал пикирующий металлический скрежет, как если бы чьи-то исполинские руки сгибали железные каркасы городских построек.       Кругом — неразборчивые крики и плач, но понять, человеческие ли они, или обнаружить страждущих невозможно. Даже собственное сиплое от пыли в лёгких дыхание казалось Еве чужим, громоподобным в этой трясинистой, эластичной какофонии, а прикосновение к своим же дрожащим коленям ощущалось странно — будто трогаешь не себя, а холодную резину.       Ступни прилипали к поверхности, каждый шаг требовал усилий, земля — то жёсткая, как бетон, то внезапно проминалась, как сгнившие, мокрые доски.       Горизонт «завален»: линии урбанистических сооружений наклонялись под фантастическими углами, улицы уходили вверх и вниз без логики. Ева попыталась приблизиться к какому-то ориентиру, но тот будто убегал от неё, пятился по мере сокращения расстояния, а позади себя девушка оставляла след из рассыпающихся частиц, как если бы под её поступью разрушался этот обезумевший мир или же она сама постепенно обращалась песком стагнации, уносящимся за пределы оттенённого виньеткой кадра.       Вдруг перспективы и ракурсы сцены меняются, не в миг, но шустро, так, что различить происходящее между двумя эпизодами повествования можно, но осмыслить — нейроны не поспевали.       — Ева.. — Знакомый голос достигает левого полушария раньше, чем ушей. — Прекрати..       Дин стоял прямо перед ней, близко, так близко, что Еву обдавало теплом его надежд.       Но она молчит. Язык не слушается, мысли рассеиваются ещё до структуризации, балласт на душе мешает созиданию импрессий. Что-то огромное, порочное и ужасающе сильное продиралось изнутри наружу, ломая рёбра, пиная органы, двигало её конечностями и наполняло мышцы чужеродной энергией.       Ладони сами отыскали его горло. Под кожей, горячей, живой, с лёгкостью прощупывалось биение сердца, а поэтому и уровень страха считывался свободно. И он был невысок.       Дин не сопротивлялся. Не хватал её запястий, не вопил, не бранился, как обычно, не взывал о прощении. Девушка наскоком повалила его ниц, наседая сверху и продолжая сдавливать скользкую от испарины шею.       А он.. точно специально отрёкся от физического контакта, лежал смирно, не активируя ни мельчайшего мускула и растеряв всю привычную браваду, как осуждённый, беспрекословно принимающий несправедливость казни. Он просто смотрел, стиснув зубы до скрипа, глаза слезились от напряжения, но в них не было обречённости или испуга. Только упрямая вера.       «Почему ты не борешься? Почему не стремишься спастись? Почему сдался?!» — всё, что у Евы получилось экстрагировать из бессвязного потока, вихрем бушевавшего в сознании.       — Ты не сделаешь этого... ты.. можешь...       Она не в состоянии была даже понять, говорит ли это он или она сама себе. Не понимала она и того, что в действительности движет ею — независимая бесовская сущность, воля самой девушки или же они оперируют нынче в дуэте, и сила лишь утрирует решимость.       В зелёных, пустеющих под её напором, неподкупных зеркалах отражается подлинный образ: мраморное лицо без намёка на вовлечённость, подобно посмертному слепку с застывшим на нём спокойствием, и два алеющих очага, кипящих пламенем преисподней, которые поражали когда-то своей безукоризненной голубизной.       Всплеск адреналина. Вакуум, жара, ярость.       Ева спешно разлепила глаза и рывком приподнялась на локтях.       Плед, взятый из общежития, застенчиво сполз на дно автомобиля. Ритмичный рокот мотора, который и убаюкал её, рассекал предрассветную шоссейную гладь, исчезающую за небосклоном. Спереди кротко похрапывал Винчестер-младший, приобняв себя за плечи, ноздри умащались благоуханиями бензина, и всё было хорошо.       Девушка проронила тихий выдох, провела похолодевшей дланью по щеке, где отпечатался рельеф сидений, проверяя себя тактильно — не манекен и не стылый гипс. Потёрла руки друг об друга, чтобы согреть, затем настороженно осмотрела их — такие же, как и прежде, но и такие же, какими душила. Бросила взгляд на сосредоточенный профиль Дина — насупленный, мрачный, как гильотина, но, в сумме, стандартный.       «Куда ночь, туда и сон,» — произнесла про себя Ева нехитрую простонародную присказку, которой ей ещё в детстве привадила мама. Это зачастую помогало ей купировать дурные грёзы и прочистить мозги. Она потянулась за улизнувшим пледом.       Вероятно, возня за спиной привлекла внимание водителя.       — С добрым утром, сонное царство, — устало поприветствовал он пробудившуюся хрипловатым голосом, будто давно уже его не выгуливал. — Выспалась?       Она моргнула, словно до неё не сразу дошло, что это дежурное любопытство обращено к ней.       — А? — Смута выскочила слишком тускло и надсадно, но, отпружинив от обшивки тесного салона, преодолела рубеж дискриминируемости. — Выспишься тут. — Ева не была готова к участию с его фланга, да и обсуждать жуткий калейдоскоп видений с печальным исходом настроением не располагала. — Трясёт как в турбине самолёта.       Дин хмыкнул, позабавленный этой искусственно подогнанной под обстоятельства ремаркой.       — Зато Сэм дрыхнет, как младенец.       С этим поспорить Ева не отважилась. Она почти корпорально осязала: стоит издать звук, и кривой тембр предательски опубликует всё, что нелишним было бы запихнуть под вуаль флегмы поглубже.       — Я вижу.       По соседней полосе стремглав мчалась череда дальнобойных фур. Проносясь мимо «Импалы», они окропляли её ворохом песка и асфальтной крошки, крупицы которых варварски барабанили по лобовому стеклу, неволя Дина оскорблённо морщиться и затачивать скулы, как если бы это его обстреливали галькой, или машине в самом деле могло быть больно, и ему её было чрезвычайно жаль. Вместе с безоткатной атакой из под колёс грузовиков, разность скоростей и встречное движение инспирировали возникновение аэродинамических струй, которые лягали меньший по массе автомобиль. «Импала» — не пушинка, но колыхало её знатно.       Дин прикусил язык.       Когда гомерический рёв орды многопудовых шин наконец дистанцировался, Дин манифестировал желание поддержать утреннюю болтовню под первыми лучами зари.       — Надеюсь, тебе снился не я, — усмехнулся он, как бы между прочим, и отчего-то повседневная ирония предпочла прилипнуть к нёбу, чем украсить собой этот фарс.       — Что? — выпалила Ева встревоженно.       Он ведь не владеет телепатией, да? Ляпнул от балды, чтобы поддразнить, и попал в десятку.       — Ты ворочалась так, будто собиралась кого-то прикончить, — прокомментировал парень со всей серьёзностью, на которую только годилась его актёрская жилка, однако вздёрнутая бровь и оттопыренные уточкой губы, ингибирующие улыбку, выдавали с потрохами дешёвую уловку.       Но Еве было не до чтения между строк.       — Тебе какая разница? Может, и собиралась, — огрызнулась она, даже не подумав, шлёпнув кулаком по сиденью рядом с собой.       Салон приплющила немота.       Почему она столь скоропостижно нагрубила в ответ, не попробовав остричь шипы дефензивы? Ведь он, кажется, банально норовил её поддеть, причём довольно плоско, незатейливо уколоть, как делает это регулярно. Но инстинкт самозащиты сработал слишком темпераментно. Наверное, это потому, что юмор подкрался слишком близко к правде.       Признаться честно, иной раз он доставал её так, что хотелось придушить, но это ведь не всерьёз..?       Убивать старшего Винчестера во сне — воспоминания об этом корреспондировали с ледяным комом интуиции в районе диафрагмы, опоясывающим метастазами солнечное сплетение.       Нет, ему нельзя рассказывать.       Ева вообразила, как он бы откликнулся — не смехом, нет. Он бы умолк, сжал челюсти, а из малахитовых кротовин выкарабкалось бы то, что Еве уже так надоело усваивать — подозрение. Дин и без того не щедрится на доверие, не конспирирует, что протежирует испытательный срок. Если растрепать ему, что во сне она умертвила его собственноручно, тем более, после того, как это уже однажды чуть не произошло.. Он окрестит это предупреждением, от себя не спрячешься, и всё в таком духе.       Нет. Пусть уж лучше думает, что она просто нервничает перед рискованной авантюрой, чем окончательно посвятит её в недруги.       Дин, конечно, не был психологом, и уж точно не любил ковыряться в чужом грязном белье. Он был в курсе, что Еве трудно управлять эмоциями, и что ей самой не в радость когнитивный разлад, но что-то в её резкости его насторожило. До этого на его подначки она отстёгивала незлобивую издёвку или игнорировала вовсе, но чтобы такое раздражение... Не то, чтобы это его сильно обидело — он изначально сообразил, что с Евой легко не будет. Однако всё равно досадно.       Охотник хотел было уже пожаловаться на это мысленно, но тут же притормозил себя. Как-никак, он сам не был примером для подражания в плане воспитания, и, по совести сказать, мало кто из его знакомых был по-настоящему счастлив в его компании. Он многократно наблюдал, как они сперва терпят, копят ненависть, а после — детонируют, не стесняясь в выражениях.       Вообще-то, ему даже стало чуточку проще сосуществовать с ней, когда она прекратила молча сносить его нападки, обнажила характер, без тремора и вымораживающей покорности.       Значит, не фарфоровая кукла.       И хоть пока что она только прощупывает почву, осваивает тезисы, но у неё определённо есть стержень.       Пускай бесится, пушит шерсть дыбом — это, как минимум, честно. Дину не очень импонирует амплуа садиста, что бьёт безоружного. Вряд ли ей было легко рядом с ним, к тому же он давно уяснил, как несподручно бывает делиться переживаниями, даже с родными. Его вина перед девушкой объяснима, но сейчас это не было чем-то личным. Да, неприятно, но, скорее всего, она не специально. Как бы он сам повёл себя на её месте?       Они оба прекрасно понимали, что покуда они работают вместе, коммуникаций не избежать, разговаривать придётся. Но перемирие между ними было зыбким, как наст на снегу после оттепели: треснет — и оба погрязнут в топких сугробах апокалипсиса. Стучать по нему опрометчиво. Но строить партнёрство на недомолвках тоже. Миссия внушала им неотъемлемость кооперации, которая, тем временем, настаивала на искренности, а искренность — на смелости, которой они ещё не оснастились.       — Эй, всё в порядке? — после того, как каждый ассимилировал в голове условия контракта и сделал свои выводы, уточнил аккуратно Винчестер.       Как-то это на него не похоже.       — Просто сон, — выдохнула девушка, драпируясь пледом едва ли не до макушки и группируясь на кресле калачиком.       — Плохой?       Сочная рецензия «ты даже не представляешь, насколько» застряла в горле. Вместо этого наружу выпорхнуло лишь:       — Нормальный.       — Ну-ну, — прыснул Дин насмешливо. — Так все и говорят, когда врут.       Ева воздала очи к потолку.       И только Дин открыл рот, чтобы дополнить замечание какой-то педантично безошибочной житейской мудростью, как Ева, в алчной жажде срочно сменить неудобную тему, поинтересовалась нарочито громко, чтобы наверняка спутать ему карты:       — Далеко ещё ехать?       — Секретничать будем. Чудненько, — шепнул он себе под нос скорее с пониманием, нежели с придиркой, удивительно гладко отвергая предлог для прений. Переутомился, должно быть. — Около ста пятидесяти миль.       Пейзажи вдоль границы Миннесоты вырисовывались до скорби линейными — поля с залысинами, будто выбритые бездарным цирюльником, чахлые амбары, одичалые пикапы и фургоны, ржавеющие в траве. Осеннее солнце висело низко, отбеливая небо до топлёного молока.       Но по мере приближения к Висконсину ощутимее проступали странности: цвета бледнели, как если бы художник-акварелист переборщил с водой, убавляя насыщенность красок; луга — выжженные, не по сезону серые, точно припорошённые пеплом; ветер не шуршал листвой — он стонал, огибая голые ветки. Дома без света, некоторые — с выбитыми окнами, обмотанные вьющимся плющом, засохшим и хрупким, как кости старухи. По ходу дороги встречались дохлые вороны, а среди полинявших пашен попадались тёмные бугры — мёртвый домашний скот.       Вскоре зашевелился и Сэм. Продрав глаза, он с завидной оперативностью интегрировался в среду.       — Ты это видишь? — адресовал он брату, просканировав местность на наличие экзотики, и не бесплодно.       — Если ты про коров — да, я не слепой.       — И что ты думаешь? — Нижняя челюсть парня уехала немного вправо, выдавая его озабоченность и активный процесс мозгового штурма. — Вирус? Проклятие?       — Или яд в воде. — Дин распрямил и согнул вновь пальцы на руле в небрежном жесте допущения. — Люди сливают в реки всё подряд — вот и имеем фаунистический крах как продукт. К тому же, учитывая военное положение, промышленникам наверняка некогда заморачиваться над утилизацией.       — А растительность почему вянет?       — Сэм, — протянул Дин манерно, мол, это же очевидно. — Миннесота. Осень. Смекаешь?       Осень в северных штатах в самом деле импозантнее вступала в свои права, нежели южнее. Но не до такой же степени! Сэм засыпал, окольцованный зеленью с редкими включениями желтизны, а проснулся — среди упадка и панихидной безнадёги, будто проспал месяц, а то и полтора.       А где же урожай пшеницы, сои, на худой конец, кукурузы? Пашни в самочувствии настолько бедственном, что едва ли они принимали посевы в этом году. Или.. не обделён ли в корне правдоподобностью сценарий, в котором оскудевшие угодья выцвели с аномальной реактивностью за последние сутки независимо от погоды, обобщая, сами по себе? Что же тогда причинило такой грандиозный ущерб здешней экосистеме?       — Промышленники, говоришь?.. — Версия не лишена логики, но, к сожалению, на подробности не богата, как и на доказательства, что Сэма и смущало. Он облизнул верхнюю губу краешком языка и ткнул в окно оттопыренным мизинцем. — Останови‐ка вон там.       Дин покосился на него с вышколенным скептицизмом, но просьбу исполнил. «Детка» изящно, как лебедь, вильнула в бок, соскальзывая на обочину, и замерла, арестованная по карданному валу ручным тормозом.       — Ну, и что ты затеял?       Сэм манкировал ссылками, вместо этого молча отлучившись. Дин, неспокойно выпустив воздух, — за ним.       Только спустя несколько метров пути по ёжистой, жухлой траве, Дин наконец изловил направление интереса брата. Перед ними — колодец для сельскохозяйственных нужд. Окантовка из разнокалиберных булыжников разваливалась, кое-где зияли сквозные дыры, а мох на стенках казался мертвее самой смерти — бурый, ссохшийся подобно поджилкам фараонской мумии.       — И зачем тебе.. — вступил было Винчестер-брюзга, подбочениваясь, но поперхнулся, когда Сэм сдвинул трухлявую крышку. Ломти прелой древесины сгинули в черни туннеля.       Взамен зеркального двойника гранитных небес из скважины на непрошеных гостей зыркнул студенистый сумрак. До тошноты узнаваемая вонь разлагающегося мяса без преамбул атаковала ранимый нюх.       Сэм рефлекторно отшатнулся, прикрывая рот. Дин же был более толерантен к всякого рода зловониям, но всё же соорудил импровизированный респиратор в виде ворота своей футболки, вынул из кармана компактный фонарик и, щёлкнув кнопкой, направил луч прямо в жерло. Густая рдеющая жижа с синюшным подтоном, поблёскивающая в суррогатной иллюминации фонаря, передёрнулась возмущённой рябью.       — Это кровь, — не обинуясь, подытожил охотник на сумасшедших блондинок.       — Пожалуй, — скоробился Сэм. — На человеческую не похожа. Вязкая, как мазут.       Дин сунул в колодец палку, вытащил — капли пристали к опоре накрепко и плевать хотели на то, что там агукает физика. Стекать они не планировали.       — Характер кризиса всё-таки не техногенный. — Неприкрытое ликование Винчестера-самаритянина возбранялось исключительно забористым смрадом. — Но что это тогда, если не результат слива отходов?       Молочный коктейль над их головами исподволь рубцевался лохматыми облаками, толстобрюхими, точно наевшимися никеля, а трусливый жёлтый карлик, охомутавший жизнь на этой невезучей планетёнке, так и не смел во всём объёме отсоединиться от брони горизонта.       — Разве что отходов из преисподней, — гоготнул Дин, но под грузным взглядом младшего братишки, афиширующим вполне актуальную серьёзность его отношения к делу, устранил с лица хохму. Он подался на два шага вспять, подальше от сального душка. — Хочешь моё честное мнение? Земля гибнет изнутри. Не из-за людей, и не просто так.       Парень, заломив в отвращении губы, отбросил жердь с настырным нечто в кусты и вытер ладони о куртку, хоть те и были чисты.       — Думаешь, знак? — Сэм, изо всех сил подавляющий рвотные позывы, водрузил крышку на место и тоже непроизвольно стряхнул с себя незримую грязь.       — Я думаю, что когда пейзаж начинает выглядеть так, будто его сам Люцифер малевал, а грунтовые воды обращаются кровью — это более, чем хреново.       Пока братья обменивались гипотезами, Ева не лезла. Посиживала на заднем сиденье, подперев подбородок тыльной стороной кисти, и внимала их дискуссии — стройной, методичной, отлаженной годами совместной службы. Они не спорили, но и не соглашались друг с другом без неопровержимых аргументов, как два противоположных полюса одной магнитосферы, хранящие баланс.       Девушка прикинула, что так и должна функционировать настоящая команда — не та, где все члены мыслят одинаково, а та, где умеют полемизировать без разрушений.       Когда они отправлялись на улицу, Ева подчеркнула, как Дин, несмотря на сомнения, без неурочной критики пошёл за Сэмом. Сэм шагал первым — бдительный, целеустремлённый, с осанкой атамана, который напал на разбойничий след. Дин — чуть поодаль, на стороже, ожидая подставы даже от почвы под ногами.       Она малость приспустила окно, чтобы слышать, о чём они толкуют. Влажный, конденсированный аквилон вторгся в салон, пульверизируя его горчинкой окалины и протухших бифштексов.       Охотники свесились над сирым колодцем, и в этот момент Еве почему-то стало трудно отвлечься. Было в их ансамбле что-то завораживающее — не показная героическая мишура, а выстраданное мастерство, словно они уже тысячи раз стояли вот так, плечом к плечу, перед чем-то непостижимым и жутким.       Отсюда было не увидеть, что именно подстерегало их в утробе шахты, но выражения их лиц были состоятельны в своей экспрессивности и субтильно докладывали — ничего хорошего. И околдована девушка была не столько разгулявшейся в выкрутасах местностью, сколько ими самими. Тем, как каждая партия отъюстирована, каждое высказывание — не спонтанно. Они — две шестерёнки одного агрегата, крутящиеся в разные стороны, но в этом и есть концепт.       Эта дружность, этот безгласный консенсус — жемчужина. Братья были компонентами единой модели, куда масштабнее, чем просто пакет их уникальностей. Дочь же их заклятого врага в этом конгруэнтном концерне — клякса на шедевре демиурга. Композиция великого гуру, и вот прямо в середине — расплывающееся маслянистое пятно, неряшливое, лишнее. Шедевр от этого не переставал быть шедевром, только.. без пятна он был бы совершеннее.       Винчестеры — гармония, отрегулированная, экзаменованная временем и болью.       Ева же — дефект. Лотерея. Мутация, испортившая пропорциональность панно. Чужая даже среди тех, кто просил остаться.       Братья хлопнули дверями «Импалы» почти синхронно. Двигатель рявкнул. Сэм занялся ремнём как-то чересчур радетельно. Ева выправилась, напоминая себе, что угодничество перед ними было условлено прекратить, и, накренившись вперёд, осведомилась так, будто рассчитывала, что они отчитаются перед ней без наводящих вопросов:       — Ну, что было в колодце?       — Ничего.. — тотчас выстрелил Дин.       — Кровь, — выложил Сэм поверх.       Парни схлестнулись в зрительной дуэли. Дин порицал, Сэм настаивал. Ева так и не уразумела до конца, почему Дин не хотел раскрывать ей подробности. Тут и без этого достаточно тревожных предвестий. Но то, как решительно Сэм вывалил правду, без утайки поведал как есть, а после — ещё и сразился глазами с братом за свой выбор, помогло ей хотя бы на щепотку почувствовать себя не соратницей, но участницей, а не побочкой, с которой они вынужденно мирятся.       Дин прижучил педаль так, словно норовил процедить всё своё пробойкотированное негодование через рычание мотора. И пусть в полости авто поселилась неуютная тишина, что завязывается там, где самые родные друг другу люди разными словами говорят об одном и том же, Ева всё больше исполнялась мужеством.       