Акт I. Действие III.

      Дым понемногу рассеивался, расхолаживаемый скитающимся меж разгромленных домов и разбитых витрин перестрадавшего Прейри Дю Чиен ветром. Косматые хлопья белёсыми щупальцами волочились по асфальту, постепенно обнажая очертания их укрытия — ржавого пикапа, теперь ещё и изрешечённого автоматными очередями. Металл кузова, превратившийся в дуршлаг, всё ещё потрескивал, остывая.       Сэм, скрючившись за колесом, протёр глаза — слизистые продолжало жечь от едкого газа. Дин рядом тихо выдохнул, когда раскалённая тишина наконец осела на улочку взвесью песка и копоти.       Послышались опасливые шаги тех, кто открыл огонь на поражение. Трое мужчин в камуфляже, вскинув перед собой пушки, на полусогнутых приближались к пикапу, лязгая затворами и с хрустом наступая на отслужившие гильзы.       — Подходят, — шепнул Сэм, навострив «Сиг». — Хотят убедиться, что противник ликвидирован.       — Сейчас убедим, — мрачно аттестовал Дин, плотнее прижимаясь спиной к джипу.       Братья молча переглянулись.       Три...       Два..       Один.       — Давай! — скомандовал старший Винчестер, и парни, точно дротики, одновременно вылетели из тени изъеденной пальбой рухляди и бросились в бой.       Первого солдата Дин встретил прикладом — точный удар в висок, и тот упал, как подкошенный. Сэм перехватил атаку второго, ловко выбил из его рук оружие, развернул оппонента корпусом и уложил на лопатки одним безошибочным хуком. Офицер попытался взвести винтовку, но Дин резво нырнул под ствол и огрел вояку рукоятью дробовика прямо в солнечное сплетение — дыхание того надломилось, офицер натужно засипел и без чувств осел на землю.       Дин с удовлетворением поправил всклокочившуюся куртку.       — Ну, хоть патроны сэкономили, — чавкнул он, стряхивая с дробовика невидимую пыль.       Удивительно, как он вообще умудрялся шутить, когда вокруг творится чёрти что: разорённый город, неизвестно откуда взявшаяся дымовуха, стрельба, горы трупов, солдаты, которые ведут себя, словно эсэсовцы.       Сэм поднял голову, и только теперь Дин заметил его выражение лица — стиснутая челюсть, безрадостный взор, устремлённый вглубь переулков, будто что-то изуверски сокрушилось внутри него.       — Я пытался удержать её, — пробормотал он больше себе, чем брату. — Пытался не потерять в дыму, но..       Вьюк вины вынуждал его горбиться под прессом горечи промаха. Ответственность за ту, кому слишком рано навязали участь, беспардонно взгромоздилась на шею Сэма, будто только и ждала удобного случая его захомутать.       Сэм никогда не умел прощать себе слабость — даже ту, что была неизбежна. В нём жила странная, уродливая арифметика: любое чужое несчастье он приписывал к собственным просчётам; любой ущерб — к своей же халатности. Ему чудилось, что вселенная крошится не потому, что таков порядок, а потому что он, Сэм Винчестер, где-то опоздал, не вмешался вовремя. Мнимые грехи были его вечными спутниками — паразитом, что взрастает тем выше, чем игривее вокруг пляшут бесы и язвительнее тычут пальцами: «Виновен!»       Дин же хоть и не спорил с тем, что Сэм приложил руку к рассвету апокалипсиса, знал, как никто другой: брат сам уже тысячу раз проклял себя за это — и продолжает это делать, планомерно, почти ритуально, воздавая себе по заслугам. Он не прельщался самодовольством, не придумывал оправданий, существовал под тяжестью собственных ошибок так, словно таскал на груди гранитную плиту, на которой выгравированы все его упущения.       Что до Евы.. С бестолковой нефилимкой ведь ничего не может стрястись, да? Она же упрямая, как чёрт, и живучая, как радиация. Ей по силам пережить не то, что конец человечества, — крах мироздания. Единственное, что вызывало у Дина весьма неприятные мышечные сокращения, это в каком моральном состоянии она будет пребывать в процессе. И в чьи ворота будет заколачивать голы. Она рождена шагать по руинам, так к чему же тогда это.. волнение?       Дин бегло изучил территорию: дорогу, машины, пепелища и завалы, следы их драки с военными. Это принесло некоторое утешение, коим он поспешил поделиться с братом:       — Эй, — позвал он твёрдо, почти резко, — Сэм.       Сэм ответил кивком.       — Свежей крови нигде нет. — Дин окинул жестом область. — Нигде. Значит, девчонка не ранена.       Сэм, подражая брату, проанализировал окрестности. Да, ярких красных пятен он не заприметил, лишь запёкшиеся, размазанные по асфальту отпечатки минувших бесчинств. Однако и подсказок, куда исчезла девушка, в каком направлении она смылась, где её теперь искать, им выявлено не было.       Дин подошёл ближе и хлопнул брата по плечу — лаконично и ёмко, так, как он делал всегда, когда нужно было вытащить Сэма из нравственной воронки.       — Спокойно, Сэмми, — протянул Дин уже мягче, но с той же строптивой решимостью. — Мы её найдём. Слышишь? Не первый раз теряем кого-то в сумбурщине.       Сэм неуверенно качнул головой, но смятение из ореховых глаз никуда не пропало.       Сэм переживал шумно — всем своим естеством, каждым сердечным толчком. Он впитывал в себя угрызения совести, как губка воду: мгновенно, жадно, словно только они могли заполнить бреши в душе. Его страх за Еву был оголённым и прямым, точно электропровод без изоляции — только тронь, и тебя поджарит.       Дин же тревожился иначе. Молча и куда опаснее.       Он не рассыпался на сантименты — он сгущался. Хмурился, когда на ум уже не приходило ни одного глупого каламбура, злился, огрызался, как сторожевой пёс, охраняя то, что не имело права извергнуться наружу. Упрекал во всём усталость: «Просто ещё один треклятый день». А сам то и дело штудировал обстановку, надеясь выловить знакомую фигуру раньше, чем признает, что ищет её.       Ему не нравилось это чувство — приставучее, как репей, болезненное, как похмелье. Не нравилось, что оно спирает грудь тугими ремнями, мешая ровно дышать. Не нравилось, что оно касается его как личности, а не как охотника.       Если Сэм волновался из-за долга — Дин терзался без причины, без логики, просто потому что.. потому что. И это «потому что» бесило его сильнее любого демона. Он не раскается в этом даже себе. Тем более, себе, ха. Далёкое, но шустро надвигающееся тарахтение мотора и бряцанье поясов заблаговременно оповещали о воинском подкреплении, сгорающем от любопытства о природе побоища. Надо сказать, весьма актуальное в своей востребованности.       Дин чертыхнулся.       — Но сейчас нам надо сваливать, — добавил он уже повелительным тоном. — Скоро сюда весь штат сбежится.       Сэм спрятал пистолет в кобуру. В последний раз уцепился за то место, где видел золотистое поблёскивание перед тем, как окончательно проморгать Еву, обменялся взглядами с братом — договорённость без слов — и они рванули наперерез через проезд в сторону развалин, где сигналы их дезертирства гасились прахом былого уюта.       Винчестеры обошли церковь по периметру. Старое строение, пережившее куда больше бурь, чем положено любой сельской часовне, возвышалось на пригорке, окольцованное раздетыми дубами и клёнами, чьи сучья звенели на ледяном ветру. Краска на стенах давно облупилась, под ней вырисовывались серые, как зола, брусья, а вывеска с южной стороны с едва читаемым именем прихода норовила шлёпнуться кому-нибудь на голову. У крыльца валялась опрокинутая жестяная урна, словно кто-то, второпях эвакуируясь, её сшиб. Деревянные рамы наглухо забиты изнутри толстенными досками так, что не осталось ни единой щёлочки, солидно и намертво, будто здесь баррикадировались не меньше, чем от орды зомби.       Сэм присвистнул.       — А они не просто спрятались. Они укрепились.       — Вижу, Сэмми. — Дин постучал по одной из досок костяшками. — Странно, что не повесили табличку: «Не входить, мы в осаде!»       Долговязый Винчестер вздохнул.       — Как будем забираться внутрь? Вход может быть зам..       Клац.       Позади них — отчётливый металлический щелчок. Наглое приветствие своих потенциальных жертв оружием в руках человека, который превосходно умеет им пользоваться.       Парни медленно обратились на звук.       Эллен явствовала в десяти шагах от них, держа перед собой направленную на них винтовку. По её осунувшейся физиономии распласталась жёсткая, выпестованная стрессом мина — под нижним веком прорезались мешки, губы потрескались, а скулы словно заострились от скудного питания и бессонных ночей. Однако её укладка — аккуратные русые волны — была, как всегда, безупречна, назло невзгодам.       — А я-то думаю, что за крысы тут шуршат под окнами, — изрекла она без доли потехи. — Руки вверх. Живо.       Братья послушно подняли руки. Дин, разумеется, не удержался:       — Эллен, дорогая. — Неловкая, виновато-хитрая ухмылочка, которая никогда не работает, но он всё равно её отпускает, словом, и в этот раз его положение никак не улучшила. — Ружьё тебе к лицу.       — Эллен, это мы, — угодливо, с акцентной осторожностью проблеял Сэм.       Эллен подозрительно прищурилась. Она дотошно промаршировала по их телесным ландшафтам, сравнивая каждую складочку куртки, каждую царапинку на ботинках с воспоминаниями. Сверяла осанку, манеру стоять, даже частоту морганий — демоны редко заморачиваются над такими мелочами.       — Докажите.       — Я могу перечислить список напитков, которые ты запрещаешь пить Джо в «Харвеллс», — затараторил Дин, вздёрнув брови, а очаровательное, но корявенькое самодовольство только удвоилось, ведь он уж было расстроился, что эта информация ему никогда не пригодится. — Начиная с того текильного коктейля, который ты называла «жидким слабоумием».       Женщина презрительно фыркнула, но ствол дёрнулся, афишируя принятие.       — Только Винчестер запомнил бы такую чушь. — Она не без сомнений, но избавила братьев от удручающего удела быть мишенями, потупила ружьё, но оставалась настороже. — Ладно.. Идите за мной.       И лишь сейчас, когда они цепью двинулись вдоль стены, охотники осознали всю печальность её состояния: шея и плечи напряжены до каменного скрежета, походка взвинченная — всё говорило о том, что они с Джо, вероятно, перетерпели здесь слишком многое за слишком короткое время.       Эллен проводила их к одному из заколоченных окон — тому, что представлялось монолитным, но таило в себе маленькую уловку. Женщина замерла, затравленно озираясь по сторонам.       Сэм ненавязчиво поинтересовался:       — Эллен, почему вы вообще...       Харвелл-старшая резко развернулась, так внезапно, что Дин едва не схватился за оружие в ответ, и выплеснула на парней девятым валом содержимое небольшой фляжки. Святая вода щедро окатила братьев, стекая мерцающими ручейками за шиворот и по бороздкам облачений.       Сэм выплюнул просочившуюся в рот жидкость. Дин застыл с булыжником вместо лица, как тот, кому этот мир уже абсолютно понятен.       Эллен же с первостатейной невозмутимостью закупорила сосуд.       — И нечего на меня так смотреть, — отрезала она категорично и неконвертируемо, словно медицинским лезвием по вене. — Зато теперь я спокойна.       Дин прыснул, утирая капли священной влаги, подарившей ему доверие Эллен, рукавом.       — Ну прекрасно, — пробубнил он, — мы официально крещены.       — Не ворчи, — буркнула Эллен угрюмо, но без обид.       Сухопарая ладонь коснулась одной из блокирующих амбразуру досок — внешне та была пригвождена так же надёжно, как и остальные. Но Эллен со знанием дела подцепила её с левого края и слегка надавила. Планка поддалась неожиданно свободно, отъехав ровно настолько, чтобы образовать зазор шириной в мужской бюст.       — Джо придумала, — тепло улыбнулась женщина. — Для своих.       Винчестеры остолбенели буквально на долю секунды, но этой доли хватило, чтобы обоих укутало диковинное, согревающее и вместе с тем тягостное чувство. «Свои».. Не просто временные союзники, коллеги, с которыми изредка пересекались, а те, кого ждут. Те, для кого берегут запасной вход. О ком думают заранее.       Сэм повесил нос, маскируя растроганность. Дин вдруг перестал выглядеть уставшим, будто сокровенная вакцина с экстрактом утраченного дома придала ему бодрости.       — Ну, полезайте же, увальни! — подогнала их миссис Харвелл, махнув рукой, словно понукала двух телят, упёршихся рогами перед воротами.       Дин первым ступил к лазу, оценивающе вымерив щель, с такой гримасой, будто подозревал, что она специально сузилась перед встречей с ним.       — М-да, размерчик идеально под мой зад. — Парень демонстративно втянул живот, излишне преувеличенно, как если бы собрался нырять в прорубь, после чего взялся ладонями по оба края отверстия и, скрипя зубами, попробовал протиснуться боком. — Может, мне пора на диету? — процедил он, морщась, словно лаз задевал исключительно его гордость.       — Дин, ты можешь просто пролезть?! — прошипел Сэм уже не в просьбе, а в горестно-восклицательном «Боже, за что мне это?». Он, безусловно, младше, но только биологически, и едва ли по зрелости психики.       — Да стараюсь я, мать твою!       Едва Винчестеры оказались внутри — Сэм приземлился гладко, Дин же с громким «Ай, блин!» зацепился локтем за какой-то гвоздь, потом коленкой за ящик, а плечом — за торчащий из стены прут, в общем, за всё, что только можно — как они почти синхронно принялись отряхиваться от пыли, паутины и унижения.       Но сделать больше пары движений у них не вышло.       Клац.       — Ни с места, — велел непреклонный девичий голос. Голос, который они безошибочно отличили бы от любого другого. Но сейчас в нём определилось нечто новое — сталь, отполированная задушенным страхом и балластом выживания.       Из глубин темноты, где статуи, лавки и колонны сливались в чернилах неосвещённого зала для богослужений, плавно и бесшумно, точно рысь, выделилась она — Джоанна Бет Харвелл, с охотничьей двустволкой наперевес.       Слабое солнце, искорёженное прорехами блокад, пятнами выхватывало её облик. Она была всё та же — та самая Джо, с которой они прощались на пороге «Харвеллс»: блондинистые волосы, когда-то опрятно уложенные, теперь неравномерно растрёпаны, фирменная завивка сползла, прядки липли к вискам; большие карие глаза, полные упёртости, огня и той юной жажды уважения, что всегда толкала её навстречу опасностям; милое, вечно немного сердитое личико перепачкано сажей и.. чем-то ещё; поза кричала о том, что она готова сражаться до последнего патрона.       — Или мозги вышибу, — предупредила она с таким азартным хладнокровием, что даже Дин занервничал.       — Джо! — донеслось сзади прежде, чем кто-либо из братьев успел открыть рот. Из лаза выбралась Эллен и выпрямилась за спинами Винчестеров. Всеобъемлющий материнский авторитет — вот мощь, способная управлять армией. — Отставить! Это они.       Джо вздрогнула, наверное, от злости, что мать опять вмешалась раньше, чем она смогла разобраться сама. Это так на неё похоже. Двустволка неохотно опустилась, что наводило на домыслы о том, как Джо недавние несколько ночей спала с ней в обнимку и теперь она единственная, на кого девушка имела роскошь положиться.       — Ну, здравствуй, ковбой, — мяукнул Дин с кривой улыбочкой, когда дуло наконец перестало рябить перед носом, и качнул подбородком в знак приветствия. — Соскучилась?       Какую реакцию он ожидал? Сарказм, язвительность, может, сухой смешок или дружескую подколку. Но уж точно не то, что произошло дальше.       Джо невесело хмыкнула — вскользь, будто собиралась как раз выдать что-то вроде: «Ага, мечтай дальше, лопух!» Уголки губ взметнулись, и на миг ей удалось изобразить прежнюю себя, дерзкую, заводную, бойкую. Но этот миг тотчас угодил красочной бабочкой в сачок отчаяния. Девушка отложила ружьё. Не швырнула — заботливо прислонила к стене. А затем просто.. бросилась к Дину.       Прижалась порывисто, всем телом, будто невыносимо желала убедиться в том, что он настоящий, горячий, живой. Уткнулась лбом ему в грудь, проникая трясущимися не от холода руками под куртку, сгребая в кулаки ткань футболки.       Дин задержал дыхание. Он понял моментально — всё плохо. Всё очень-очень плохо. Всё хуже некуда.       И то, что Джо Харвелл — молодая, пылкая охотница, которая не постеснялась бы врезать в табло самому дьяволу, сейчас дрожала в его объятиях, говорило больше, чем любые слова.       Старший Винчестер не сразу сообразил, что с этим делать, будто его котелок напряжённо пытался переварить картину, которая никак не укладывалась в привычные алгоритмы: Джо Харвелл, обнимающая его подобно последнему якорю в беснующемся штормом океане сумасшествия. Но потом что-то искреннее всё же продралось сквозь оцепенение. Он осторожно приобнял девушку в ответ — крепче, чем планировал. Непослушная пятерня умостилась ей на затылок, дерябые пальцы прошлись по спутанным локонам.       — Э-эй.. эй, — вымолвил парень, с трудом компонуя слова в предложения. — Мы здесь. Всё нормально. Мы с тобой, маленькая амазонка. Держись.       Харвелл ревностно отвергала поблажки — облегчение, сопредельное с постыдностью. Как будто её собственные рачения оказались напрасными. Как будто все эти испытанные разрушения, убийства не считались, стоило Винчестерам возникнуть на горизонте. Но сердцу было плевать на тщеславие.       Они принесли комфорт. Реальный. Не галлюцинацию, не призрак воспалённой фантазии, не очередной ночной кошмар с мучительно долгой перезарядкой. Дин молол свою ерунду, и этим самым аргументировал, что есть в мире вещи, неподвластные помешательству. Сэм.. Сэм глядел так, словно видел всё. Загадочную войну между штатами, опалённые городки, людей, которые ещё вчера были соседями, а сегодня — кровные враги. Он будто получше самой Джо был осведомлён о том, что значит выбор без правильного ответа. Изливать ему эмоции было чревато лишней, чрезмерной жалостью, чего Джо совсем не хотелось.       Конечно, потомственная истребительница нежити, по доброй воле предпочёвшая отцовское ремесло, была уверена: если бы Джоновы сыновья не пожаловали сейчас, она бы всё равно не сдалась, продолжала бы стоять хоть на жизнь, хоть насмерть, до решительного конца. Но с ними было необязательно прикидываться чугунной.       Джо едва слышно всхлипнула. Рядом — тонкие, хрустальные нотки неистовой нужды в близости. Накануне Эллен, возможно, ограничила бы себя в подобном ради достоинства. Однако сейчас, как и у её дочери, вдовья броня независимости раскололась.       Эллен обняла Сэма, прильнув щекой к габаритному торсу. Сэм, высокий, но по натуре сердобольный, сразу заключил женщину в кольцо своих сильных рук, становясь той опорой, которой ей не хватало все эти дни.       — Слава Богу, мальчики, — надсадно выдохнула Эллен, сбрасывая накал, и в этом выдохе растаяла вся её несокрушимая воля, всё незыблемые цитадели духа. Она наконец разрешила себе отдохнуть от статуса главнокомандующей, заступницы, вожака, и побыть хрупкой дамой в беде. — Как я рада вас видеть...       — Мы тоже рады, Эллен, — отозвался Сэм, чуть наклонив голову. — Мы вытащим вас отсюда. Обещаем.       — Так что вы здесь забыли? — спросил Дин.       — Да, расскажите всё с самого начала, по порядку, — поддержал Сэм.       Харвеллы эскортировали дорогих гостей в свой импровизированный штаб, который дислоцировался в тесной келье в дальней части храма, с низким каменным потолком, пропахшей воском и плесенью. Когда-то в этом месте молился преподобный Харрис, чьё имя было выстругано на двери. Теперь же каморка служила убежищем и базой для двух охотниц, которые постарались и в таких лютых условиях организовать домашний очаг.       На столе, обнесённом обломками мебели и заваленном книгами, патронташами и алюминиевыми кружками с укоренившимися разводами от кофе, распростёрлась внушительных масштабов карта. Из неё торчали разноцветные канцелярские кнопки — красные, зелёные и жёлтые. Всё это имело вид тайного логова детектива, семенящего по следу злодея.       Эллен обошла стол, прогулялась кончиками пальцев по засаленной и исполосованной автострадами кромке карты, и заговорила без прелюдий, прозрачно намекая, что лирическое отступление себя исчерпало.       — Джо приехала сюда на охоту, — артикулировала Эллен почти затрапезно, без пафоса. — Гуль, плёвое дело.       — На охоту?!.. — Едва различив данную вопиющую, преступную нерадивость, Дин хлёстко выпрямился, точно ужаленный плёткой. — Одна?! Как ты.. — Зелёные глаза, вспыхнувшие родительским возмущением, засновали от светловолосой негодницы к не менее инкриминированной главе семейства. — Почему не позвонила? Мы бы помогли!       Джо склонила голову на бок, лучась озорными харвелловскими искорками.       — Я давно уже охочусь одна, Дин, — огласила она мягко, и в этом умиротворении было больше власти, чем в сотне оправданий. — Это не первый мой гуль. И не второй.       Дин открыл рот, закрыл. И понял, что не знает, что сказать. Закрепившийся или закреплённый намеренно анамнез в его памяти диктовал ему образ Джо — девчонка высотой метр с кепкой, с бейсбольной битой, вся в веснушках, с вызовом в глазах и безудержным желанием доказать, что она чего-то стоит. Наперекор этой радужной карикатуре, перед ним экспонировалась цветущая женщина. Охотница. Взрослая и свободная.       — И ты её отпускаешь?.. — Вектор недовольства перенаправился на Эллен.       Эллен встретила осуждение без аллюзий отговорок, бестрепетно и осмысленно. Как мать.       — Я её не отпускаю, — дезавуировала она негромко, — я её не держу.       Она положила ладонь на угол стола и привалилась к нему так непринуждённо, словно опиралась не на дерево, а на собственное решение.       — Я слишком хорошо представляю, что бывает, когда пытаешься заставить охотника свернуть с его пути, — конкретизировала Эллен. — Я пыталась. Правда. После Билла. Мечтала, чтобы моя единственная дочь жила другой жизнью, вдали от всего этого. — Она кивнула на карту, кнопки, на раскиданные патроны. — Но она выросла в таком мире. И если я стану для неё стеной — в конце концов, она либо её протаранит, либо разобьётся сама. А так.. — Женщина переключила взгляд на дочь. — Так я хотя бы знаю, где она. И могу научить её всему, что умею сама.       Угнездилось затишье, но не тоскливое — такое, какое требовалось каждому из них, чтобы собрать мысли в кучку.       Тугое пыхтение Дина сходило на нет. Гнев стекал с него, как вода с гуся в дождь, оставляя за собой только мятежный осадок — концентрированное беспокойство.       — Чёрт.. — прогундосил он ошеломлённо.       Джо удовлетворённо улыбнулась.       — Бывает, — пожала она плечами. — Впрочем, гуль и правда был. — Девушка поспешила срочно перейти к делу, пока кто-нибудь ещё не разжалобился по поводу того, как же быстро растут дети. — И только я им занялась.. — Она подступилась ближе к карте, цокая каблуками казаков по каменному полу, и очертила пальцем иголку, вонзённую в районе Ла-Кросс. — На второй день. Я была на юго-западе штата.       — Опрашивала местных? — Сэм изначально вёл себя подозрительно скромно, задумчиво. Было похоже, будто он внимательно исследует карту, но фактически смотрел он куда-то сквозь, вглубь узора событий, на то, что может обнаружить только тот, кто целиком осознаёт, что ищет.       Джо на секунду заикнулась.       — Ну.. — Она неопределённо воззрилась на потолок, силясь освежить в памяти подробности. — Некоторые жаловались на миражи на дорогах. Некие атмосферные колебания, а в них — силуэты. Фермеры рассказывали о несметных стаях ворон, терроризирующих домашний скот. У старика на северо-востоке молоко в коровнике скисло за ночь, всё разом. В трёх городках сплошняком перебои с электричеством, хотя погода была нормальная.       Джо явно изменилась. Даже повествовала иначе — без прежней запальчивости, не способная скрыть радости от того, что её наконец согласились выслушать. Она машинально расправила краешек карты, выровняла накренившуюся кнопку словно наводила порядок не на столе, а в собственной голове. Жесты её сделались сдержанными, стройными, в них больше нельзя было угадать юношескую суетливость.       — Не слишком ли.. глобально для гуля? — впутался зеленоглазый гаер, подстрекаемый шилом в области пятой точки. — Ну, знаешь, они обычно обходятся парой осквернённых могил и испорченным настроением, а не...       Парень осёкся. Даже для него самого эта реприза категоризировалась как неуместная — сплющенная и нелепая на фоне географической схемы местности, пронизанной стратегическими маркировками, и рапорта девушки, от которого мороз полз по коже.       — Да не в гуле уже дело, — парировала Джо бесконфликтно, так, что и спорить расхотелось. — Повезло ему, что тут проблемки по-серьёзней нарисовались. Теперь не до него.       Свечи продолжали безучастно потрескивать, а причудливые тени на стенах — извиваться, как испуганные души грешников, предупреждая: то, с чем столкнулись ловцы сверхъестественного, давно перешагнуло формат обычной охоты.       Эллен скрестила руки на груди.       — Сперва мы думали, что это какой-то адский рой — массовые одержимости или фата-моргана. — Женщина рассуждала устало, но поэтапно, компонуя речь так, словно сортировала старые боеприпасы на предмет брака. — Одна из версий была: гигантское проклятье, привязанное к земле или к какому-нибудь повторяющемуся мероприятию. Фестиваль, чёрт бы его побрал, концерт, церковный праздник — что угодно, что могло бы собрать людей.       Дин и Сэм отмалчивались. Не потому, что не находили слов — наоборот. Слишком многое из изложенного отзывалось в них эхом прошлых охот. Валовая истерия. Проклятые ярмарки. Деревушки и посёлки, осиротевшие в считанные часы. Сколько было заварушек, к которым они уже когда-то подходили с той же небогатой комбинацией параметров: ничего не понятно, но очень интересно.       — Допускали заражение. Не вирус — нечто мистическое. Как теоретическая чума: подхватывается легко, передаётся мгновенно, а лечить нечем. — Эллен давно перестала путать интуицию с опытом. В её монологе не было предрассудков, только конспективная атрибуция. — Тут столько вариантов, что диву даёшься, как мы не свихнулись.       — Но всё не то, — подытожила Джо. — Мы видели этих людей. Ими движет что-то иное.. что-то социальное. Психологическое.       Людей, в сущности, очень легко подтолкнуть. Дай им мотив — любой. Победу, поражение, чувство оскорблённости, мираж правоты. А остальное они сделают сами. Им даже не обязательно уточнять, кого ненавидеть — достаточно намекнуть.       — Люди взялись кромсать друг друга. Ни с того ни с сего. С порога. Семьи — на соседей, соседи — на приятелей. А основные зоны разборок.. — Джо компетентно соединила кнопки пальцем в мысленную линию. — Только на границах этих трёх штатов.       Сэм подался ближе. Он почти не усвоил последние фразы — всё его внимание ушло вглубь. Он кропотливо визуализировал не определённые прецеденты, а паттерны. Историю. Описания. Старинные тексты, документирующие не монстров, а методы и приёмы дирижировать публикой. Войны, затеявшиеся из-за пустяков. Диспуты, перезревающие в резню. Предлоги, ничтожные сами по себе, но, благодаря широким охватам аудитории, вымахавшие в катаклизм.       Искра. Стимул. Бесплотная длань в перчатке, роняющая первую костяшку домино. Он осязал это едва ли не материально — будто топтался на крыльце истины, знал, что уже видел подобное, уже читал, уже оценивал... но оптимальная формулировка всё ускользала.       — Почему они? — буркнул Сэм под нос сам себе.       — Вот именно! — Джо порывисто развела руками, и в этих брызгах пытливости разоблачалось всё её напряжение. — Это мы и стремимся выяснить.       Младший Винчестер пока не встрявал, но цепочка уже выстраивалась. Не звенья — мозаика. Слишком красивая, чтобы быть спонтанностью. Цикличность. Обширность. Клетки одного организма, ополчившиеся друг на друга. Наказание, которое проектируется не как удар молнии, а как активация худшего в человеке. Тезисы всё неотвратимее сворачивали туда, куда Сэм обычно не совался без веских причин: к религиозным кодексам, к пророчествам, к той мешанине, где божественное и демоническое переплетались так тесно, что различия между ними становились вопросом точки зрения.       Если это кара — то не прямая. Если интервенция — то тонкая. Не «заставить», а «позволить».       — Это должно было быть совпадение. Три штата, три толпы, три лагеря. Но потом мне на ум пришло кое-что. — Выступление Джо всё ускорялось; прежняя собранность раскалывалась, уступая место возбуждению журналиста, нащупавшего сенсацию. — Согласна, звучит как чепуха, но в нашей работе нельзя игнорировать даже самые чокнутые гипотезы.       — Выкладывай, — отозвался Дин с готовностью. Он ещё в детстве вызубрил простое правило: самый дикий бред нередко оказывается единственным, что имеет смысл.       Девушка замялась. Взгляд метнулся к Эллен — словно ей необходимо было получить разрешение прежде чем произнести это вслух. Мать ответила ей спокойным, безмолвным одобрением.       — На прошлой неделе по телеку крутили серию товарищеских матчей по бейсболу.       Винчестеры переглянулись. Ни усмешки, ни попирающего комментария, лишь лёгкое, почти незаметное сомнение. Не отторжение, скорее ожидание: «Ладно, посмотрим, к чему ты ведёшь».       — Дослушайте, — настояла юная Харвелл экспрессивно, будто боялась, что её перебьют. — Иллинойс выиграл в финале этого маленького, милого, никому не нужного турнира. И — внимание — стал первой жертвой набегов со стороны Миннесоты. — Обкусанный ноготь впился в жёлтую шапочку булавки, затем — пропутешествовал к красному дистрикту. — Через сутки задействовалась Айова.       Спина девушки ломано разогнулась во всю длину, а сама она тяжело засопела, словно только что отразила нападение целой оравы койотов.       — Это не демоны, не оборотни, не ведьмы, не вирус, — выпалила Джо с жаром, в котором сквозило почти болезненное желание первой докопаться до сути. — Это как будто кто-то нажал на большой красный рубильник всеобщей ненависти.       — Почему тогда эпицентр — Висконсин? — втёрся Дин, понижая голос. Он не возражал — распределял.       — Висконсин не играл, — суммировала Джо. — Вот и ниточка.       Дин нахмурился. По щетинистым скулам пробежало зарево нестыковки. Он явно пробовал сконструировать в уме схему, в которой это не звучало бы совсем уж разрозненно.       — То есть... — Он прижимисто повёл челюстью. — Вы имеете в виду, что народ сцепился из-за... бейсбола? — Брови мужчины приподнялись, инспирируя недоверчивую гримасу — ту самую, что непроизвольно рождалась, когда реальность начинала вести себя чудаковато даже по меркам Винчестеров.       Джо со звонким стуком шлёпнула себя ладонью по лбу.       — Не из-за самого бейсбола, балбес, — прощебетала она отчаянно. — Он просто стал поводом. Триггером.       Старший Винчестер кивнул, принимая поправку, и тут же продолжил, уже увереннее, шаг за шагом:       — Иллинойс победил, так? Миннесота взбесилась первой. Айова подхватила. А Висконсин, стало быть, остров посреди бури. Не участвовал, но принял весь удар. Вроде как нейтральная территория. — Он ещё раз проехался глазами по карте. — Но кровь льётся, в основном, здесь.       Харвеллы воздержались от дополнений. Перечить нечему — условия обозначены верно.       — Чёртово безумие, — тихо профилировал Дин.       Сэм же, казалось, вовсе отсутствовал. Его не интересовали кнопки, карты, улики. Проникновенный, глубокий взор расфокусировал явь, но сгустился на чём-то ином — на страницах, которые здесь ещё не открывали, на расплывчатых строках, знакомых терминах, закадычных заветах. Пленивший его анализ увёл парня далеко вперёд, туда, где у «безумия» давно было имя.       — Джо.. — обратился Винчестер-сыщик негромко, сохраняя состояние транса, словно слова выпорхнули раньше, чем он окончательно решил их сказать, — в церкви осталась какая-нибудь религиозная литература?       Как тот, кто изо всех сил стискивал хвост изворотливой разгадки, он боялся ненароком споткнуться и вновь утратить заветную наводку в хитросплетении версий. Нужно срочно проверить, закрепить.       — Да, но.. — Джо помрачнела, не вполне понимая, к чему тот клонит. — Часть мы уже успели спустить в топку.       Девушка указала в сторону камина, потухшего и забытого. Только сейчас для братьев акцентировалось его наличие в келье: в зеве очага чернели остывшие угли, а рядом громоздились высоченные, неодинаковые штабеля книг. Некоторые были сложены опрятно, другие — наскоро сброшены в кучу. В кострище, между золой и пеплом, просматривались обгоревшие корешки, исковерканные пламенем, с частично различимыми буквами заглавий.       Сэм ринулся к ним так резко, точно от этого зависел исход всей миссии. Сгробастал первый попавшийся томик, не глядя на обложку, и стал лихорадочно листать страницы — быстро, жадно, словно переживал, что нужная строка исчезнет, если он замешкается.       — Сэм? — деликатно окликнула его Джо. — Что с тобой? Ты что-то понял?       Девушка поделилась своей растерянностью с Дином и Эллен — немое вопрошание: «Он что, совсем того?» Но никто из них не обладал большей информированностью.       Сэм вдруг вынырнул из виражей забвенных легенд. Глаза его светились чистейшим, пугающим осознанием. Оно осеняет, когда все куски занимают свои места, но от этого всё становится не проще, а тревожнее.       — Берите книги, — скомандовал он нетерпеливо, — и ищете любые, даже самые отдалённые упоминания знамений. — И вновь уткнулся в фолиант, чтобы не сбавлять темп.       Эллен первой двинулась к камину. Настороженно, с неприветливым выражением лица. Джо последовала её примеру, взяв с верха стопки увесистый том. Дин задумался, но после тоже потянулся к конфессиональному чтиву, выбрал книгу наугад, угрюмо покрутил перед собой.       — Знамений.. чего?       Пояснение изобразилось почти будничным, и оттого ещё более жутким:       — Апокалипсиса, конечно же.       Сэм механически водил пальцами по строчкам, но суть мутнела. Буквы больше не формировали смысла — мысли упрямо утекали прочь, назад, туда, откуда всё пошло наперекосяк.       К пикапу. К дыму. К треску автоматных очередей. К ней.       Где она сейчас? Цела ли? Или сидит, сжавшись в комок, в каком-нибудь тёмном углу, среди гари и чужой ярости, дрожа от каждого звука, не понимая, почему всё это с ней происходит и почему они не помогают.       Наверняка напугана до чёртиков. Наверняка ждёт. А он.. он здесь.       В тёплой келье, со свечами, с друзьями, с картами и теориями. Почти с комфортом.       «Да чтоб тебя, Сэм Винчестер».       Он оставил её. Снова. Пусть не по своей воле, но от этого не легче. Ситуация, обстоятельства, рациональность, расследование... сколько раз он уже прятался за этими основаниями? И каждый раз результат был один: кто-то страдал один в Аду, пока он пытался «разобраться».       Злость поднималась. Глухая, вязкая. На себя. На хаос. На этот мир, который вновь и вновь требовал выбирать не между хорошим и плохим, а между плохим и ещё хуже. Может, именно поэтому он так судорожно цеплялся за разгадку. Если назвать зло по имени — появится шанс его остановить. Если постичь природу — можно попробовать вернуть контроль.       Сэм невольно перевёл взгляд на Дина. Тот стоял, переворачивая блёклые листки, ненастный, как всегда, когда что-то обмозговывал. Спокойный. Дисциплинированный. Будто всё происходящее — просто ещё одно дело. Очередной паззл, который долженствует скомпилировать.       Ему правда всё равно? Или он настолько хорошо гримируется под объективность?       А если плевать не только Дину? Если всем вокруг — плевать? Они обсуждают, конструируют варианты, работают, как привыкли. Словно так и надо. Ничего не выбилось из колеи. Евы никогда и не было.       Сэм вдруг рельефно ощутил: несмотря на компанию, на практически семью, окружающую его, он чувствует пустоту. Чего-то не хватает. Кого-то.       Не хватало её присутствия. Даже опасного, непредсказуемого.       Свеча рядом тихо скандировала. Шуршала бумага. Люди дискутировали. А в Сэме пухла плотная, давящая тишина.       — Сэм, — проклюнулся через прострацию мягкий зов Джо. Он раздался совсем рядом, прямо над ухом, и Сэм дёрнулся. — Посмотри сюда.       Он кивнул, старательно концентрируясь на задании, как бы стряхивая с себя горечь и исступление, как труху с топора, от которого требовалось быть острым. Джо держала перед ним раскрытую книгу — заботливо, с тем почтением, какое испытывают не к святыне даже, а к чему-то непознанному. К тому, что, вроде как, лучше не ворошить, но уже взбаламутили, и теперь только расхлёбывать.       Сэм присвоил у девушки том и разместил на столе, чтобы лучины восковых лампадок озарили пожелтевший манускрипт, испещрённый мелким, косолапым почерком. Это был не канонический текст, скорее аннотация, экзегеза, чьё-то толкование, увековеченное неизвестным. Поля были набиты пометками, а кое-где чернила пятнили, словно автор очень торопился.       Парень начал зачитывать выделенный Джо отрывок вслух, и внутри у него всё похолодело.       — «И видел я: когда пала вторая печать, вышел иной конь, рыжий; и сидящему верхом дано было взять мир с земли, дабы нести воздаяние; и дан был ему меч великий...»       — Откровения Иоанна Богослова? — шепнул Дин поёжившейся подле Эллен, и та бесшумно выразила согласие.       Но ниже раскатывался не сама библейская эсхатология, а схолия, страшнее оригинала своей конкретикой:       — «Сей есть Война — не как сечи держав и знамён, но как дух, что ступает вперёд меча. Нелюбовь — его падчерица, и она совлекает узду. Убивать — не приказ, но дозволение...» — Сэм ненасытно перелистнул страницу, чуя, как правда сатурирует его аппетит до сведений. — «Где бьёт рдяной конь бронзовым копытом, там люд — не народ боле, а табун. И брат — не брат, и мать — не мать, и сермяга кровью наряжена. Ибо Война улестит, что ты прав. Ты обижен. Иди и бери своё...»       Джо не дышала. Эллен напряглась до звона нервов. Даже Дин заворожённо внимал каждому слову.       — «Вестники его аки не гром, не сели, зато смятение. Эфир трепещет, чёрная птица летит вдогон. И пища горчит, и коченеет светило. Война хочет мало. Шалость, или спор, или гордость. Дай ему факел, и пламень пожрёт города...»       Декламатор сглотнул. Покосился на карту. В каморке сделалось по-настоящему зябко.       — Это.. — еле слышно вымолвила молодая Харвелл, запинаясь.       — Это он, — завизировал Сэм, продолжая мельком сновать глазами по притчам. — Всадник.       Одолевающие его сомнения вмиг сгинули. Ныне его топил многотонный, зловещий титул супостата, с которым охотникам предстояло схлестнуться.       Как с этим драться-то вообще..?       — Всё сходится, — отрешённо высказалась Эллен. — Вороны, испорченная еда, перебои с электричеством... И то, что «Война хочет мало».       — «Дай ему факел, и пламень пожрёт города,» — хмуро процитировал старший Винчестер.       — Казалось бы, причём тут бейсбол, — с видом чемпиона хмыкнула Джо. Она всё же двигалась по верной тропинке.       Озноб прозрения на секунду оглушил Сэма, точно ледяная вода в лицо. Лишь сейчас он вычленил связь. Эффект. Волны, разбредающиеся далеко за пределы Висконсина. Война — не тупой варвар без целей. Он — инструмент. Клинок. Остриё, которым режут мир, не пачкая рук. Диапазон его деяний мог быть неслучаен. Что, если это — манёвр?       Ева.       Портрет вообразился сам, мануциозный и липкий, как кровь на ладонях. Та, что итак балансирует на канате без страховки — между гневом и здравостью, между выбором и тем, что было заложено в ней феноменом рождения. Она одна. В партере премьеры новой главы армагеддона.       Что, если участие Войны усиливает не только людские пороки, но и вообще всё, что имеет общие грани с Адом, с дьяволом, с наследием? Она и без того чувствительна к подобным вещам. А сейчас.. сейчас любой крик, выстрел, всполох, вероятно, тащит её всё активней во мрак.       А это её бессмертие... Оно ведь даже не доказано. Тем более, против сущности такого статуса. Это ведь лишь приблизительные расчёты Каса, чёрт его дери!       Что, если Всадник не просто мимо проходил? Всё это — тщательно взвешенный план, иерархическая схема. Создать площадку. Разогнать ненависть. Изолировать предмет интереса. И способствовать его адаптации. Заманить и переубедить. «Они отмахнулись от тебя потому, что твоё место рядом с отцом». Да?..       Младший Винчестер закипал. Вздымалась паника. Не истеричная, но ярая, концентрированная. Времени почти нет.       Найти её. Срочно.       Не потому, что она «ключ» или «ферзь на шахматной доске». Если он снова опоздает, если опять будет слишком долго возиться с «за» и «против»...       — Нужно найти Еву.       Наточенная, убийственная непримиримость интонации Сэма заставила остальных недоумевающе переглянуться. Бескомпромиссность, словно вопрос уже решён, и говорить не о чем. И некогда.       Парень, моментально позабыв о стратегиях, о рисках, о логике, даже не дождавшись реакции Дина, направился к выходу.       — Кого?.. — донеслась позади несмелая озадаченность Джо.       — Сэм, стой!       Возглас брата, громыхнувший строго, чуть ли не грубо, которому Сэм поддавался раньше, чем успевал вникнуть, который на каких-то первозданных слоях не мог игнорировать, совершил манипуляцию аварийного тормоза. Сэм сперва остолбенел, а после с колоссальнейшим сопротивлением развернулся к товарищам.       Харвеллы ещё недолго тушевались в галерее препозиций, но очень скоро всё поняли. По мимике Сэма, по его стойке, по тому, как Дин инстинктивно шагнул вперёд, ампутируя для брата дорогу к экспансивности.       — Так значит, это правда?! — соскочило с уст девушки растерянное восклицание, снижающееся до обескураженного шёпота. — У Люцифера есть.. дочь?       Ей ответили не сразу.       Винчестеры встретились взглядами. Ни звуков, ни жестов, лишь шустрый, вылизанный до молчания обмен пунктами фидуции: о чём разумно будет сообщить, а что пока оптимальнее не затрагивать, оттеснив за кайму и без того перегруженного элементами кадра.       — Да, — выплюнул Дин ревностно, будто намеренно воздвигал между Вайцнер и остальной вселенной колючую проволоку.       Ладони его взвинченно приземлились по бокам, обличая защиту и отметая любые будущие контроверзы.       Сэм спрятал клейкую, как слякоть под обувью, пристыжённость, вперившись в пол, но этим сделал её только ярче.       — Мы приехали сюда вместе, — известил он нокаутированно, будто повторял показания на допросе. — Но нас атаковали военные. И я её потерял.       Хотя язык его обжигало другое, гораздо менее безобидное «бросил». «Я её бросил».       — Не ты её потерял, а мы разминулись в дыму!       Негодование Дина взвихрилось дерзновенно, даже зло. Он безотчётно, отвесным движением прочесал пальцами волосы на голове, что для Сэма представилось угрожающим — сейчас его снова будут «спасать» от саморуганий.       — Там была стрельба, хаос, пекло! — перечислял Дин сбивчиво, будто пытался насобирать побольше извинений. — Я настоял на бегстве. Так что не начинай. Не прикарманивай себе все «заслуги».       Ему отчаянно не хотелось, чтобы Сэм по традиции обрекал себя на роль крайнего. Если уж кто-то и должен влачить это бремя..       — Как она выглядит? — неожиданно громко вторглась в междоусобицу Джо. До грешного некстати, что повергло в ступор всех фигурирующих.       Все коммуникации, очевидно, должны были крутиться около куда более шокирующих аспектов — дитя Люцифера, Всадник и так далее. А Джо заинтересовалась таким пустяком?       Сэм омертвел.       «Как мечта» — импульс, сверкнувший самоволкой, без спроса. Глупо. Неэтично. Кошмар, как не к месту.       Он тут же про себя отстранился от данного определения, словно от чего-то зазорного, и уж тем более не отважился бы изречь при всех подобный инфантилизм. И всё же сердце парня пропустило удар, стеснённо ёкнув.       Сэм обвёл глазами соратников. Все, кроме него, уставились на Джо. Эллен — с немым укором, тучным и взрослым: «Сейчас ли об этом?» Дин — с резким, игольчатым вопросом: «Какая разница?» Даже свечи приглушили свой треск.       Джо, уяснив свою незакономерность, покраснела. Плечи слегка опали, но на попятную она не пошла.       — Просто... — Она замялась, отсеивая аргументы от отмазок. — Если мы отправимся на поиски, полезно понимать, кого именно мы ищем.

***

      Пули пинали её.       По крайней мере, это виделось единственным дельным резоном.       Не как сотни маленьких преследователей, а как фактор, как вредная среда, в которой, в теории, нельзя оставаться. Жар облизывал спину, кусал за пятки, визжал вспышками отовсюду, и каждый такой всплеск угрозы толкал тело вперёд без всяких объяснений. Ева бежала, не разбирая дороги, цепляясь взглядом за обрывки реальности: тёмный проём меж домов, опрокинутые фонарные столбы, силуэты машин без стёкол. И только спустя несколько шагов она поймала себя на том, что не заметила, как сделала первый.       Дым закупорил лёгкие, горло саднило, глаза слезились. Вместе с тем, завеса порой будто сама расступалась, расстёгивая коридоры там, где выстрелы ухали реже. А паники всё не было.       Она знала, как положено испытываться страху. Помнила его вкус — вяжущий, кислый, с нотками тошноты. Знала, как он скручивает живот, как взбалтывает внутренности, как сковывает разум. Но её мысли были странно ясными, сформированными, будто кто-то педантично вычистил мозги от ненужных эмоций. Слишком исполнительно.       Ева резко свернула, почти врезавшись в скопление обломков, и только после поняла, что произвела это слепо — ноги выбрали путь раньше, чем созрел ориентир. Они работали с механической слаженностью, сердце колотилось энергично, но ровно, не портя ритм.       — Стой.. — хрипло выдохнула она, сама не ведая, кому это предназначено.       Она постаралась замедлиться. Хотела задержаться, хотя бы на секунду, встать посреди улицы и понять, что происходит. Почему она бежит, если в душе — пусто, как в комнате с идеальной шумоизоляцией? Если нет ужаса, нет той силы, что обычно влечёт существо к спасению.       Тело не подчинялось. Мышцы дёрнули её дальше, упрямо и жёстко, словно она была плохо обученным животным на поводке, а не человеком с волей и рациональностью. В груди всё горело, икры пронзительно ныли, спина наливалась свинцом, но ход не путался. Это было унизительно.       «Какого чёрта я бегу?»       Земля встряхнулась, асфальт под подошвой раскатисто завибрировал — позади обрушилась крыша. Волна пыли и дроблёного кирпича полоснула затылок. Замешкай она — уже была бы лепёшкой под грудами черепков. Девушка споткнулась, упала на колени, сдирая ладони о щебень. Боль проняла до костей — непорочная, почти приятная. Настоящая. Но и она накатила странно: сначала моральная готовность — «больно», и лишь потом само ощущение.       Ева, уперевшись на вытянутые руки, пыталась отдышаться. В голове — звенящая трезвость: «Можно не торопиться». Не потому, что не страшно. Потому что устала. Потому что этот дурацкий бег не имеет смысла, когда нет топлива в виде испуга.       Но плоть бунтовала.       Судорожный рывок — и она уже снова на ногах, с мучительным жжением в мышцах наперевес, захлёбывается возражениями, но двигается. Инстинкт присосался, как клещ, намертво, не справляясь о мнениях. Он прекрасно обходился и без страха. Достаточно нехитрого условия: здесь — опасно.       — Да остановись же ты, дура! — процедила Ева сквозь кашель, раздражаясь уже не дымом и не стрельбой. Она попробовала оставить себя на месте, вгрызаясь пальцами в битый камень, в холодный грунт, вгоняя осколки под ногти.       Не помогло. Система, хранящая в себе жизнь, всё равно поднялась.       Она неслась по тесному переулку, задевая плечами стены, ссаживая одежду, затем — кожу, не чувствуя ни тревоги, ни ярости. Лишь недовольство из-за неумолимой потери контроля. Как будто её организм принадлежал кому-то другому. Как будто кто-то включил режим выживания, забыв предупредить хозяйку. Как если бы она смотрела фильм от первого лица.       Подворотня вдруг ещё сузилась. Или расширилась — дистанция колебалась, строения то подкрадывались вплотную, то оробело отпрыгивали. Ева напоролась бедром на штырь, но рана отозвалась глухо, как через слой ваты. Зато запах — смог, сырость, мертвечина — обнаруживался нестерпимо чётким, как есть надоедливым.       Сирены взвыли где-то вдали, но их плач больше не служил предостережением. Это был траурный хор. Нудный и тоскливый.       Ева летела, пока биоресурсы окончательно не иссякли, и только тогда, повалившись кубарем, прижалась станом к земле, не стремясь больше шевелиться. Лежала, глядя в статичное небо — этюд на холсте, которым законспирировали дыру в обоях. Мускулы по инерции сокращались, кровь циркулировала по венам. Всё функционировало исправно.       И, так или иначе, что-то не клеилось.       Вайцнер зажмурилась, будто надеялась отыскать подсказки на обратной стороне век. И смекнула любопытный нюанс: страх не просто не пришёл. Его погасили. Опционально и адресно, не касаясь прочей личностной начинки.       Девушка обязала себя сесть. С наслаждением прочувствовала массу тела, отчуждённость местности, сладкую боль в ободранных коленях. Она поочерёдно назвала про себя каждый тактильный отклик как подтверждение того, что она ещё здесь и она — главная. Полегчало.       Она ознакомилась с районом, в который её доставил автопилот. Визуально он ничем не отличался от других закутков Прейри. Тишина здесь колыхалась криво, но уже не гнетуще.              Ева вытерла щёку от прилипшей гальки, размазав золу, и выпрямилась.       Сам Бог велел вычудить что-то нарочито стандартное и безыскусное, что сделал бы обычный человек, будучи ею. Компенсировать сбой.       Очи почти сразу наткнулись на ближайшие двери. Одна из них была приотворена. Жёлтый, как слабозаваренный чай, свет просачивался наружу плотной кромкой, радикально контрастируя с общим серым пейзажем. Над дверью фривольно обосновалась вывеска — целая, не перекошенная, в обрамлении сферических лампочек. Они горели.       Девушка нахмурилась. Как это так? Она почти с упованием ожидала, что хотя бы одна из них моргнёт и смеркнет, неотрывно следила за ними, пока подступалась ко входу. Но ничего не случилось. Музыка — незатейливая лениво-джазовая композиция — фланировала через щель из помещения, плавная, без помех.       — Прекрасно, — иронично пробормотала Ева, осторожно потянув ручку на себя. — Просто великолепно.       Колокольчик над дверью приветливо звякнул — типично, до неприличия шаблонно.       А внутри было тепло. Не душно, а именно тепло, будто отопление здесь трудится давно и стабильно. Пол — ровный, без трещин. Стены — без копоти или даже намёка на износ, как после ремонта. Барная стойка отполирована до нежного блеска, бутылки на полках организованы аккуратными рядами, этикетка к этикетке. Мелодия струилась из автомата в углу. Старый блюз, слегка шипящий, но уютный, убаюкивающий.       Девушка не спеша огляделась, предвкушая подвох: кровь, трупы, признаки сражения, да хотя бы разбитый стакан. Но всё изображалось таким, словно посетители временно отлучились покурить и вот-вот вернутся. Стулья застыли чуть выдвинутыми из-за столов. Салфетницы и спецовницы наполовину пусты. На одном из столиков — недопитый коктейль с долькой лайма. Лёд в бокале ещё не растаял.       Невозможно.       — Ла-адно, — выговорила Ева, и голос её капнул как-то чересчур чеканно, без эха. — Допустим.       