Заправка была пуста. Даже если здесь и был бы кто-то, сейчас никому не было бы до них дела. В округе вершилась анархия, и только в этой единственной до сих пор работающей станции всё ещё упражнялась маломальская стабильность. Надолго ли? Атмосфера тут пропиталась кроткой обречённостью и химией нефтепродуктов.       Дин, находясь у бензоколонки, не спешил, как всю дорогу до этого. Он заметно вымотался, а любимая церемония "кормления" бака топливом, проведённая по всем традициям, заботливо и нежно, была последним, чем он бы пренебрёг. Лючёк с щелчком открылся, приглашая в объятия раздаточный пистолет. Дин постарался хотя бы в эти жалкие пару минут не множить в голове версии того, что караулит их дальше по шоссе. С недавних пор он размышляет беспрестанно, а это изнуряет не хуже физических нагрузок.       Сэм не тянул за хвост незадачливого кота, когда речь шла о том, чтобы запастись провизией. Он прошмыгнул меж длинных рядов стеллажей с поредевшим ассортиментом товаров, мимо пластиковых бутылок с напитками, консервов, контейнеров с полуфабрикатами, сгребая в охапку всего понемногу. Неизвестно, когда им выпадет возможность поесть в следующий раз. Кипа обогащалась упаковками бутербродов, питьевой водой, снеками и маринованными овощами. Да, такой специфичный рацион пробудит аппетит далеко не у каждого, но привиредничать бессмысленно.       Ева стояла у дверей, придавив плечом стену, и отрешённо созерцала живо смещающие друг друга кадры репортажей из горячих точек, которые с помехами и натужным хрипением транслировал телевизор, висевший над кассой. Ситуация в городах на рубежах штатов только ухудшалась. Пожары, разорения, мятежи. Граждане, независимо от пола и возраста, сжимали оружие, стремясь не то защититься, не то истребить противника. Где-то на фоне микрофоны корреспондентов фиксировали грохот артиллерийской канонады. Должно быть, власти оставили попытки сгладить конфликт с минимальными потерями населения и перешли в режим активной ликвидации.       «Обстановка продолжает накаляться. По словам представителей штаба, к границе стягиваются дополнительные силы. Мы неустанно следим за состоянием северного сектора. Напомню, что федеральные войска Иллинойса взяли под контроль восточный коридор...»       Ева не двигалась. Сцены военных побоищ не были для неё в новинку, по крайней мере, на экране. Она имела представление о том, каково это — смотреть, как разваливаются чужие мирки, и не чувствовать ничего. Ведь это где-то там, за тридевять земель, за океаном.. Разрывы снарядов, клубы дыма, искажённые лица. Но теперь же всё это безобразие было ближе, чем родной дом.       Мозг будто отказывался признавать, что через считанные часы эти картинки станут явью. Что он сам окажется в пучине этого бардака, где проекционная пелена смога превратится в удушающий угар, а приглушённые залпы — в раскаты иерихонских труб. Странно, но в душе — пропасть. Ни леденящего страха, ни страстной жалости к пострадавшим, ни истеричных амбиций бежать. Не исключено, что это фортификационный механизм: психика заранее скукоживается, чтобы не раскрошиться миллионами осколков, когда реальность низвергнется всей своей пудовостью. Или, может, она уже переболела испугом бессимптомно, пока наблюдала за другими войнами, пока фантазировала, как это будет.       «Рядом со мной — мистер Джереми Прицкер, сын губернатора, лично участвующий в эвакуации раненых. Мистер Прицкер, как вы оцениваете текущие обстоятельства на линии столкновения?..»       Взгляд девушки буксовал на тарахтевшем ящике больше по инерции, чем из интереса: он скользил по изображению, не цепляясь за звенья. Фигурки солдат, алые всполохи, нервные трели диктора — всё это обобщалось нудным, абстрактным шумом.       «Обстоятельства ровно такие, какими им и положено быть в период кризиса,» — праздная усмешка интервьюента вынудила журналиста поперхнуться.       Мгновение — ступор. Глаза просто протоколируют резкий мазок рыжих волос, гладкие контуры скул, чрезвычайно сухой прищур.       «Поступают сообщения о росте числа травмированных. Что делает ваш штаб, чтобы ускорить эвакуацию?» — репортёр явно смутился, но быстро взял себя в руки.       Искорки янтаря, диковато поблёскивающие даже через зернистость эфира, уязвляюще сверкнули прямо в камеру.       «Мы больше не измеряем ущерб количеством увечий. Это бесполезная статистика. Мы загружены проблемами, которые действительно имеют толк,» — ни единого напрасного жеста, будто тот пребывает не посреди междоусобицы, а на подиуме.       Ева моргнула. Брови поползли вниз. А после — взлетели вверх, разоблачая осознание.       Это он.       Сходство слишком доскональное, чтобы сойти за случайность.       «Но.. люди хотят знать, в безопасности ли их семьи,» — мужчина с микрофоном старался не поворачиваться к респонденту, но то и дело косился на воплощение претенциозности, которое ему не посчастливилось анкетировать.       «Безопасность — величина конвенциональная. Мы обеспечиваем столько, сколько позволяет конфигурация, но не столько, сколько требуется,» — бордовый костюм опрыскал камеру осадком вина — тот самый, который Ева тогда отметила как преувеличенно торжественный для студента.       Тот парень, которого она мельком встретила в колледже. Тот, кто консультировал её о ремесле шантажа и выражался загадками. Тот, чью знакомость она силилась вспомнить, но тщетно, будто она нарочно таяла в руках, рассеиваясь сквозь пальцы. А теперь — он здесь. На экране. В охваченной войной зоне. В кольце пламени.       Сын губернатора. Потомок влиятельнейшего человека в штате, замешанного в коллизии. Парень, который не должен бы появляться там, где гремят дуплеты.       Ева не сразу поняла, что затаила дыхание. Всё перемешивается в винегрет: его походка, его голос, его несвойственная молодым людям уверенность. И то, как он сейчас беседует с журналистом — плавно, поверхностно, точно ужасы вокруг включены в его график.       Сердце девушки заколотилось так часто, что почти перекрикивало звук телевизора. Вселенная сузилась до пикселявого прямоугольника, до одного лица и одной террористичной мысли: что он забыл в её колледже? И почему теперь — на войне?       Фокус съёмки отклоняется в бок, экспонируя задний план. Ярко-красный вертолёт. Слишком броский. Слишком чистый. Не спасательный, не гражданский, какой-то.. демонстративный. Как стигма. Словно его назначение не соответствует базовым установкам транспортного средства. Если это вертушка Прицкера, у него, очевидно, какая-то нездоровая мания на этот цвет.       Почему такой красный?..       Ева буквально выскочила из помещения, едва не протаранив стеклянную дверь. Тело повиновалось со скрежетом, шаги получались рваными, вдохи — короткими, как если бы она только что пробежала марафон. Щёки обагрил жгучий румянец, даже холодный ветерок с улицы не помог — в голове до сих пор эхом дребезжали реплики репортёра, а медная рыжина Прицкера будто бы въелась под кожу.       Дин, облокотившись на крышу «Импалы», добивший свою часть работы раньше остальных, усердно имитировал, что ничуть не раздражён копотнёй. Конечно, к чему суетиться, ведь их же не ждут попавшие в беду друзья и конец света не обступает со всех сторон. Боковое зрение напоролось на медвежеватые шевеления в его направлении. Диагностировать приступ эскамотируемого напряжения, ломано ковыляющий к авто, было проще пареной репы.       — Что на этот раз? — цыкнул он абразивно. — Призрака увидела?       Сболтнул он это с виду бесхитростно, шутя, но интонация намекала издалека: «Я чую, что что-то не так!»       Аквамариновые очи-заводи расточились молниями под наволоком оторопи, как короткое замыкание под коркой инея.       — Отстань, Винчестер. — Практика отваживания закульминировалась как-то слабо, без предрекаемой язвительной эпиграммы.       Она обогнула кузов и юркнула в машину, бухнув дверью громче, чем нужно, точно это могло закупорить и то, что лихорадочно барахталось в очаге паранойи.       Секунду спустя к авто подоспел и Сэм с кульком провианта. Он фонтанировал изолированностью от общего стресса, словно дорога вела прерогативно его не на гладиаторскую арену, а в аквапарк. Он уже нацелился было на своё официальное место штурмана, когда услышал:       — Псс. Эй! — Дин махнул ему рукой. — Стой.       Сэм заморосил ресницами, теряясь в догадках, почему брат шепчет, будто затевающий какую-то шалость юнец у ворот соседского дома.       — Что? — Сэм наклонился ближе и сам автоматически перешёл на шёпот.       Дин едва заметным кивком указал на «Импалу».       — Поговори с ней. — Он неуёмно провёл ладонью по чёрной стальной плоскости, стаскивая слой дорожной пыли.       Сэм вылупился на него, словно на юродивого незнакомца, уплотнился, сдавливая свёрток с едой.       — С кем? С Евой?       — Нет, с мухомором из «Марио», — вспетушился охотник. — Ну конечно, с Евой!       Младший Винчестер закатил глаза.       — О чём говорить?       Обрывки газет и засохшие листья щебетали у кромок бензоколонок, анонсируя заведомость фиаско.       — Она что-то скрывает, — пробормотал Дин, ткнув в крышу пальцем. — Сдулась, как воздушный шарик, как только вернулась.       Сэм переадресовал опасливый взор с брата на заднюю дверцу, за которой притаился светлокудрый гризли.       — С чего ты взял, что мне она расскажет?       — Уж точно не мне, — фыркнул Дин, хмурясь и пиная камешек. — На мои вопросы она реагирует, как кот на пылесос.       Винчестер-эмиссар чертыхнулся про себя. Опять он парламентёр. Покачал головой и сдержанно улыбнулся — что правда, то правда. Он часто презентовался на посту посредника или поверенного под эгидой отца и брата, тем, на кого напяливали ярмо препарации чужих тараканов.       Почему именно его обязывали чином зодчего эстакад в глубины людских подноготных?       Да, Дин был лучше в бою, в действиях — в этом сомнений нет. Прямота и решительность без колебаний — его конёк. Но вот что касается дедуктивного общения.. Дин будто всегда на взводе, церемониться и деликатничать с малознакомыми, непосвящёнными простофилями для него — тягость, а если засранец подворачивался больно башковитый, вилять перед ним хвостиком становилось ещё позорнее. Сэм давно просёк фишку, что Дину легче надавить и заставить, чем тратить время на выспрашивания. Его подход к людям был инфлексибельным, в стиле «либо ты со мной, либо против меня». Сэм же был хозяином редкого среди охотников дара — эмпатии.       