Она закрыла дверь за собой. Щелчок замка явился точкой, разъединяющей этот загадочный островок гостеприимства и то, что осталось вовне — война, смерть, бардак. Ни одного постороннего звука. Точно у этого места не было улицы.       Бар жил своей жизнью. Часы над стойкой тикали. Пение джазмена не барахлило. Электричество не капризничало. Всё по заведённому порядку. Даже алкогольный амбре стелился по залам скромно и соблазнительно, как будто тут недавно проветривали. Ева уличила себя в том, что навострила уши — дело не в музыке, а в том, что под ней.       Спокойствие. Ни шагов, ни вздохов, ни шорохов.       — Есть тут кто-нибудь?       Ответа нет. Но ощущение одиночества было.. половинчатым.       Ева прошла к стойке и устало водрузила на неё локти, складывая руки на школьный манер. Дерево было прогретым, гладким. Она наклонилась вперёд, всматриваясь в своё отражение в зеркале за бутылками. Лицо грязное, куртка рваная. Левую серёжку где-то посеяла. Растяпа. Девушка оттянула пальцами голую мочку, поморщилась.       — Отлично выглядишь, — одарила она пренебрежением свою зеркальную копию. — Прямо эталон.       Стекло отмалчивалось. Зато пространство — нет.       — Я бы не был так строг.       Ремарка грянула из-за спины — безмятежно, непринуждённо, тем самым баритоном, который навевает фанатичное желание либо бежать, сверкая пятками, либо заслушаться им до смерти.       Ева не шелохнулась. Страх и сейчас не сумел протиснуться сквозь монолитный заслон хладнокровия, не кольнул под рёбрами, не провольтажировал мурашками по позвоночнику. Вместо этого — резвый, чистый пируэт на носках. Тело среагировало быстрее сознания, оставив то догонять.       Лис сидел за столиком посреди зала. Беспечно развалившись на стуле, закинув руку на спинку соседнего, будто провёл здесь не один час. Перед ним — многогранный рокс с чем-то каштановым внутри. Кубики льда в напитке тихо бренчали, растворяясь.       Разумеется, такой гость не мог не пришить к себе внимание девушки.       — Какого хрена?.. — выпалила Ева, нервно оборачиваясь на дверной проём, а затем — вновь на таинственного визитёра.       Она была готова поклясться, что секунду назад тут никого не было. Она видела отражение безлюдного зала в зеркале. Видела каждый чёртов стол.       Парень усмехнулся — расслабленно, почти по-дружески.       — Не самое вежливое приветствие, — отметил он, убирая выбившуюся рыжую прядь назад. — Хотя, признаю, обстановка располагает.       До Евы словно только что дошла истинная фантастичность событий. Вокруг — кровопролитие, убийства, беспредел. И тут — натуральное везение, не иначе — она забредает в стерильный от ужасов за бортом бар, в котором встречает единственного и неповторимого.. как там его... ах да, Джереми Прицкера, сына губернатора Иллинойса, в безупречном бордовом костюме с зубчатыми лацканами и в приподнятом настроении. И какова вероятность спонтанности такого уникального эпизода? Примерно ноль и ещё десять тысяч нулей после запятой. И этот его парфюм с оттенком дождя и ржавчины.. Жуть.       И самое идиотское во всей этой чепухе на постном масле то, что она даже не удивлена. Да с самого начала было ясно, что эта шкатулочка с двойным дном. А весь шок от того, что её новый респектабельный знакомый имеет непосредственную взаимосвязь с баталиями на Севере, она, скорее всего, израсходовала ещё тогда, на заправке.       — Ты.. — Вайцнер осеклась, насупилась, придирчиво нанизывая слова на ниточку фразы. — Ты что здесь делаешь?       — Отдыхаю, — франтовато констатировал Прицкер, и бровью не поведя. — Пью. Наслаждаюсь музыкой. А что ещё принято у людей делать в барах?       «Рядом со мной — мистер Джереми Прицкер, сын губернатора, лично участвующий в эвакуации раненых. Мистер Прицкер, как вы оцениваете текущие обстоятельства на линии столкновения?..»       — Я имею в виду, кхм.. — Дикция Евы затвердела. — Как ты здесь оказался?       «Обстоятельства ровно такие, какими им и положено быть в период кризиса».       — А ты?       «Поступают сообщения о росте числа травмированных. Что делает ваш штаб, чтобы ускорить эвакуацию?»       — Я через дверь вошла.       «Мы больше не измеряем ущерб количеством увечий. Это бесполезная статистика. Мы загружены проблемами, которые действительно имеют толк».       — Вот видишь. — Юноша величаво кивнул, будто это всё описывало. — Значит, старые способы всё ещё актуальны.       Эта несложная реплика интерпретировалась как-то двояко. Не основной состав — подтекст. Словно он подразумевал не конкретную дверь, а нечто обобщённое.       Что-то покачнулось в соматических недрах Евы.       Сначала — едва уловимо, как фоновый шум, к которому быстро привыкаешь и перестаёшь различать. Потом — настойчивее. Будто дьявол знает что за тонкой перегородкой взялось скрестись когтями, проверяя на прочность.       Это он.. это он...       Мысль не принадлежала Еве целиком. Она возникла не в мозге, а намного глубже, ниже, там, где лексика — лишь новомодное изобретение на потеху молодёжи.       Это он.       Ева интенсивно заморгала. Зал накренился, будто бар внезапно угодил на палубу корабля. Свет ламп исказился, тары на полках размазались разноцветными потёками. Мелодия утратила гармоничность, превратившись в фыркающее, вязкое гудение.       ОН!       Шёпот за барьером — тем самым, что неутомимо консервировал за собой силу со времён посещения Евой колледжа, — прибавил громкости. Неоформленный, лютый, почти болезненный. Не голос — фундаментальные импульсы, натиск озверелыми толчками в виски.       Девушка пошатнулась, крепче хватаясь за край стойки, которая почему-то стала скользкой и коварной, как болотная жаба.       ОН! ОН! ОН!       Это уже не было обиженным роптанием. Это был вопль. Внутренний монстр колотился и ёрзал, как припадочный, взывая о внимании, требуя, чтобы его выслушали. Вайцнер сжала челюсти до хруста, до коробящего скрипа эмали. Ажиотажно помассировала боковые части черепа, реализуя весь потенциал самообладания, чтобы представиться парню всего-навсего раздражённой, а не.. сломанной.       — Да кто он?..       Девушка не сразу сообразила, что произнесла это вслух. Но томительный вопрос застрял в воздухе, животрепещущий и густо очерченный.       Она почувствовала движение. Чужое тепло рядом. Картинки вокруг, затуманенные, суетливые, вдруг схлынули, как если бы опытный мастер восстановил повреждённый объектив камеры.       Кончики пальцев уверенно огладили спину — легко, почти невесомо, сверху вниз, будто не трогая её, а проворно пересчитывая позвонки.       Всё закончилось.       Гвалт под черепом исчез так стремительно, в одночасье, что Ева едва не поперхнулась неожиданным затишьем. Дьявольский напор испарился, как и истошная пульсация в висках. Восприятие отвоевало остроту.       Лис стоял возле неё. Слишком близко. Аромат: холодный металл после ливня. Умиротворение, исходящее от него, было буквально материальным, подобно жару от батареи.       — Тебе нехорошо? — осведомился он тактично.       Он не был обеспокоен. Скорее.. чрезвычайно наблюдателен. Как невролог, который протоколирует спрогнозированный рефлекс организма и убеждается в диагнозе.       Девушка решилась поднять глаза.       Молодой человек из колледжа, с телеэкрана над прилавком и, похоже, из самых утопических женских фантазий, с праздным любопытством исследовал её лукавыми янтарными искорками, без давления, без открытого доминирования, но так, словно расстояние между ними всегда было неучитываемой в формуле величиной. «Хищный прищур...» Он раскован, но взыскателен. «Стоит ли игра свеч?» Ни капли смущения.       — Ты, должно быть, кошмарно вымоталась, — скоропостижно спохватился парень, театральным жестом укоряя себя за рассеянность, приземлённо, будто беседа велась о банальном упадке сил после дня в офисе, а не о предобморочных галлюцинациях.       Он учтиво шагнул назад и, как бы между прочим, кивнул на стул за тем же столом, который занимал.       — Присядь, — рекомендовал он радушно, без увещеваний или приказных нот. Даже без ожиданий повиновения — и именно это обезоруживало.       Ева медлила. Голова всё ещё резонировала слабыми дуплетами минувшего приступа, но выразительность мира постепенно реабилитировалась. Она нисколько не сомневалась в абсурдности инцидента. Понимала, что обоснованнее было бы запереть рот на семь засовов и уйти, выскочить обратно в удобоваримый дым и анархию. И почему катастрофа снаружи теперь представляется более нормальной, нежели этот спектакль?       И вместо этого она.. села. Кропотливо, не сводя глаз с медного принца, словно боялась, что если отвернётся, — он скроется или, хуже того, опять очутится у неё за спиной. Но она не боялась. Однако поза получилась скомканной: излишне ровный корпус, руки спаяны в замок на коленях, каждое движение — тяжёлое, как под дулом пистолета.       Она таращилась на него так, как дети пялятся на неизвестного зверя в зоопарке: и из интереса, и из необходимости определить, опасен ли он прямо сейчас.       Прицкера же, казалось, это не особо волновало.       — Подожди немного, — попросил он и направился к стойке, снимая пиджак на ходу и небрежно закидывая его за прилавок.       Он двигался изящно и стройно, свободно, сродни рыбе в естественной среде обитания, будто бар был его территорией. Не копался в бутылках — сразу брал нужные. Не вчитывался в ярлыки, отлично ориентируясь, где что находится. Раскрошил лёд в шейкере колотушкой, высыпал его в бокал. Жидкость, петляя в лессирующих кристалликах, укладывалась на дно кротким золотом.       Ева созерцала этот сомнамбулический танец павлина почти против воли. Непомерно спокоен. Слишком невозмутим. Идеален.       Она попыталась сгрести мысли в кучу, перетасовывая варианты один за другим, как карты в колоде.       «Псих?» Нет. В нём нет ни десинхронизации, ни хлопотливости. Пластика методичная, взор безоблачный, говор внятный. «Избалованный папенькин сынок?» Тогда зачем это место? Зачем риск? Зачем уединение посреди зоны конфликта? «Любитель пощекотать нервишки?» Крайне уравновешенный для адреналинового наркомана. Он не охотится за эмоциями — он их босс.       Память девушки услужливо подсовывала детали. Академгородок. Его гипнотический тембр, посоветовавший по доброте душевной решение, которое аттестовалось самым бессовестным и самым эффективным. И то деликатесное чувство, будто это был полностью её выбор, не надиктованный кем-то извне.       Заправка. Телевизор. Его лик между цифр и сводок. «Безопасность — величина конвенциональная. Мы обеспечиваем столько, сколько позволяет конфигурация, но не столько, сколько требуется,» — чёрствость, имитирующая прагматизм.       И этот бар. Единственный не уничтоженный на много миль. Музыка. Свет. Благодать.              Пока снаружи пенятся кровавые реки.       — Вот, — резюмировал юноша, возвращаясь и презентуя ей бокал. Пахнет цитрусом, колой и чем-то горьким. Коктейль состряпан прямо-таки профессионально. А главный компонент — сказочность в контексте трагедии. — Поможет взбодриться, — добавил Прицкер, устраиваясь напротив и наконец-то встретившись с Евой глазами.       Девушка не притронулась к напитку. Она немигающе пристально, заворожённо анализировала его, силясь нарыть хотя бы один фальшивый штришок, хоть одну трещину в оформлении. Но находила лишь всё новые свидетельства того, что он — гвоздь программы.              Его присутствие не прижимало к спинке стула, не ущемляло, не порывалось подмять под себя. Он просто был — тёплый, бдительный, неторопливо цепкий, словно позволял Еве себя рассматривать, пока ему это удобно, но в любой момент мог лишить её этой привилегии. Никаких резких ударений, никаких слов-крючков. Фразы сочетались грациозно, будто вживлялись в заранее подготовленные выемки. Даже паузы были продуманны — достаточно длинные, чтобы их захотелось чем-то нафаршировать самой.       А что, если сумасшедшая здесь она?       Парень напротив вёл себя абсолютно вменяемо. Ни тиков, ни дрожи, ни горячечных бликов в расширенных зрачках. А всё, что не вписывалось в этот приторный сон старшеклассницы, — это её собственные дефекты.       «Может, это ты дала слабину?»       Атака бесовщины прекратилась от одного призрачного прикосновения. Преувеличенно просто. Астральная субстанция прикусила язык, едва рыжеволосый магнат нарушил нормы этикета. Неправильно это всё. Парадоксально. Но сейчас, глядя на него, сложно было избавиться от ощущения облегчения. Но извлекать вердикт пока ещё рано. К тому же, версий толком и нет.       Уйти — куда? Под пули в развороченный город, где каждый шаг сулит могилу? Остаться — хотя бы попробовать выяснить, с кем имеешь дело. Выведать, пока он не против поболтать.       Ева вдохнула поглубже, аккумулируя решимость, облачаясь в неё, как в броню, наслаивая её поверх сомнений.       — Слушай, — начала она жёстко, как следователь на «интервью» с пристрастием. — Ты странный.       Он не обиделся. Даже не удивился.       — Ты, наверное, не заметил, — продолжила Ева, выпячивая каждое слово, — но там вообще-то грёбаная война за дверью. — Она ткнула большим пальцем себе за спину в сторону выхода. — А ты сидишь здесь и что, просто.. развлекаешься?       Если он сейчас будет юлить — она это зафиксирует. Будет сочинять небылицы — она не клюнет, одёрнет. Если же будет честен...       Ну что ж.       Парнишка мечтательно повертел стакан в руках. Лёд напевно брякнул, символизируя, что приглашение к беседе принято. Он сполоснул рот маленьким глотком, вернул стакан на столешницу, элегантно, беззвучно, и только после вновь взглянул на свою новоиспечённую компаньоншу — чуть менее импозантно, чем прежде.       — Война, — провозгласил он томно, как бы пробуя концепцию на вкус, — это не то, что можно оставить за дверью. — Он склонил голову набок и померещился этим омерзительно человечным. — Это кондиция. Атмосфера. Как шум в большом городе: поначалу изводит, потом приспосабливаешься. Но он никогда никуда не девается, он всегда рядом в том или ином виде. — Он развёл руками в чём-то напоминающем извинения. — Я не развлекаюсь, Ева. Я существую.       И что это было? Монолог, по первому впечатлению, хрестоматийный, будничный, но его полезный коэффициент равен нулю — ни аргументов, ни причин, ни итогов. Только умножение двойственности. Это он о происходящем сейчас или о чём-то куда более широком?..       Но прежде чем Ева успела утрамбовать это в голове — если там вообще было что осмысливать, — он вновь раскроил уста:       — Скажи лучше ты. — Лис озорно, но обходительно улыбнулся. — Сама-то ты что здесь забыла?       Суждения споткнулись, сгрудились, как поезд, который внезапно перевели на другой путь. Внутри опять зашевелилось неприятное волнение — не страх, а утрата маяков. Он искусно жонглировал дискуссией, ловко притупляя концентрацию собеседника. Красиво.       Девушка излишне резко, в сердцах хлопнула ладонями по столу, хотя планировала всего лишь уложить их куда-нибудь, чтобы не мешались. Но быстро переоценила свою позицию: это даже хорошо. Пусть не обманывается, что ему попалась бесхарактерная марионетка, и можно вешать ей любую лапшу на уши.       — Так, нет. — Отказ увенчался звоном, категоричностью. Она даже наградила Прицкера своей уверенной улыбкой с долей насмешки, словно предостерегая: с ней этот фокус не пройдёт. — Давай без этого. Мне плевать, почему ты здесь. И почему я здесь. — Она чуть вскинула подбородок. — Сперва ты скажешь, что за дело у тебя было к Ходжесу.       В груди всё скукожилось, готовое к провалу, как после авантюрно высокой и рискованной ставки в казино.       Она ещё угадывала, куда течёт разговор. И фигурально представляла, куда ей нужно его скоординировать. И пока это было так — она намеревалась держать руль за собой.       Молодой человек, возымевший ещё больше солидности после того, как снял свой вычурный красный пиджак, сузил веки — не плотоядно, скорее задумчиво, будто примерял её штурм к какому-то идеологическому примеру. Улыбка его стала тоньше, алертнее.       — Почему тебя это интригует? — отбрыкался он вместо ответа, без вызова, почти доверительно. Так, словно они мило общаются о житейских пустяках, не стоящих напряжения.       Девушка не дала перехватить инициативу.       — Ты явно не из тех, кто будет тратить время на такое ничтожество, как Ходжес, — щегольнула она. — По крайней мере, без серьёзных оснований. Мне продолжать?       Прицкер усмехнулся негромко, на секунду опуская взгляд, признавая точность удара, но не спеша капитулировать.       — Ты так настойчива, — освидетельствовал он мягко. — Однако некоторые вещи не любят, когда им перемывают косточки.       — Зато я люблю, — парировала Ева. — Особенно когда они лезут ко мне сами.       Между ними натягивалась леска с крючками по оба конца. Парень смотрел в упор так, будто решал, вести ли дальше игру на этом уровне или поднять тариф. В янтарных осколках, сквозистых настолько, что девушка даже могла разобрать своё отражение, грязь на собственных щеках, огрубевшие скулы, мелькнуло нечто новое — веселье?..       — Политика — это жутко скучно, — наконец рецензировал он, делая смелый глоток своего пойла. — И очень-очень сложно.       — Не верю, — сразу отрезала Ева.       — Молодец, — щедро одобрил он. — Но от этого она не станет менее унылой. Преимущественно она содержит пустую болтовню для галочки и взаимные уступки без принципов. — Он пожал плечами. — Ходжес умеет быть продуктивным. И я навещал его для.. консультации. Посмотреть, насколько он понимает расстановку сил. И насколько готов быть.. гибким.       — И? — Ева не позволила ему улизнуть.       — И он удовлетворил всем параметрам.       И это всё? Где подробности, где имена, где двигатель механизма?!       Девушка стиснула кулаки.       — Это, по-твоему, ответ?       — Это результат твоего вопроса, — поправил он деликатно, прозаично, без акцента. — Но, возможно, не такой, какой ты желала.       Ну каков жук! Разве реально хоть что-нибудь выдолбить из этой ходячей коллекции метафор? Он говорит ровно столько, сколько нужно, чтобы не накалять и не остужать контакт, но при этом не раскрывает абсолютно никаких значимых звеньев цепочки событий. Время следующего раунда. Главное — не уступать ему право первого хода.       В автомате в углу что-то стукнуло. Шипение плёнки модифицировалось в чистое, узнаваемое вступление — комфортно-неспешное, слишком домашнее для этого места. Исключительный голос короля рок-н-ролла обильно выплеснулся в зал, запруживая интервалы, сглаживая кривизну и складки, будто бар сам взалкал разбавить рутину.       Прицкер едва заметно оживился.       — Боже мой, — просиял он неподдельным, мальчишеским воодушевлением. — Это же Элвис. — Он улыбнулся шире, чем раньше, и в этой улыбке обнажилось что-то опасно искреннее. — Забавно, — дополнил он, будто делился мимолётным наблюдением, — в такие моменты начинает казаться, что этот мир не так уж плох.       Музыка тем временем расправила крылья, обволакивая пространство, как мёд, липкой, интимной сокровенностью. Даже свет в баре словно приглушился, обогащая лирику ещё больше. Бутылки за стойкой теперь отбрасывали более округлые тени.       Медный принц поднялся из-за стола. Поступь, мерная, лебединая, органично интегрировалась в архитектуру ритма. Он обогнул стол, остановился перед Евой — не угрожающе близко, но достаточно, чтобы пробудить осторожность. Он отвёл левую руку за спину, слегка свесился вперёд и протянул вторую руку девушке, как и подобает воспитанному джентльмену.       — Потанцуем? — Не приказ, не провокация. Просьба без альтернатив.       Ева опешила.       На секунду — всего на секунду — все мнения, подозрения и припасённые реплики рассыпались, как песчаный дворец. Танец. Здесь. Сейчас. Под Элвиса. Посреди войны. Посреди дебатов, где каждый шаг был миной, пульт управления которой сновал от одного оппонента к другому.       — Шутишь? — Вайцнер нахмурилась.       — Отнюдь, — опроверг он.       Это была очередная махинация. Она это чуяла. Он менял правила, выталкивал её из стези, превращая и без того витиеватую, философскую полемику во что-то совершенно вздорное.       Соглашаться нельзя. Но мелодия манила. Перед ней — кавалер, преклонивший голову в терпеливом ожидании. А хуже всего было то, что протест сейчас прослыл бы поражением. Ева тормозила мучительно долго. А потом — чёрт её дёрнул — вложила свою ладонь в его.       Мужское касание было тёплым, решительным. Совсем не таким, каким должно бы ощущаться прикосновение человека, которому нельзя доверять. Парень храбро сплёл её пальцы со своими и повёл — не дерзко, не властно, а так, будто имел неоспоримые гарантии — она пойдет сама. Они перекочевали меж столов в более свободную область зала, под сумеречный, лишённый строгой официальности румянец ламп.       — Расслабься, — подсказал он участливо, переливаясь блуждающей полуулыбкой. — Это всего лишь танец.       Губы девушки на мгновение поджались.       — Ты используешь всё, чтобы отвлечь меня, да?       — Вовсе нет, — мягко возразил лис. — Я просто разрешаю происходить тому, что уже происходит.       Его твёрдая кисть умостилась на её талию — аккуратно, церемонно, ненавязчиво, точно он старался не помыкать, а лишь обозначить траекторию. Вторая по-прежнему обнимала её ладонь, холодную и чуть трясущуюся, что он, разумеется, почувствовал. Дистанция стремительно сократилась до минимума, но оставалась вычисленной, словно он до миллиметра скалькулировал, где кончается граница допустимого.       Ева двигалась напружиненно, шероховато, скорее из упрямства, чем из энтузиазма. Мысли перемешивались, но она царапала одну: не поддаваться.       — Надеешься, что я забуду, о чём мы говорили? — бросила она притворно напыщенно.       — Конечно, нет, — поручился рыжий плейбой без тени иронии. — Надеюсь, что ты хоть на минуту перестанешь меня осаждать.       Пленительная музыка стелилась вуалью прорицаемой западни. Сладкоголосый Элвис обещал любовь, которой здесь быть не могло. И Ева вдруг осознала с пугающей беспощадностью: даже если этот танец — не маниакальная попытка очаровать её, а какая-нибудь извращённая хитрость, это уже неважно. Она вляпалась в эту историю тогда, когда пересекла порог этого бара.       Вальс эволюционировал постепенно. Дебютные па — поступательное выравнивание такта, как притирка шестерни к редуктору после долгого простоя. Контраст между ними рисовался почти издевательским. Ева — в дырявой куртке, с пятнами копоти на коже, ссадинами, которые ещё не успели зажить, с волосами, лохматыми, как у ламы. Живая в своих недостатках, вырванная из огня. Он же — точно снизошёл с глянцевой обложки: ухоженный, утончённый, безукоризненный до неправдоподобия. Даже без пиджака он выглядел статным, цельным, как сама дисциплина.       Вайцнер не умела танцевать. Во всяком случае, так, как это делали люди, которым это нравится. Она всегда слишком много думала: как поставить ногу, куда смотреть, куда деть руки. Сейчас же — не думала вовсе.       С ним это оказалось ненужным.       Тело слушалось его само, словно околдованное. Она просто следовала, не истощая интеллект лишней математикой. Не угадывала — откликалась. Его шаг рождался на долю мгновения раньше, чем её, и этого хватало, чтобы всё срабатывало идеально.       Это злило.       Юноша сопровождал легко, практически лениво, но в этой ветрености витало превосходство. Не демонстративное — сущностное. Как у стервятника, который уяснил: жива жертва или нет — он будет сыт. Рано или поздно.       Девушка берегла прохладность, держалась сосредоточенно, с прямой спиной и каменной шеей. Не лелеяла позывы раствориться в песне, не смела забываться. Но тело — предатель — всё равно дрейфовало за ним, безропотное, покорное, точно они танцевали вместе уже не в первый раз.       Её взгляд уязвлённо скользнул по его лицу — смертельно близко, чрезвычайно тесно.       Память на катализаторе выудила цитату. Буква в букву, без аберраций.       «Прежде, чем мы навсегда попрощаемся, я дерзну добавить ещё кое-что: мир — та ещё свинья, а правят им те, у кого крепкие нервы и атрофирован моральный компас».       — Ты сказал тогда, — вполголоса, аккурат перед элементом вращения, озвучила Ева, — что мы попрощаемся навсегда.       Но уколоть его было непросто.       — Но я ведь не прощался, так? — реплицировал малиновый барин всё так же объективно, будто речь шла о погоде. Ни оправданий, ни пафоса. Голый факт.       Ева снова смолкла, не найдя, чем крыть. Козыри, коими она столь тщательно вооружалась, истлели, не успев приютиться на поле. Она стиснула пальцами его плечо нарочито сильнее, чем требовал танец, — жалкое поползновение повторить себе, что она всё ещё борется.       Он без проблем отражал все её атаки, чинно и капитально, даже без внешнего интереса к победе — исход был очевиден задолго до начала партии.       В этом диссонансе темпераментов, в этой почти неприличной ассимиляции противоположных полюсов, он притянул её ближе. Так близко, что Ева осязала жар его дыхания у самого уха, чувствовала, как жужжат его связки, плодя бархат его голоса, что зачинался не в горле, а где-то глубже — низко, глухо, тревожно.       — Ты знаешь, кто я, Ева?       Вопрос был выдвинут шёпотом, влажным от приоритетности. Не как подстрекательство — как.. помощь? Как если бы он праведно решил уступить даме.       Вайцнер сглотнула. На кратчайший миг ей почудилось, что мир кувыркнулся. Что эпатажный юноша сам, добровольно, нацепил на себя ошейник и всучил ей поводок. Что подставил грудь под прицел и любезно уложил на курок её палец.       Или это опять игра. Приманка. Верный путь в ловушку.       — Нет, — призналась девушка честно.       