Люди тянулись к Сэму. Наверное, они чувствовали его предрасположенность адаптироваться под собеседника. Ещё в Гарварде он сталкивался с птицами высокого полёта, от которых многое зависело. Стажировки, коллоквиумы с потенциальными клиентами, интервью — всё это рекомендовало уметь слышать, а не просто слушать. За то время он приноровился не спешить с выводами. Однако техника перемалывать ситуацию в ступке интуитивной диагностики воспиталась в нём задолго до Гарварда.       Что-то скрипнуло под левым крылом. Парни на миг оцепенели. Всё это обретало схожесть с партией в «горячую картошку».       — Ладно, — пожал Сэм плечами, — попробую. Но без гарантий.       — Хорошо. — Дин пошёл было на посадку, но помедлил. — И да, не начинай с «расскажи о своих чувствах» и прочей киношной сентиментальщины. А то ты это любишь.       Неуживчивая нейтральность братьев услужливо избавила Еву от необходимости что-либо объяснять. Пока они были заняты разыгрыванием отсутствия секретов, девушка свободно предалась диалектическим разбирательствам. Сэм же весь обратился в организацию. Он будто бы фальцевал в уме стопки бумаг, размежевал пространство между собственными эмоциями и фактами под насильственно шипящую песню двигателя.       Происхождение Евы — в одну стопку. Подлинность того, что она пережила, её ответы на страх, поведение после — в другую. Личное восприятие и то, что он так упорно игнорировал — в третью, самую запутанную. Сэм уже заблудился в аффектах, что тормошила в нём сама мысль о ней. Они выколачивали его из равновесия, застилая взор тем, что рациональнее подобало бы оттеснить к низшей приоритетности: нечто девичье, хрупкое, парадоксально привлекательное. Крайне привлекательное. Сэм, у которого в характере структуризация, всё чаще ловил себя на предвзятости, но отчего-то никак не мог убедить себя растоптать её на зачаточной стадии. Даже не мог злиться на себя за это.       Он опиливал образ Евы как пропорции, где параметры — не чувства, а эквивалентные им предпосылки. Тонизирование человека на исповедь — процедура хитрая, комплексная, типа строительства. А Сэм никак не осмеливался хотя бы раскатать фундамент для последующего монтажа конструкционных брусьев. «Ева, послушай.. я хотел... мы хотели..» — нет, слишком коллективно. «Извини,» — как-то поздно и синтетически. «Мне правда жаль!» — она что, умирает?! «Я понимаю тебя,» — ближе, пусть и отчасти враньё.       Сэм упёрся ладонями в колени. Дин разглагольствовал о чём-то поверхностном: о дальнобойщиках, о том, что левая покрышка спускает. Успешность диалога покорствовала правильности момента, а тот, в свой черёд, катоновски лимитирован километражем трассы.       Внезапно мнения младшего Винчестера начали изъязвляться теми трещинами, которые он так рьяно пломбировал амальгамой охоты.       Он келейно взглянул на девушку позади себя. Она сидела, устремившись в окно, в углу, уже не сжимаясь, чтобы казаться меньше, как это было ещё вчера, но глаза её не извратились — пестрящие растерянностью, до боли неопытные, мучительно юные для всего этого безумия. Она впивалась ногтями в край сиденья, сама того не замечая.       Они похожи.       Не внешне, нет, и, тем более, не натурой. Там, где Джессика была милой, солнечной, тёплой, Ева скорее насторожилась бы, раскрыла бы зонтик, уж очень рано научившись упреждать грозу. Но всё же Сэм извлёк из нефилимской шкатулки какую-то портативную жизнерадостность, которую она бережно охраняла от недостойных и которую Винчестерам посчастливилось продегустировать, когда она думала, что её никто не видит. Что, если это бестолковое желание защитить её, которое возгорелось в нём ещё тогда, в подвале, вовсе не про Еву? А про то, что он так и не простил себе смерть Джесс.       Все эти годы он таскал на себе вину, уверенный, что именно его ошибка пригласила желтоглазого демона к ним в дом. Будто он сам поднёс спичку к пропитанной бензином потолочной балке. И всякий раз, когда перст Божий сводил его с кем-то, кто, как и Джесс, разлагался под игом сверхъестественного кошмара, в нём волком выла та же паника, та же слабость, то же самое неукротимое «я не допущу, чтобы это повторилось».       Что, если сейчас, рядом с Евой, он наивно отрицает истину: некий процент его субъективизма приурочен не к самой девушке, а к шансу сделать всё иначе? К шансу хоть сколько-нибудь компенсировать прошлые огрехи. К шансу, которого тогда у него не было.       «Это не Джесс. И ты никогда не найдёшь ей замену,» — пристыдил он себя.       Но сердце исступлённо отбивало другое: «Тогда ты не спас. Сейчас — обязан».       Сэм всё слюнявил во рту первую фразу. Снова и снова обстряпывал её про себя до того, пока она не исказилась до бессмысленного набора букв.       — Ева, я..       Не успел.       Дин резко втопил по тормозам.       — Охренеть.. — выдохнул он.       Впереди, метрах в пятидесяти от них, мост, нависающий над оловом воды, словно окаменевший в вечном прыжке через реку зверь, из Маркетта в Прейри Дю Чиен, некогда уютные американские городки, через перекат Миссисипи был огорожен: массивные армейские грузовики, крепость из бетонных блоков, колючая проволока, изогнутая спиралью Бруно, светоотражающие ленты. Среди них — силуэты солдат в камуфляже с автоматами. Остросюжетная панорама тонула в лучах ржавых прожекторов, которые кое-где застревали в густом тумане, зачинающемся над устьем. Предостерегающие знаки «СТОП» и «ПРОЕЗД ЗАПРЕЩЁН» рябили от концентрации влаги, а где-то на той стороне, за деревьями, ухал генератор, снабжающий энергией подсветку и камеры.       Сэм приник к приборной панели, дабы не впечататься в лобовое, тотчас забывая, что планировал душещипательный этюд с Евой.       — Эллен предупреждала об этом, — пробормотал он.       Дин вздёрнул брови, точно в его представлении блокпосты — это пара внедорожников со спящими внутри патрульными, а не мини-армада в полной амуниции.       — Военные. Чудненько, — протянул Дин не то насмешливо, не то желчно. — А где же баннер «Добро пожаловать в Ад»? Минус балл.       «Импала» медленно выехала вперёд, предельно осторожно, очень «законопослушно».       Военные. Настоящие. Не монохромные пиксели на экране, не провокационные тизеры новостных сводок — люди из плоти и крови, и все они смотрят прямо сюда. В курсе ли они о том, что происходит? Выявили врага? Или просто исполняют приказ? Господи, да кого это вообще волнует?!       Еве ведь не надо бояться.. да? Если верить Кастиилу, пули ей — как комариные укусы. Если верить ангелу, её невозможно убить. Если верить ему...       Но что, если он просчитался?       Пульс чрезмерно учащённый, преувеличенно живой. Нелепо. Не должно быть так у того, кто не может умереть. Подмышки вспотели, горло предательски пересохло. Человеческое тело помнит страх лучше, чем инфицированный сатанинской заразой мозг — спасибо, природа, за столь «удобный» подарок. Как приятно осознавать собственную неуязвимость, когда локти трясутся так, будто у тебя инсульт. Будто ты — обычная девчонка, которой нечего противопоставить нападающему, кроме нецензурщины.       Кастиил божился, что в ней есть то, что сильнее любой бомбы. Что Ева — не человек. Что кровь в ней едва ли не древнее, чем египетские пирамиды. Но он же и каялся, что не вполне осведомлён о всех её физических особенностях. Не знает границ. Маркеров излома. Ахиллесовых пят. Стало быть.. никто не знает. Так откуда в ней эта голословная убеждённость в том, что она вообще переживёт апокалипсис? Если это, конечно, действительно он.       Горячая точка. Это звучит почти как реклама: «Горячая точка. Аккуратнее, вас могут продырявить». Но теперь, когда перпендикулярно ей возвеличиваются мрачные мужчины с огнестрелом, со взведёнными спусковыми крючками, где-то в чреве пустого желудка нездорово заурчала ипохондрия. Или инстинкт самосохранения? Или.. интуиция?       Они выстрелят. Провал. Глупая девушка с причудливыми вспышками психоза, только и всего, и вовсе никакая не чародейка. Бракованный эксперимент? Патрон достигнет цели. И всё пойдёт прахом.       Ева слегка распрямила шею, пытаясь изучить лица под бронёй и касками. Нет суеты, нет беспорядка. Они не согласятся на компромисс.       Она воскрешает в воображении подвал. Нож, боль. Изумительно белый всполох. То, что она сделала. То, что она не контролировала. Хлипкий стык, где растворяется Ева и выписывается первобытный гигант. Её душа ещё здесь только потому, что страх пересилил рассудок?       А может, она и впрямь бессмертна. Может. Как бы то ни было, идея о том, что солдаты прикончат её, пугала существенно меньше, чем допустимость вновь потерять управление. Вся изюминка нетленности улетучится, если ты разнесёшь всё вокруг и даже не поймёшь, как это случилось. Если бессмертна — отлично. Если же нет.. ну, хотя бы финал будет интереснее, чем у Бонни и Клайда.       До заставы — метров двадцать. Дин со всей сосредоточенностью кивнул Сэму.       — Сэм. Бардачок.       Без лишних вопросов Сэм откинул заслонку и выудил из ящичка кожаную папку с кучей фальшивых ксив.       — И кто мы сегодня? — уточнил он, листая папку.       — ФБР, разумеется, — спокойно информировал Дин.       — Классика, — ощерился Сэм, вручая брату одно из удостоверений и взял себе второе.       С заднего ряда послышался сокрушённый вздох.       — Липовые корочки? Серьёзно? — Вопреки откровенному скептицизму в голосе девушки, она вмяла голову в плечи и дальновидно присползла вниз по сиденью, уповая, что так не сразу бросится в пытливые радары армейцев. — Думаете, что армия США скажет: «О, ФБР на старенькой «Импале». Милости просим!» Или надеетесь, что они слепые?       Машина подступилась почти вплотную к импровизированному КПП. Дозорные были нервными, но особо не беспокоились — таких «туристов» они, наверняка, отбривали десятки на дню. Один выдвинулся вперёд и взметнул кисть, взывая к тотальной остановке.       — Я надеюсь, что у них есть занятия поважнее, чем проверять наши художества, — парировал Дин рутинно, выворачивая руль. Автомобиль смиренно замер.       