Парень чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. Его глаза проникновенно прогулялись по партнёрше сверху вниз уже совсем не скучающе, как было до этого, а пытливо, с азартом, который свёл бы с ума кого угодно.       — А хочешь узнать?       Предлог замер между ними — плотный, свежий, аппетитный, как кусок торта. И у Евы внутри затарахтел ноющий, истомный голод. Девственный, разъедающий, неумолимый голод до истины. До откровения, которое расставит всё по местам. Или раскурочит окончательно.       Плевать. Если это засада — пусть так. Если ему так надо вести — пусть ведёт. Если это единственный шанс добраться до финиша...       — Ты демон? — предположила она так мрачно, что, казалось, даже Элвис смутился.       Ставки были приняты.       Воображаемый крупье крутанул барабан, и тот завинтился, нахально щёлкая, отмеряя секунды до сногсшибательной развязки.       Прицкер засмеялся. Не сально, не торжествующе. Тихо — с прямым, ласковым весельем, будто услышал детскую догадку, наивную, но трогательную.       — Демон? — продублировал он, снова прижимая девушку к себе, чуть сдавливая ладонь, как бы принося извинения, чтобы та не обиделась на его смех. — Не-е-ет.. совсем мимо. Демоны слишком.. дёрганые, — принялся он пояснять, — им вечно всего мало. Власти. Славы. Обожания. Они гоняются за непостижимым господством, теряя по дороге всё, что у них было до этого. — Лис хмыкнул. — И слишком любят хвалиться, что они в чём-то уникальны.       В его тоне не было презрения в чистом виде. Правильнее — усталость. Как у того, кто давно перерос пустые амбиции.       — Я не торгую душами, — присовокупил он. — Не жажду преклонения. И мне не нужно, чтобы меня боялись.       Он опустил голову. Медная, независимая прядь, что вечно стремилась обособиться от товарищей, щекотнула лоб Евы. Расстояние между их лицами стало символическим.       — Я привык работать с тем, что уже есть.       Это.. это оно! Ставка сыграла. Теперь сомнений нет. Перед ней — не человек. И, стало быть, не демон. Но что? Что-то старше. Могущественнее и опаснее именно потому, что не падает до заклятий и культов.       Шифр почти взломан. Разгадка печёт, зудит под кожей, как если бы кровь вдруг сменилась кислотой, как его дыхание у щеки, как головокружительный запах мокрого металла, как шёлк чёрной рубашки на широком, стальном торсе... как бечёвка на шее, от которой невозможно спастись.       Щебет автомата отодвинулся на задний план, побледнел до матового ореола, художественно окантовывая сцену, где раскрашивалось свидание с древним и уважаемым им. Длань змея-искусителя неизменно покоилась на поясе дочери Сатаны — не претендует, не подгоняет, а придерживает, как придерживают маятник в крайней точке, прежде чем отпустить.       Прицкер вступил ламинарно. Так, словно воплощал сценарий, заданный задолго до этого дня.       — Странная штука — люди, — рефлексировал медный принц, — они всегда считают, что их эпоха особенная. Отличительная. Что именно им выпало жить на переломе времён. — Он усмехнулся краешком губ. — Сколько раз я это слышал..       Еве уже было показалось, что он опять валится в абстракции. В ту самую туманную философию, где нет ни точек, ни запятых, только бесконечные многоточия.       — Я смотрел, как поднимаются империи, — витийствовал он, глядя куда-то мимо неё, сквозь стены бара, сквозь города и страны, сквозь саму вечность. — Не в мгновение ока. Как нельзя более медленно. С гордостью. С верой в собственную честь. Они все брали один источник: завет, что лишь их нации дарована прерогатива правоты. — Он вытерпел жирную, пудовую паузу. — А потом смотрел, как они иссыхают. — Глагол «иссыхают» не был наделён драматизмом, но прозаичностью, созвучно с «потухать» или «оседать». — Не от вражеских копий, — подчеркнул парень. — Нет. Финальный удар исконно был за теми, кого они сами же и выдрессировали страдать. За униженными. Оскорблёнными. Теми, чья жизнь от рождения стоила дешевле.       Что-то неприятное закопошилось внизу живота. Он вещал так.. искушённо, так чудовищно мудро.       — Сначала это были камни и палки. — Янтарные радужки потемнели в закоренелой ностальгии. — Потом бронза. Железо. Сталь. Люди очень скоро сообразили: если у тебя оружие лучше, чем у соседа, тебе уже не нужно быть умнее или пронырливее. Достаточно быть первым.       Завечеревший взгляд рыжекудрого господина прильнул к их сцепленным рукам, убеждаясь, что они на месте.       — Они наловчились ковать металл, а с ним — ковать обвинения. Выучились стрелять и фабриковать для этого поводы. А нынче и вовсе меряются тем, у кого больше красная кнопка.       Девушка начала замерзать, хотя он всё ещё лучился знойной таинственностью, а от стресса сводило язык.       — Знаешь, что самое занимательное? — полюбопытствовал псевдо-Прицкер. — Мотивы никогда не меняются. И никогда не пропадают. Меняется только век. Декорации. И степень изощрённости казни.       Понимание надвигалось опрометью, грубыми семимильными скачками. Щеколды огромного засова отстёгивались одна за другой. Он толкует о войне?.. Или повествует прямиком из её недр?       — Народы не становятся хуже. — Ещё одна отмычка заходит в прорезь. — И лучше тоже не становятся. Они просто постоянно соревнуются, захватывая освободившиеся ниши.       И опять эпический взор обнаруживается так близко, что ёкает сердце. Несчастные сантиметры. Воздух — один на двоих. Не как соблазн. Как клеймо.       — И каждый раз, — заключил он почти одними губами, — они удивляются, когда я прихожу снова.       Ну почему он не скажет прямо?! Почему просто не назовёт себя? Зачем обязательно бродить вокруг да около?       Дверь распахнулась так, будто её вышибли тараном. Доски жалобно взвыли, с гулким треском врезаясь в стену, и в бар ворвалось нечто, что трудно было озаглавить просто сквозняком. Леденящий, режущий, сопровождающийся заливистым воем ветер, от которого закладывало уши и свербило в зубах, молниеносно обуял помещение.       Свет заикнулся. Раз. Второй. Третий. Лампы в панике замерцали, автомат в углу захрипел, Элвис подавился собственным соло, плёнка зажевалась, и музыка сгинула в булькающем, сардоническом кашле.       Ураган прошил бар навылет, как клинок податливую плоть. Столы застонали, салфетки взметнулись к потолку, посуда задребезжала. Сама вселенная внезапно возжелала разлучить их.       Ева отпрянула. Дух низвергся в пятки, тело аукнулось запалом — бежать, прятаться, спасаться.       Он не отпустил её ладонь. Рывок — и она снова оказалась перед ним. Другая рука сомкнулась на девичьей шее, не сдавливая, но лишая выбора. Пальцы — автономный кипяток — определили вектор. Подбородок вверх. Глаза — только на него.       — Смотри на меня, Ева, — велел он без напряга, как опытный педагог рассеянному ученику. Так, будто реальность вокруг не расползалась вкривь и вкось. Будто бар не мутировал в логово кошмара. Будто он этого даже не заметил.       Однако его пальцы на крошечное мгновение крепче зафиксировали подбородок. Но тут же ослабились.       Янтарные зеницы вгрызлись в лазурные очи.       Мир лопнул.       Девушка узрела всё — кровь, много, очень много. Она точилась фонтанами, водопадами по мостовым доисторических столиц, укутывала бурым лаком монументы и булыжники дорог, впитывалась в почву, которую потом вспахивали и поливали уже новой кровью. Она слышала крики: яростные, истеричные, восторженные, отчаянные. Боевые кличи и предсмертные стенания. Слышала, как толпы скандируют имена, а в следующий миг — проклинают их.       Огонь. Ненависть. Лица, искажённые непоколебимой верой в собственную справедливость.       Кости. Груды костей. Города из одних только костей. Бережно уложенные — как трофеи. И кресты. Слишком много крестов. Кресты правосудия, кресты мести, кресты «в честь». С обеих сторон. Всегда с обеих.       Столетия мчались друг за другом, точно фрагменты видеохроники, склеенные без монтажа. Мечи — пики — пушки — танки — вспышки, испепеляющие государства. И в каждом из этих видений было одно и то же всепожирающее чувство: обречённость. Как будто все эти зверства не могли не случиться. Будто кто-то снова и снова спускал один и тот же рычаг.       Когда карусель ужасов наконец выплюнула её обратно в бар, Ева зашлась лаистой, неконтролируемой инспирацией и с силой оттолкнула от себя ненависть с личиной юноши, остервенело, с нестерпимым отвращением.       — Ну конечно, — обрушилась она нервным, искалеченным смешком. — Апокалипсис.. Всадники... ха. Ха-ха. Боже, до чего ж я тупая.       Да он же буквально карикатурный, воплощение всех библейских стереотипов, только осовремененный. Один только понтовый красный костюм чего стоит! А вертолёт, что, выпендрёжный аналог коня?       Он что-то говорил. Шевелил губами. Но слова увязли в рёве — чужие безутешные вопли всё ещё грохотали в голове, наталкиваясь друг на друга, сплавляясь в сплошную стену гомона. Ветер бесновался, трепал волосы, лез под одежду, будто старался выпотрошить из неё душу.       Он сделал шаг.       — Не подходи! — проорала девушка, отступая, заслоняясь руками не то от него, не то от того, что явило ей его корень.       Он не останавливался.       — Ты ведь не боишься меня. — Аналитический прищур прорубил хаос. Он был в курсе. Это утверждение. — Не можешь.       Еву затрясли конвульсивные судороги.       — Потому что мы не враги. — Малиновый Всадник приближался. — Мы детали одной машины. Из одной материи.       Фразы вонзались в мозг, как ножи, с лёгкостью находя слабые места.       — Я сделаю тебя непобедимой. Приведу тебя к величию. А ты приведёшь этот мир...       — Заткнись! — рыкнула Ева во весь голос, пятясь ещё, почти спотыкаясь.       Завеса пала.       Вот почему было не страшно.       Это он блокировал страх.       Чтобы, надо думать, привести её к величию. К Люциферу.       — Это ты.. — зашептала она самой себе, одержимо пытаясь избавиться от пёстрых кровавых каскадов перед глазами. — Это всё ты...       А он всё пристально наблюдал за ней с той мягкой, сбивающей с толку ласковостью, от которой хотелось отмыться.       — Ева, не глупи. — Нежность палача.       И тогда она рассвирепело прогавкала с пеной у рта, раздирая горло, со всей болью, которой было слишком много для одного тела:       — Ты — Война, мать твою! Ты и есть Война!       Впервые за всё время их общения ей пригрезилось, что он.. доволен.       Слёзы потекли сами. Без всхлипов, без предупреждений — просто хлынули, как по команде. Ева даже не сразу ощутила, что плачет. Влажные ручейки на грязных щеках, солёный привкус на губах. Позорище.       Да, страха не было.       Но было кое-что другое.       Боль.       Такая, что подкашивались колени. Такая, что действительность выворачивалась наизнанку, как перчатка. Боль даже не телесная — глубже, примитивней, фундаментальнее.       Танцевать с Всадником апокалипсиса в баре. Под Элвиса.       Абсурд. Анекдот. Плохая, похабная шутка пьяницы.       Дин.       Сэм.       Облики рассекли энтропию, как спасательные маяки, и тут же поблекли, размыливаясь беспорядочностью мыслей.       «Где они? Где эти два придурка?! Что мне делать?»       Бежать? Драться? Умолять?       Сознание швырялось из стороны в сторону, как загнанный зверёк в клетке, одурело колотясь о прутья, не нащупывая выхода.       Выпусти меня...       Зов ипостаси был едва различимым. Писклявый, жалкий. Мощь, цинично заткнутая, парализованная, затурканная куда подальше. Дьявольщина зевнула, потянулась, пробуждаясь от спячки, и теперь не просила — предлагала.       Война подходил.       Не спеша, не грозно. Как непреклонный поток, который не ускоряется, едва в него попадает добыча, потому что знает: сопротивление бесполезно. Ева двигалась назад. Шаг. Второй. Конечности не подчинялись. Пол поплыл. Она задела бедром стол, бокалы устремились вниз. Стекло взорвалось звоном, взбеленилось осколками, точно мелкими звёздочками, умирающими у ног принцессы Ада. Свет погас, уступая бар топкой, желеобразной темноте.       — Хорошо.       Сама от себя не ожидала такого. Но согласие сверкнуло не как отказ от дальнейшей борьбы — как надежда. Как скорбное принятие того, что Ева-человек больше не выдержит.       Барьер приоткрылся микроскопической щелью. На удар сердца. На нервный импульс. На последний шанс передумать.       Но сила ломаться не стала. Она впилась в эту щель, как голодный гамадриад в сонную артерию сородича — бешено, исступлённо, дико. Перегородка раскололась вдребезги.       Полыхнуло пламя. Чёрно-алое, ослепительное. Тело выгнулось дугой. Визг застрял в груди, расплющиваясь в спёртый скулёж.       Секунды обратились вечностью.       Агония была тотальной. Каждая клеточка организма будто вспоминала, кто она. Чужие войны, чужая злость, чужая жажда возмездия — всё изверглось наружу, отождествляясь с собственной болью Евы, с её гневом, с её обидами.       А потом...       Тишина. Мёртвая и прекрасная.