Водитель отворил стекло и, нахлобучив на себя личину усталого, но авторитетного федерального резидента, рапортовал:       — Агенты ФБР. У нас дело в Висконсине. Нам нужно пересечь мост.       Винчестеры молча предъявили документы. Сержант в зелёной форме шагнул ближе, не сдавая позиций и не расслабляясь ни на секунду.       — ФБР? — ретранслировал он, пронырливым взглядом сканируя авто, пассажиров, номера. — Вы не первые, кто говорит это за сегодня.       — И, уверен, не последние. — Дин улыбнулся так обаятельно, что это облюбовалось почти как оружие. — Но мы торопимся.       Словно назло вышесказанному, сержант ухватился за ксиву Дина, пристально анализируя водяной знак. Его коллеги уже косились на нарушителей тишины неприязненнее, чем хотелось бы. Сэм слегка повёл подбородком. Волновался. Ева же наблюдала за репризой бесшумно, усердствуя даже не хмуриться, чтобы казаться как можно более безобидной.       Мужчина наконец оторвался от корочки, выправился и отчеканил:       — Распоряжение губернатора: никого не пропускать. Независимо от ведомства.       Дин спрятал улыбку. На мгновение. А потом — снова озарился той самой фирменной ухмылочкой, после которой всегда начинался бардак. Нехороший холодок пробежал по позвоночнику Сэма. Он уже догадался: Дин проектировал вариант Б.       — Понял вас, — как-то подозрительно оптимистично сладился старший Винчестер, переключая передачу. «Детка» тронулась вспять.       Всё выглядело образцово-показательно. Нет значит нет. Военные остыли почти сразу, едва «Импала» удалилась на корректное расстояние. Некоторые осклабились, понурив автоматы. Другие принялись кичливо обсуждать инцидент, мол, классно мы этих дебилов. Ровно этого Дин и ждал.       Когда дистанция сочлась достаточной, чтобы называться не стоящей внимания, железный конь вновь встал.       Сэм тревожно сглотнул. Заторможенно повернулся к брату, который продолжал шалить уголками губ чуть ли не по-доброму, но глаза его совершенно не располагали к умиротворению. Ева тоже почуяла подвох — уткнулась всем телом в кресло и вцепилась в подлокотник на двери, хотя сама ещё до конца не вникла в суть замысла.       — Что такое?.. — вымолвила она робко.       Дин весело подмигнул ей в зеркало над лобовым.       — Пристегнись.       Девушка не успела и моргнуть. Дин взмахом врубил скорость. «Импала» взревела, будто пантера, огретая плетью — и в следующий миг едва не подпрыгнула, срываясь с места. Капот задиристо подлетел вверх, как морда разъярённого хищника, со свистом пробуксовавшихся шин и запахом ошпаренной резины бросающегося в атаку.       — ДИ-ИН! — завопил Сэм, обеими руками сжимая поручень над окном.       «Импала» вскачь мчалась по дороге так, будто была не машиной, а вольной стрелой реванша. Солдаты сперва не сообразили, что за караул тут творится. Несколько человек вышли из-за бетонных глыб, чтобы велеть остановиться, но быстро смекнули, что чокнутый лихач сбавлять обороты не намерен.       — Берегись! — гаркнул взбаламученный сержант, расталкивая товарищей.       Кто-то шмыгнул под колёса ближайшего грузовика, другой оторопелый военный ненароком произвёл несколько выстрелов в воздух, рефлекторно, не целясь. Остальные падали, спотыкались, застывали в ступоре. Но «Импала» неуклонно неслась прямо на них — беспощадная, неподкупная, как сама погибель.       Фронтальный бампер с пронзительным металлическим лязгом навалился на баррикаду. Деревянные подпорки рассыпались по сторонам, жестяные барьеры искорёжило, точно фольгу. Лопнувшие ленты наматывались на колёса, а шипы проволоки с противным скрежетом чиркнули по лобовому, отплачивая за разгром глубокими, кривыми царапинами на стекле. Удар приличный, но «детка» выдержит, ведь она буквально создана для подобных трюков.       Обломки кувыркались под днищем, колотя подвеску. Авто тряхнуло, но машина победила — проскользнула, не дав обесславить свой почётный охотничий титул, словно свирепый бык, взбешённый красным флагом отказа.       Ухабистый мост под колёсами аплодировал. Авто ещё какое-то время содрогалось, пока Дин форсированно выравнивал руль. Блокпост стремительно таял в уплотняющемся тумане.       — Ты совсем поехал?! — вскипел Сэм, в пылу эмоций стукнув кулаком по панели. — Ты хоть сам понял, что вычудил?       — Эй, полегче. — Бесстрастию Дина можно было только позавидовать. — Что я вычудил? Доставил нас в Висконсин быстро и без потерь. Эффективность, Сэмми.       — Эффективность?! — Сэм едва не скатился на пол от возмущения. — Ты мог угробить нас троих! Ты мог угробить и их! Это вообще-то федеральное войско!       — Они целы, — отбояривался Винчестер-инсургент. — Я видел, как все расшарахались. Отменная у них реакция.       — Это не повод их таранить!       — Это повод гордиться водителем. — Царственная ухмылка практически сразила младшего Винчестера своей дерзостью.       Сэм шумно выдохнул, ошарашенно вплетаясь в волосы пальцами, уже не зная, то ли злиться, то ли смеяться от немощности.       Для Евы же их перебранка журчала где-то вдали, размываемая течением сеанса уразумения экстраординарного, как ни крути, события. Казалось бы, всё, опасность миновала, как минимум, очевидная, и позволительно ликовать. Но стан её неожиданно громко откликнулся на пересечение рубежей штатов. Внутри неё что-то зычно щёлкнуло, будто доселе бесперебойно покачивающийся маятник вдруг треснул стержнем и заглох. Тонкий, едва осязаемый импульс — и в потёмках сознания шевельнула культями тварь.       — Нас должны были обстрелять! — Сэм почти слетел на фальцет. — Обычно в таких ситуациях стреляют! Но какая разница, Дин ведь у нас родился в бронежилете..       — Странно, что не стреляли, — хмыкнул Дин. — Если подумать, могли бы.       «Странно,» — дублировала про себя Ева. Сомнительно гладко всё прошло. Ни командных залпов им вслед, ни погони, как если бы поимка девиантов не числилась в обязанностях патрульных. Чьё-то отвратительно мёрзлое, окоченевшее присутствие коснулось мозга. Шёпот, уколовший виски карбоновой спицей, не был чётким, даже не имел голоса в знакомом змеином фасоне, больше похожий на трение самой тьмы о стенки черепа.       Это он.. это он...       Девушка коротко хлебнула воздуха, жмурясь от режущей боли. И уже на автопилоте мысленно навалилась на эту тень, словно запирая крышку ветхого сундука.       «Заткнись..»       Как ни удивительно, получилось. Глаза и нос защипало, но всё закончилось так же загадочно, как и началось: шёпот пропал, боль схлынула, реальность детализировалась. И лишь расширенные зрачки, как после прогулки в кромешности ночи, свидетельствовали о секундном помутнении.       Сэм, окончательно опустошив котёл накопившегося негодования, тактично обернулся к Еве.       — Всё нормально? — спросил он без прежней суматохи, больше с заботой.       Девушка подняла на него выразительный взгляд и.. очаровательно улыбнулась. Натянуто? Не исключено. Но довольно уверенно для того, чтобы обескуражить обоих Винчестеров.       — Ага, — ответила она с ангельской непринуждённостью, азбучным жестом украшая ухо золотистой прядью, вместе с этим избавляясь от скованности. — Увлекательный был.. аттракцион. Впечатляюще. Даже круто.       Лицо Сэма удлинилось обалдело и весьма презабавно. Он не поверил собственному слуху.       — И ты туда же.. Вы что, в сговоре?       Дин прищурился от удовольствия и едва не замурлыкал, как сытый кот. Это был гимн в его честь.       — В кои-то веки оценили по достоинству. Бери пример, Сэм.       Ева поняла, что в попытке утаить наваждение, переборщила с похвалой. Нужно было срочно спускать задавку с небес на землю, пока совсем не зазвездился.       — Ну, когда шофёр не отправляет всех пассажиров в реанимацию, — это уже достижение, не находишь, Сэм?       Дин поперхнулся спесью. Трезвость Сэма была реабилитирована.       Ребята спорили, шутили, ворчали, — и никто из них не догадывался, что их отвлекли, как мальчишек. Это хорошо. Это верно. Пока что.

***

Ночь, несколько часов назад...       Ночь давила. Неистощимая трасса под фарами, от беспросветной серости которой уже начинало тошнить, укладывалась под колёсами однообразной полосой уныния. Мелодичный гул мотора вполне мог прослыть колыбельной. Сэм оставил попытки уговорить брата уступить ему руль, чтобы тот подремал хотя бы часок, и уснул, не выстояв под грузом утомления. Ева тоже смолкла, свернувшись калачиком на заднем сиденье. У неё был тяжёлый день. У всех них. Дин, как водится, гнал усталость взашей, разжижая её музыкой и редкими глотками опресневшего энергетика.       Темнота пустой стоянки радушно приняла путников в свои объятия. Дин вышел так спешно, что гравий под ботинками обиженно хрустнул. Он пихнул дверь с такой злостью, словно хлопал ею в лицо собственным опостылевшим мыслям. Космический холод ударил в грудь, срывая дыхание.       Дин закинул голову назад и выругался тихо, но жёстко. Методично наполнил лёгкие ночной свежестью. Здорово, наверное, быть тем, кто не умеет думать. И только он, впервые за долгий вояж, позволил себе сомкнуть веки, рядом раздался глухой всплеск смещения воздуха, который ни с чем не спутать.       — Дин.       Мужчина, несмотря на резкость, не дрогнул.       — Кас. — Дин имитировал удивление без особых стараний. — Купи уже мобильник. Хорош людей пугать.       Кастиил порицание байкотировал. Отчасти потому, что был согласен: его прибытие ныне было не столько решением, сколько результатом. Дин его звал. Не вслух, не специально, но до такой степени гневно он швырялся суждениями, что они размозжили даже енохианский заслон. В таком состоянии Дин становился маяком, который Кас чувствовал яснее любых молитв.       Он хранил верность своей манере — такой же неподатливый, безэмоциональный, но в ритмику тона прокралась укоризна.       — Почему вы не поехали к Бобби? — Вопрос твёрдый, категоричный и донельзя бесцеремонный. — Мы условились.       Кас, как обычно, пренебрёг стандартными моделями вежливости. Ни тебе «привет», ни «как дела?», ни даже грамма желания обозначить своё явление чуть менее инфарктно. Всего-навсего выпрыгнул из мглы и сразу в лоб: почему отклонились от маршрута.. Никакого разбега, никаких прощупывающих интервалов. Дин приплюсовывал Каса к скромной объёмами группе друзей, квалифицировал его как товарища — с придурью, но своего. Но сейчас, находясь посреди безлюдной, отчуждённой парковки, со скрученными в узел нервами и обязательствами охотника, царапающими рёбра, он не был уверен, что искренне рад встрече с ангелом. Скорее наоборот: только пришествие Каса с его докучливыми проповедями могло сделать эту ночь ещё невыносимее.       Укушенная фазой луна, то высовывающая свой желтоватый серп из-за лохматых кучевых облаков, то ускользающая вновь, застилала землю бледным, сюрреалистичным фильтром. В моменты озарения тени прорастали, а после — худели и чахли, корчась долговязыми, уродливыми абрисами, или же сморщивались в грязные лужи у бордюра.       Дин вяло взъерошил волосы, силясь стереть прогрессирующую разбитость. Вторые сутки без отдыха берут своё.       — Планы изменились.       — Я заметил. — Ледяная инъекция претензии действовала раздражающе. — Это неприемлемо.       — Эллен и Джо в беде, — процедил Дин сквозь зубы, теряя терпение. — Мы должны..       — Они — не приоритет.       Фонарь луны извлекал из текстуры мрака соскобленные разметки парковочных мест — исколешённые галечно-белые линии, словно шрамы на пепле асфальта. Шорох мусора из опрокинутой урны, напоминающей сгорбленную фигуру гуля в засаде, вместе с бесприютным звяканьем где-то за пределами видимости, колыхали тишину, будто ржавые качели.       — Повтори.       Хоть в окрасе утверждения Каса и не было откровенного презрения, — просто сухая констатация — она резанула больнее ножа. Боже, как же иногда хочется заехать этому пернатому прямо в челюсть, чтобы хоть как-то пошатнуть его чёрствость! Пусть зелёный цвет у многих ассоциируется с гармонией и безопасностью, однако текущая убийственность взгляда Дина исподлобья на объект осквернения его переживаний не соответствовала аналогиям в корне. Он приблизился к Касу почти торс к торсу, а кулаки стиснул так, что заскрипели суставы.       — Их судьба не влияет на итог. — Ангел не отступал, стойко сдюживая немую угрозу в позе Винчестера. — В контексте стратегии спасения мира они.. незначительны.       — Незначительны?.. — Заскорузлость ангела и его непорочная приверженность одной-единственной задаче, лишённой экстренных ответвлений и развилок путей претворения, дестабилизировала враждебность Дина. Парень отпрянул, безысходно взмахнув руками. — Это люди, Кас! Друзья. Они..       Из-за деревьев, окружающих площадку, вынырнуло небольшое проворное пятно. Птица-отшельница пронеслась низко, над самым асфальтом, едва не касаясь поверхности костлявыми лапками, но конвульсивные мановения крыльями быстро утащили скиталицу высоко за кочующие тучи.       Всё в наружности охотника кричало о том, что он снова на пороге. Он существовал в этой ненадёжной кондиции уже слишком давно. Края страха и отваги в нём слились воедино. Он никогда не выдаст, что боится, но Кастиил идентифицировал это так же рельефно, как звёзды на пасмурном небе.       — Ты не можешь спасать всех подряд, — оппонировал Кастиил. — Ты постоянно тщишься, и каждый раз подвергаешь риску нашу миссию, всё..       — Стоп, — пресёк Дин, вскидывая ладони в акте упразднения. — Хватит. Это не обсуждается. Ты со своей ангельской однобокостью всё равно нихрена не поймёшь. Но мы, люди, так делаем. Лезем в мясорубку ради тех, кто нам дорог. Миссия подождёт.       — Это неразумно.       — Наплевать. — Дин дёрнул плечами, словно уворачиваясь от незримых тычков.       Незначительные? Джо? Эллен? Те, кто никогда не отказал бы в помощи ни ему, ни Сэму? Те, кто регулярно поддерживал их во всём этом бедламе, пока напыщенные ангелочки злорадно наблюдали за агонией, нежились в облаках и попивали амброзию, свалив всю грубую работу на человеческие хребты? Ну уж нет. Что толку разжёвывать человеческий примитивизм тому, кто несоизмеримо далёк от любых чувственных проблесков?       Кас собрался было что-то возразить, но не уложился в короткую паузу.       — Слушай. — Винчестер уселся на капот, скрещивая руки на груди, и, удручённо дыша, смягчил тембр. — Я не буду оправдываться. Надоело. Я итак делаю всё, что могу. — Он помедлил с репликой, которая уже вилась у него на языке ядовитым угрём, пока Кастиил не поравнялся с ним положением. Ангел непоколебимо безмолствовал. — У меня.. к тебе просьба.       Кас моргнул, без слов предлагая продолжить. Дин помассировал переносицу, всецело выпроваживая мандраж.       — Найди способ убить Еву.       Морозное дуновение ветра взвихрило груды жухлой листвы, затоптанные бычки и мелкий мусор, завораживая клочки цивилизации необузданным танцем. Пластиковый стаканчик, влекомый не то испугом, не то потехой, выскочил из неоткуда, на секунду замер, точно осматриваясь, и кубарем умчался в никуда, в стиле перекати-поля.       Кастиил истязающе долго изучал экспрессию Дина. Речь Винчестера звучала директивно, даже ультимативно, но ангел уловил микроскопический трепет. Не плотский — имманентный, скрупулёзно скрываемый. Он заставляет веру плакать, превращает в руины тактику, варварски губит покой. И всё же Дин изрёк это так, будто уже начистил клинок.       — Дин, ты.. осознаёшь, что только что попросил? — Что-то подобное разочарованию исказило принципиальное равнодушие ангела.       — Осознаю лучше всех, не сомневайся. — Слова обретают вяжущий привкус лжи. Дин уже возненавидел себя за то, что сказал их. За то, что судорожно хватается за какую угодно маломальскую иллюзию контроля, чтобы иметь хоть один аварийный рычаг в запасе, один резервный вариант для подстраховки. — Если девчонка вконец поедет крышей или.. — Винчестер облизал потрескавшиеся губы. — Или если вздумает присоединиться к папочке...       — Ты хочешь её смерти?       — Нет! — Дин стихийно обострил интонацию, но тут же сбавил градус. — Нет, не хочу. — Крик прищемился хрипом, как если бы буквы скреблись изнутри гнилыми когтями.       Кас напротив негромко вобрал в себя атмосферные потоки прохлады — чересчур надсадно для того, кому на всех начихать. И Дин подчеркнул бы это, если бы не стремился так яростно ничего не замечать.       С минуту они стояли так — обглоданные ветром, впаянные в мерклый пейзаж парковки, как два фрагмента разных паззлов, случайно сошедшихся в общем злоключении, где им одинаково не место.       Кастиил знал правду, но удержал себя от провозглашения устно. Дину сейчас нужно не это. Дину нужно, чтобы кто-то не отвернулся, опора и командный дух, ощущение, что хоть кто-то не воспринимает его острастки как самообман.       Когда это его хирургический прагматизм дал осечку? Когда его — сына Божьего, сконструированного из порядка для него же — стали волновать человеческие тревоги? Когда он начал интуитивно фиксировать тремор в голосе Дина, а не только лишь его стратегические ошибки? Вероятно, когда впервые увидел, что Дин выбирает людей даже при том, что это глупейший риск. Когда, к своему замешательству, понял, что этот дикарь способен падать и, наперекор всему дерьму, подниматься вновь, и не переставать идти вперёд, пусть каждый шаг и сулит страдания.       А затем ангел поведал — осторожнее, чем прежде, и ласковее, чем стоило бы:       — Я не могу гарантировать, что найду способ именно убить. — Он осторожно, как если бы под ногами был не бетон, а кромка льда над бездонной ямой, сократил зазор между ними, чтобы амбулаторное свечение фар не ослепляло. — Остановить при необходимости — возможно. Но не убить.       На лице Дина мелькнуло нечто между огорчением и облегчением. И, пожалуй, доля благодарности.       — Если с ней всё покатится к чертям... — Он описал взглядом небо. — Если отцовская половина превратит её в монстра — я не хочу, чтобы нас застукали со спущенными штанами, понимаешь?       Винчестер на мгновение сжал края куртки, будто она одна мешала ему расколоться на части. Невыразительность ангела испестрялась трещинами.       — Дин. — Кас слегка наклонил голову в бок. — Обещай, что не будешь решать за неё.       На лице парня выделились мышцы в мнимом спазме. Он протяжно выдохнул, будто выпрессовывал из себя воду после утопления.       — Не начинай, — проворчал он уже совсем без злости. — Я прошу тебя об этом не потому, что хочу, чтобы девчонка умерла. Но если есть минимальный шанс подготовиться к катастрофе заранее, я им воспользуюсь.       Постижение полыхнуло неожиданно. Ненормальное. Дефектное. Кас не желал Еве смерти. Ему Богом приказано идентифицировать её как угрозу, как сбой системы, элемент для устранения, эвентуальный катаклизм. Но вместо этого он регистрирует истерику под маской апатии, кромешную путаницу в том, кто она есть и кем она должна быть. Ева не мечтала быть дьявольской дочкой, но оказалась ею, как ни прискорбно. Это уподобляло её тому же Дину. И от этого всё только усложнялось. Что вскармливало в ангеле чуткость — неизвестно, но теперь отрекаться уже поздно.       — Тебя разъедает страх. — Технически это был не вопрос, но Кастиил недвусмысленно жаждал свидетельств своим догадкам. Движет ли Дином то, что движет им самим?       — Меня разъедает долг! — рявкнул Дин, скорее отчаявшись, нежели опять вознегодовав.       Кастиил не ответил, но полуопущенный взор, посиневший ещё обстоятельней, ораторствовал не хуже рта, имеющего роскошь закрываться, когда нет храбрости каяться.       Ветер вновь взбудоражил сухие листья, и капот «Импалы» глухо брякнул под хилой оплеухой пролетающей веточки. Сэм заворочался в машине, но не проснулся.       Ангел сделал шаг назад — ровно один.       — Я поищу, — заключил он.       Снарядился что-то добавить. Может, ещё какие-то инструкции или предупреждения. Может, сожаления. Но ничего так и не произнёс. Лишь исчез — тихо, без всплеска, без вибраций, будто ночь просто его проглотила.       А Дин ещё долго смотрел в пустоту, туда, где стоял ангел, пока холод не сделался вдосталь несносным.       Крылатые Божьи прихвостни считают, что компетентны в рациональностях и авантюрах. На всё у них свои законы. Но только люди в полной мере знают, что цена спасения часто бывает выше библейских клише. А самая жестокая из битв — та, что человек ведёт внутри себя. Нет победителей, нет проигравших. Она никогда не заканчивается, даже когда мрак наконец уступает рассвету. И страшнее всего — фатальность, что и правильным выбором можно сломать кому-то жизнь.

***

      Мост почти сразу вывел их к городу, который ещё недавно был уютным, туристическим закутком околодеревенского комфорта, окутанным зеленью и рыбацкими лодками. Теперь же странников встречали зияющие необитаемостью оконные проёмы, словно разинувшие беззубые пасти исполины, перекошенные вывески и прилипчивый запах гари. Трусливое солнце едва пробивалось сквозь пелену едкого дыма, застывшего над улицами, словно ветхозаветный саван.       Троица съехала с дороги ещё до черты населённого — или уже нет? — пункта. Мотор был бы слышен за квартал. Дин прозорливо угнал «Импалу» в узкий перелесок, в сени старых, кряжистых ив. Густые, кустистые ветви сомкнулись над машиной так, что её не было видно со стороны городка.       — Повезло нам, что патруль свернул раньше, — отметил Сэм, оглядываясь на разорённые ландшафты. — На следующей развилке мы были бы как на ладони.       — Да уж, — Дин заглушил авто и наконец простил себе вольность зажмуриться и растереть покрасневшие от изнурения глаза. Усталость накатывала волнами, но расслабляться было нельзя. — Ладно. Самое время подумать, как нам добраться до Эллен и Джо без новых «вентиляционных отверстий».       Дин одним отработанным движением распахнул багажник, триумфально, будто дверь в собственную квартиру. В недрах не такого уж и просторного внешне отсека вполне реально было заблудиться без карты: филигранно скомплектованный мини-арсенал — оригинальный мобильный штаб для ловли нечисти. Каждый предмет здесь не зря — он избран, испытан в схватке и всегда готов к сиюминутному применению.       В перечень основного вооружения сразу бросались: кольт М1911, хромированная поверхность которого слегка потрёпана от регулярной эксплуатации; револьвер Smith & Wesson Model 29, способный сразить даже самых стойких противников; охотничье ружьё с нарезным стволом, что компактно складывалось для быстрого доступа. На уровень ниже располагались специализированные средства вроде набора серебряных клинков различной длины и формы, колышков из осины, флаконов со святой водой, мешочков с каменной солью. Расходные материалы и магические артефакты — в отдельных секциях. Аптечка, отмычки и мультиинструменты, ультрафиолетовые лампы, рации, а также хитроумные амулеты и книжки были закреплены ремнями и фиксаторами.       Девушка уставилась на содержимое багажника искоса, чтобы не обнародовать интерес, и будто лицезрела его впервые — в каком-то смысле так и было. Раньше беглый осмотр кучи металлолома не произвёл на неё должного впечатления: ну, инструменты, пушки, охотничьи прибамбасы. Но когда Дин отодвинул панель полностью и оружейный запас Винчестеров предстал во всём своём спектре, её мнение обновилось. Стволы, изящные ножны, колбы, россыпь патронов — всё это казалось одновременно безумным и до неприличия профессиональным. Внушительно. Забавно, но это спровоцировало в ней просинь уважения. Однако даже мимолётное восхищение не притупило трезвости: против чудищ такой ассортимент, несомненно, безупречен.. а против федеральных гвардейцев — смешон. И всё же было в этой картине что-то, что заставляло Еву чуть крепче сжимать губы.       Дин первым делом вытащил дробовик-помпу.       — Красавчик. — Он проверил затвор, игриво шлёпнул по прикладу. — Стильно, мощно и громко. Как я люблю.       Сэм без комментариев достал свою фаворитку Beretta 92FS, а затем — SIG Sauer.       — Возьму «Сиг». Может пригодиться, если здесь есть что похуже военных, — пояснил он обыденно.       Дин смерил Еву надменным взглядом, словно она тут — особенно уникальная и спорная снасть. Извлёк из арсенала складной нож, но передавать не стал — спрятал в задний карман джинсов.       — А леди «синий чулок» вообще умеет стрелять?       Ева облучила его всей презрительностью, которая у неё имелась.       — «Синий чулок»? Тебе что, семьдесят?       Ямочки на щеках Сэма расцвели. Дин же кивнул с видом врача, удостоверившегося в диагнозе.       — Значит, не умеет.       Ева возмущённо вздёрнула нос, но ответить не успела — Сэм уже протягивал ей свою «Беретту».       — Вот, возьми. Лёгкий, удобный. Даже ребёнок разберётся.       Дин звонко фыркнул:       — Ну да, для неё идеально.       Дину крупно подфартило, что девушка пока не обзавелась навыком испепелять людей силой мысли. Будь оно так, сейчас от него и мокрого места бы не осталось.       Сэм рачительно вложил пистолет ей во взмокшие от волнения руки. Она приняла его и.. не нужно быть экспертом в сфере стрельбы, чтобы распознать зелёного новичка: пальцы неуклюже разъехались, хват хлипкий из-за незнакомого веса. Она держала «Беретту», как хрупкую драгоценность, боясь уронить. Или наоборот, опасаясь, что пистолет её укусит.       Младший Винчестер прикрыл рот ладонью, чтобы укротить смешок. А Дин приподнял брови, не утаивая издёвки.       — Да ладно.. Я думал, держать его хуже, чем моя бабуля, уже невозможно.       — Ой, заткнись, а? — раздражённо огрызнулась Ева.       Сэм оперативно вмешался:       — Смотри, Ева. — Его голос немного понизился, спокойный и плавный, как всегда, когда он кого-то консультирует. — Вот — предохранитель. Не трогай, пока не надо. Это — затвор. Без необходимости не тяни. А держать нужно вот так..       Девушка усердно впитывала информацию, но на лице её стробоскопами вопило напряжение, точно ей всучили не пистолет, а чужой орган, который может ожить в любой момент. «Беретта» сидела тяжело, капризно заваливаясь то вперёд, то в бок.       — Давай я покажу, — мягко известил младший Винчестер.       Она порывисто затрясла головой, глубже всасывая воздух.       Сэм учтиво подступился к ней сзади — так, чтобы не смутить, не нависнуть. Крошево мелких камней хрустнуло под подошвой. Расстояние между ними оказалось вдруг меньше, чем он рассчитывал. Намного меньше.       Он обхватил её кисти своими. Мускулистый торс прильнул к девичьей спине. Пушистые кудри защекотали подбородок. Холод её кожи обжёг, как если бы он едва вынул руки из морозилки и водрузил их на раскалённую сковороду, как бы это ни было противоречиво. Сэму померещилось, что он вздрогнул — не от неё, от себя. От того, как ярко осязалось касание. Но идти на попятную было уже поздно и, к тому же, до ужаса по-идиотски.       — Видишь? — Он заставил себя звучать складно и внятно, нейтрально, будто и впрямь освещал технику, а не вслушивался взахлёб в собственное сердцебиение. — Не так. Так это делают в кино, но это неправильно. Вот. Большие пальцы вдоль. Мизинцы жёсткие. Да, отлично.       Дебютантка молчала. Не сконфуженно и, тем более, не кокетливо — максимально сосредоточенно, но Сэм чувствовал каждой косточкой, каждым нервом, что она чувствует его также явно, как он её.       Он чуть пошевелил её фаланги, направляя. Его воистину гигантские по сравнению с её пятерни скользнули по запястьям девушки — невесомое прикосновение, колотящее хлеще электрошокера.       Сэм пришибленно прокашлялся, выравнивая формализм.       — Угу.. молодец. Теперь — расслабь плечи. Пистолет работает лучше, когда ты не скована.       Он попробовал отстраниться хотя бы на сантиметр, но вовремя себя одёрнул — грубое отлучение она могла расценить как побег.       — Так? — Ева дисциплинированно, идентично повторила приём.       Сэм не сразу реанимировал дар речи.       — Да.. прекрасно!       Парень тотчас шагнул назад, как того и требовало здравомыслие, будто тезис личного пространства вдруг рухнул на него, как снег в мае. Скулы напружинились, но лицо сохраняло самообладание. Он обезвредил наваждение почти в срок.       Ева даже не повернулась. Слишком вдумчива, слишком увлечена, чтобы ставить акценты на подобном субтильном шуме. Дин же тоже, что неожиданно, отказался от отзывов. Но по-братски ехидные задоринки в его глазах вынудили Сэма спешно фальсифицировать бурную деятельность — дежурную ревизию магазина, но виски всё ещё пульсируют. Настолько несущественный признак никто, кроме самого Сэма, не определил бы. Но ему было достаточно и самого себя в очевидцах — поджилки будто вибрировали, позоря его перед собственным эго.       Всего лишь касание.       Сэм сглотнул.       Это было не «всего лишь».       Её кожа, нежная, бархатная, как молодые лепестки розы, запредельно уязвимая среди всего этого оружия, грязи, мужичья...       Господи, как не вовремя. И вообще нелепо. Так бездарно потерять концентрацию. Полностью и безнадёжно. Как дурак. Большой, патлатый дурак, стушевавшийся, как подросток. Дин строит из себя клоуна, Ева нервничает, а Сэм, который самоотверженно вызвался провести инструктаж, заглядывался на изгиб её шеи, а не на точность имплементации.       Это пройдёт. Адреналин, стресс, что угодно.       «Не стресс ты почувствовал. Ты почувствовал её. И ванильный парфюм».       — Не переживай так, Сэмми. — Дин, перекинув дробовик через плечо, с театральной скукой облокотился о крыло «Импалы». — Она всё равно забудет всё через минуту.       Вайцнер закатила глаза так, что почти узрела свой мозг. Она дерзновенно попыталась взвести «Беретту», но затвор поехал слишком резко, и пушка едва не выскочила из рук.       Дин прыснул, но ничего не сказал.       Ева, скрипнув зубами, попробовала ещё раз, куда настойчивей.       — Пойдём уже. Пока кое-кто тут не лопнул от самодовольства.       Дин ухмыльнулся, хлопнув крышкой багажника.       — Если кто-то тут и лопнет, то только со смеху, когда ты пальнёшь себе в ногу.       — ДИН!! — гаркнули Сэм и Ева хором.       Когда все, с горем пополам, экипировались, Дин обрисовал план дальнейших махинаций, вычерчивая стрелочки веткой на влажной земле: переулки, завалы, ключевые ориентиры.       — Сюда мы не сунемся. — Ходячий справочник охотничьих заскоков ткнул кончиком палки на пересечение линий. — У них вид на перекрёсток.       — Эллен говорила, они укрылись в церкви Святого Патрика, — напомнил Сэм.       — Так точно, — щёлкнул пальцами Дин. — Здесь руины. — Ветвь окаймила неровной окружностью искомую зону. — Прошмыгнуть можно, но придётся ползти..       Неодобрение прогулялось по нынешнему одеянию той, чьи крики дробят бетон. Декольте и дырявые джинсы были бы оптимальны для визита в бар или, к примеру, в кегельбан, но абсолютно не вязались с антуражем воинских рейдов. Избыток обнажённых участков тела, неэластичные ткани превратили бы модницу в обузу, лёгкую мишень при халтурном ранжире схемы вылазки. И Дин это учёл.       — Этот сектор. — Тросточка сместилась левее. — Бесхозные тачки могли бы замаскировать нашу перебежку.       С молчаливого согласия остальных членов бригады, на том и порешили.       — Ева, ты пойдёшь между нами. — Зеленоглазый охотник в кожаной куртке, деловой до чёртиков, будто и не он пару минут назад беззастенчиво паясничал, навёл ветку на невезучую блондинку. Он выделил это так низко, что теперь рассеялись все антиномии: гонор — это фасад, а за ним — тревожный накал. — Если что, падаешь и не шевелишься, ясно?       — Я не беспомощная, — напористо утвердила девушка.       — Сегодня беспомощны все. Идём.       Шутки кончились. Мир сузился до прицела, до мига между вздохом и выстрелом. Фатум уже перетасовал карты, и ни одна из них не предвещала избавления. На грани нет сильных — там только выжившие.       Отряд выдвинулся из-под тени деревьев, оставив «детку» с нетерпением дожидаться благополучного возвращения их и ещё двух охотниц, шествуя по хрумкающему под ногами винегрету из стекла, кирпича и гильз. Обочина, которая служила им гидом, пролегала как нельзя кстати под балдахином разгромленных зданий, затрудняющих изобличение вторженцев. На первый взгляд, и изобличать-то было особо некому: Прейри пожертвован в полномочия тишины, которая фривольно струилась по тесным улочкам, грузная и гнетущая, как в очернённой часовне, покинутой святыми. И чем дольше в ней барахтаешься, тем явственней она мутирует в давлеющий гул — штиль после цунами. Дорожное покрытие местами вздулось, точно его распирало изнутри, а оборванные провода угрожающе потрескивали над макушкой.       Дин возглавлял процессию, искусно лавируя от укрытия к укрытию, бесшумно, как призрак. Ева плыла аккурат по его пятам, Сэм замыкал троицу и контролировал тылы.       Еву коробило одно: ей всё ещё не было страшно. Она курсировала между братьями, как просили, ступала туда, куда направлял Дин, и не задавала вопросов. Здесь, среди периодического грохота рассыпающихся домов, не столь отдалённых, разрозненных выстрелов, приглушённых толчёной, как картофельное пюре, воздушной массой, сама природа диктовала трепетать. Но нет, ничего такого. Лишь мелкотравчатое возбуждение, знакомое по школьным экзаменам — ничтожное, почти кощунственное в данной среде.       Сердце постукивает ровно, слишком беззаботно. Руки не тряслись, коленки не подкашивались. Она могла вообразить, как это несправедливое хладнокровие выглядит со стороны, для Винчестеров. И что теперь, лицемерить, лишь бы не выбиваться из их представлений о нормальности? Мировосприятие будто онемело, как если бы кто-то переключил тумблер интенсивности эмоционального фона на ноль, погасив все ужасы апокалипсиса до едва различимого шороха.       Откуда это? Ева искала ответ, но находились только смутные симптомы аномалий. Словно страх проклёвывается, но скорлупа прочна, как сталь. Между ней и явью — стена, защищающая психику от паники. Или же конфискующая у неё всю соль человечности.       И всё же в этой сдержанности не было ни победы, ни краха. Лишь опустошение.       Дин уличил себя в том, что уже третью минуту косился на Вайцнер чаще, чем на вражеские береты. И это, мать его, ни черта не радовало. Её ход гладкий, без суеты, даже не споткнулась ни разу. Она не вешалась им на шеи, не закрывала уши, когда где-то рядом ухал выстрел.       Тут что-то безбожно не так.       Юные девчонки не ведут себя так на грёбаной войне. Они рыдают, хватаются за всё подряд, как за спасательный круг, а эта.. эта будто участвовала в подобном каждый день. И Дин никак не мог выбрать, какая версия его пугает больше: Ева действительно настолько крепкая или просто ещё не врубилась, до чего всё плохо.       Ему это всё не нравилось. Вообще. Что с этим делать: хвалить её за мужество или бить тревогу? Когда человек не рвёт на себе волосы со страху, либо он уже сталкивался с кошмарами гораздо хуже, либо он.. не совсем человек.       Слева, в глубине дворика, трепыхались изуродованные детские качели, а под ними вздымался маленький тёмный холмик. Отсюда было не разобрать, что это, но холмик опоясывало нечто, подозрительно похожее на.. озерцо крови и ореол невосполнимой трагедии.       Девушку передёрнуло. Во рту стало омерзительно сыро. И лишь теперь из общей разрухи начало обособляться то, что по-настоящему нельзя исправить: шеренги окоченевших тел местных обитателей тут и там, одиноких или в компании в той же степени мёртвых товарищей, расстилались по улицам неизлечимой раной. Одни изувечены в фарш, другие — почти как живые, только сквозная дырка во лбу доказывала обратное. Они жестоко колошматили друг друга до тех пор, пока меткая федеральная пуля не упокоила их распри.       На чудом уцелевшей стеклянной витрине одного из продуктовых магазинов красной.. краской? было размашисто наляпано: «СДОХНИ, ЧИКАГО КАБС». Под грифом ненависти — подтёкшие отпечатки ладоней. Разных размеров.       — Не смотри, — шепнул Еве Сэм, мягко придержав её за локоть, должно быть, охарактеризовав её секундную заминку как прострацию. — Иди.       Едва спины охотников и принцессы Ада приникли к раскуроченному автомобилю, аналогичными которому был пересечён весь проезд, Дин резко поднял кулак.       Стоп.       Ева застыла мгновенно, Сэм — чуть в неё не врезался. По ту сторону дороги загремели тяжёлые шаги, переплетающиеся со стрекотанием рации. Сэм осторожно выглянул из-за корпуса машины — патруль метрах в двадцати. Трое солдат в броне, один что-то тарахтит в передатчик, другие крутят головами, как дрессированные псы-ищейки.       — Они нервные, — еле слышно довёл до сведения младший Винчестер.       — Если бы меня отправили мочить гражданских, я бы тоже был нервным, — пробормотал Дин.       Дозор миновал развилку.       — Быстро, — подал знак Дин, — пока они за углом.       Стайка рванула вперёд короткими бросками с ускорением и юркнула за чадящие развалины грузовика.       Взгляд девушки прополз по дому напротив. Щербатая бездна в одном из окон вдруг порыхлела, зашевелилась. Силуэт, мало похожий на шалости света, разъединился с потёмками и тотчас растаял, как и не было.       — Там кто-то есть, — доложила она автоматически, сама не зная зачем и насколько это сейчас важно.       Сэм уже было принялся вычислять траекторию её открытия, но Дин откликнулся раньше, даже не задумываясь:       — И?       Он тявкнул это раздражённое «И?» так, будто Ева сообщила нечто само собой разумеющееся.       И правда, что с того? Эта информация ничего не меняет. Город может быть полон как мёртвыми, так и теми, кто ещё жив и прячется. Добро или зло — в любом случае, им никто не поможет. Но по позвоночнику снизу вверх таки пробежал неприятный озноб от скверного ощущения, что ты у кого-то на мушке.       И всё равно сие действо больше казалось компьютерной игрой в жанре шутер. Однако даже сверхреалистичная графика и всецелое погружение в сюжет не в силах искренне напугать игрока. Лёгкое напряжение — да, озабоченность — возможно, но всё иссякает, когда понимаешь, что у тебя всегда будет ещё попытка пройти уровень.       По мере продвижения улица всё отчётливее смеркалась и сжималась. Отряд прильнул к боку очередной обомлевшей машины — помятый пикап со спущенными шинами, за рулём которого всё ещё пребывал хозяин. С простреленной черепушкой.       Прямо по курсу — ещё один патруль: двое солдат и офицер, обшаривающие каждый тёмный дверной проём. Один из них повернулся в сторону лазутчиков.       Молчание. Вольтаж.       — Сейчас уйдут, — выдохнул Дин. — Ждём.       Странный звук..       Что-то между «пшшшш» и «ффууу» пронёсся над эскарпом и, глухо стукнувшись о крышу пикапа, грохнулся прямо у согнутых ног мисс Вайцнер. Да начнутся голодные игры. И пусть удача всегда будет с вами.       Никто не успел ничего понять.       Дымовая шашка закатилась под днище.       — Что за..!? — вскрикнул Дин, отпрянув от авто.       В считанные мгновения их заволокло густым, белым туманом, таким плотным, что даже собственного носа было не разглядеть. Липкий и влажный, как слякоть, он проворно забился в лёгкие, возмущая слизистую и порождая соответствующие реакции: у всех троих из глаз хлынули слёзы, а дыхательные пути начало неистово резать, как будто давишься кактусом. Дым хлестал заложников по лицу и внутренностям, как мокрая тряпка, а белая жижа вгоняла в горло тысячи мелких игл.       Ева закашлялась, зажмурилась, безотчётно выскакивая из-под крова транспортных останков. Сэм, также задыхаясь от кашля и почти ничего не различая из-за слёз, рефлекторно схватил Еву за предплечье. Но пальцы сорвались.       И именно в этот момент дымовую завесу раскроил свист: «Пиииииифф!» Нечто маленькое, не больше четвертака, отпружинило от бампера и затерялось в отравляющем облаке, чтобы в следующий миг вспороть его гулким хлопком, от которого заложило уши. Прейри Дю Чиен содрогнулся.       Ева, окончательно утратившая всякую ориентацию, куцо взвизгнула.       Разумеется, гвардейцы не могли прозевать огромную и всё расширяющуюся тучу серого газа, а хлопнувшая микро-вспышка, точь-в-точь как от разрыва петарды, но издалека, скорее всего, сильно напоминающая выстрел, была трактована ими как команда «Пли!»       Автоматы взревели так громогласно, что земля под ногами пошла ходуном. Пули выли в миллиметрах от окутанной дымом мишени и лязгали, вонзаясь в асфальт, металл, стекло. Раздирающие в фарш барабанные перепонки своим резонансом залпы метались эхом между строениями, погружая всё в девственный хаос.       — СЭМ?!       — ДИН?!!       — Я ТУТ!! ЕВА..?!       Вопли смешивались, исчезали и возникали вновь совершенно в иных направлениях.       Сэм вытянул руку туда, где ещё секунду назад видел лишающийся чёткости блик золотистых локонов, но коснулся лишь пустоты.       Дин устремился на крик брата — или ему только пригрезилось, что он сдвинулся с места? Туман сдавливал тиски так герметично, что даже верх и низ будто обменялись функциями, не говоря уже о «право» и «лево».       — ЛОЖИСЬ!!! ЕВА??! — проорал Дин что было мочи.       Но рокот пуль не дал приказу достигнуть адресата.       Опасность побуждает реакцию. А реакция — это инстинкт.       И Ева ринулась прочь.       Бежать — единственное, что казалось логичным. Она расталкивала туман перед собой, и тот податливо расступался, чтобы снова сомкнуться позади.       Дин чудом нащупал брата в дыму, схватил его за ворот куртки:       — НЕ БЕЖАТЬ! ЕСЛИ ПОБЕЖИМ — НАС ПРОШЬЮТ!       Сэм высвободился.       — Где Ева?!       — Не знаю! И не узнаю, пока это дерьмо не закончится!       Снаряды продолжали бичевать то, что осталось от города, отрубая рикошетами пути к отступлению.       Сэм беспомощно сжал кулаки, впериваясь в мутную белую пелену, которая сожрала Еву и отказывалась выплюнуть хотя бы кости. Её нет.       Говорят, мир всегда забирает столько, сколько ему нужно. Сегодня он решил, что ему нужна она.