***

      Северные кварталы, ещё каких-то пару дней назад энергичные и деятельные, теперь были распилены на сектора: бетонные блоки, колючая проволока, армейские «Хамви» на перекрёстках. Сумрачный, несмотря на приближающийся полдень, свет пугливого солнца кусками ложился на руины посёлка, преломляясь обломками домов в зловещие силуэты. Воздух пропитан копотью, ржавым привкусом крови и тишиной, от которой звенело в ушах.       Прейри словно освежевали и запихнули требуху назад неряшливым комком. Улицы — лабиринты разрушенных фасадов, искорёженной арматуры и битого стекла. Дороги рассечены воронками, подобно неизлечимым шрамам. Ветхие вывески магазинов грустно поскрипывали, буквы с них осыпались, деградируя в нечитаемые обрывки прошлого. Дым от догорающих авто всё ещё увивался хрупкой спиралью в небо, смешиваясь с низкими серыми облаками.       — Всадник, значит, — подытожила Эллен, но в голосе её не было уверенности, только выученная жёсткость. Она проверяла оружие уже в третий раз за пять минут — не потому что это требовалось, а потому, что руки должны были быть чем-то заняты.       Сэм шёл впереди. Нет, конечно, Дин лучше бы справился с ролью поводыря, но Сэм просто не мог идти последним. Безотрадные думы о том, что Ева сейчас где-то одна, без прикрытия, без помощи, без объяснений, жевали его с методичностью зубчатого колеса. Он слишком часто оглядывался, будто боялся проворонить момент, когда она внезапно появится — растерянная, но живая.       «Пожалуйста, будь бессмертна,» — он не произносил этого вслух. Даже старался не формулировать мысль до конца. Он не хотел сомневаться в ней.       Он держался сухо и чётко, но внутри всё было перекручено узлом. Если это Война — масштаб не тот. Охотничьи приёмы здесь трещат по швам, и в подмётки не годятся угрозе такого спектра. А Ева...       — Ну конечно, — фыркнул Дин. Он прислонился боком к борту одной из тлеющих машин, твёрже сжимая дробовик, и выглядел так, будто происходящее его только раздражает. — Всадник Апокалипсиса. Почему бы и нет? Давайте сразу и Люцифера вызовем, чтобы не бегать два раза.       Они двигались перебежками. От витрины к подворотне. От мусорных баков к подъезду с высаженной дверью. Военные патрули шныряли в округе, в основном, парами, иногда тройками.       У Джо развязались шнурки. Она, ничего не говоря, бесшумно опустила двустволку на землю и исправила недоразумение с такой педантичностью, будто от этого зависела чья-то жизнь. Возможно, так оно и было.       — Идут, — подал сигнал Сэм, махнув остальным, и все синхронно слились с ближайшей стеной, не высовывая макушек из-за нагромождения строительного барахла.       На противоположной стороне улицы показалась команда дозорных: трое, автоматы на ремнях, один с рацией. Задержались дольше, чем следовало. Но, почесав затылки, тронулись дальше.       — Ещё чуть-чуть и пришлось бы пускать в расход Сэма. — Дин ухмылялся. Уж очень широко и чересчур демонстративно.       Сэм это видел.       — Проблема в том... — Сэм возобновил движение, приподнимаясь с корточек, чтобы шагать на большее расстояние. — Что я почти уверен: это связано с Евой.       Вот тут Дин замер. Замялся всего на долю секунды, но Сэм уловил. Улыбка не исчезла, нет. Наоборот, стала быдловатее, натянутее.       — Как пить дать, связано, — отозвался старший Винчестер, нагоняя группу и замыкая её. — У нас сейчас всё связано с Евой. Плохая погода? Ева. Пробки? Ева. Конец света? — Он патетично развёл руками. — Угадай.       — Дин, — одёрнула его Эллен.       Он на неё не взглянул.       Эллен же чувствовала, как под кожей нарастает холодное, бугорчатое напряжение. Она была свидетелем многого — демонов, богов, проклятий похуже ядерной боеголовки. Но тут было другое. Системное зло. Такое, против которого нельзя просто зарядить солью. Она не знала, что делать — и именно это коробило её больше всего.       Они добрались до места, где разобщились с Евой. Та самая развилка. Обуглившийся киоск. Отпечатки шин. Натужно мигающая эмблема аптеки.       — Это здесь. — Сэм согнулся в коленях, очертил пальцами асфальт, как если бы мог таким образом нащупать след. С поверхности дороги всё ещё не стёрся осадок нитроцеллюлозы.       Прейри давил. Нашёптывал демарши шелестом обрывков газет, хрустом гильз под подошвами, заунывным воем сирен где-то вдали. Всадник был здесь с неведомым намерением, но пушки он всучил людям.       За углом прогремел выстрел. Потом ещё. Потом крик.       — Нужно сваливать, — выпалила Эллен, кивая в сторону соседнего переулка, стискивая приклад так, что побелели костяшки.       Младший Винчестер отметил, прежде чем затеряться в средоточии импровизированных плацдармов, что Дин даже не посмотрел туда, где они прошляпили нефилимку. И почти физически ощутил пустоту. Они отправились дальше, каждый со своими недомолвками.       Компания укрылась в полуразрушенном домике — вышибленные окна, запах пыли и падали, лестница, уходящая вверх в темноту. Всё в лучших традициях культовых боевиков с элементами хоррора. Харвеллы притулились ближе ко входу, чтобы контролировать окружение и вовремя дать знак — готовиться к обороне или выступать дальше по кварталу. Сэм умостился на нижнюю ступеньку, не выпуская из рук пистолет. Он силился не коситься на Дина, который выжидающе ковырял ножом стену, но когда всё же косился, срыв назревал быстрее.       — Ты ведь тоже это понимаешь, — постановил Сэм наконец без терпимости к возражениям, дистрибутивно массируя переносицу.       Облупившаяся краска моросила по полу неприятным, царапающим хрумканьем. Он что, нарочно? Притворяется, что ей ничего не грозит. А если бы это была Лиза... Он бы уже драл город на части?       — Понимаю что? — лениво уточнил Дин, выпячивая ямочки на щеках.       — Что она не просто пропала. — Скрежет ножа прекратился. — С ней так не бывает.       — А ты, я смотрю, эксперт по ней.       Сэм резко, нервозно вскочил. Кулаки сжались, затем разжались, экспонируя навязчивое желание ударить стену.       — Хватит. — Одно короткое слово, но в нём выразилось всё накопившееся. — Мы её потеряли, — продолжил он, уже выдохнув. — В городе, где бродит Война. А ты ведёшь себя так, словно это ещё одна задачка в списке.       — Потому что это и есть ещё одна задачка в списке, — отрезал Дин без грамма сомнений. Он, слава небесам, отлип от стены и убрал нож в карман. — Найти её. Выяснить, что она знает. И устранить противника.       — Ты себя слышишь? — Сэм удручённо качнул головой. — «Выяснить, что она знает». А если она ничего не знает? — Он осёкся, подбирая уместные аргументы. — Это ведь мы её сюда притащили.       Дин потупил взор.       Рядом пискнула раскачивающаяся дверь, заглушив на миг далёкий лай собак. Вода, капающая из прорванной трубы, с беспощадной монотонностью обтачивала барабанные перепонки.       — Слишком много совпадений, — суммировал Дин скупо. — Вокруг неё всегда что-то происходит.       Сэм с отчаявшимся нажимом провёл ладонью по лицу, тщась очистить сознание от усталости.       — Я переживаю за неё, Дин, — признался младший Винчестер без виляний, и плечи его обвисли от облегчения. — И мне не стыдно это сказать.       Дин высокомерно прыснул.       — Поздравляю. Хочешь медаль?       — А тебе стыдно. — Осуждающий взгляд вперился в него в упор. — Вот в чём разница.       Молчание накрыло грузно, как оползень. Обожжённая детская игрушка, брошенная на подоконнике — плюшевый медведь без глаза — с немой укоризной их бессилию наблюдала за сценой семейных распри.       — Я не волнуюсь, — окрысился Дин порывисто, скрещивая руки на груди. Тон ровный, но пальцы сцеплены так, что выделились вены. — Я не делаю из этого трагедию раньше времени, только и всего.       — Ты не волнуешься? — Сэм высвободил тихий смешок. — Тогда почему постоянно огрызаешься?       Дин зримо напрягся. Грудная клетка будто сделалась шире, непримиримее.       — Потому что шутки ничего не меняют, — процедил он. — А вот паника — да.       — Это не паника. — Сэм шагнул было вперёд, но тут же застопорился, наделяя внешностью конфликт между прессингом и страхом перегнуть палку. Лучи, разрубающие пыль в воздухе, склонились над ним, как абрисы тюремных прутьев. — Это ответственность.       — Она не ребёнок, — хлёстко отбился Дин. — И даже не обычный человек.       — Вот именно! — Сэм плеснул кистями. — Не обычный. И поэтому её некому защитить, кроме нас.       Челюсти Дина лязгнули.       — Ты боишься, — имплицировал Сэм смело.       — Нет.       — Боишься, что если мы её найдём, — продолжил атаку Сэм, игнорируя отрицание, — тебе опять придётся решать, кто она: враг или жертва.       Дин дерзко вскинул подбородок и почти сразу прикусил себя за щеку изнутри, обуздывая вспышку.       Эллен коротко свистнула, привлекая внимание.       — Чисто. Пока, — доложила Джо.       Дин, не пренебрегая возможностью отсрочить неудобную дискуссию, разгладил ворот куртки и снова надел маску человека, у которого всё схвачено.       Прейри Дю Чиен был маленьким. Рано или поздно они обнаружили бы Еву, даже если пришлось бы обшарить его полностью, каждый закуток, каждый чердак, каждую щель. Единственное, что доставляло трудности, это армейцы. Столько отрядов на такой компактный населённый пункт представлялось иррациональным распределением федеральных войск. Хотя.. городок ведь почивает вблизи границы.       Охотничий мини-взвод облазил уже добрую половину селения. Ничего. Как сквозь землю провалилась. Нет, вообще ничего. Даже других выживших. Есть ли они? Или Прейри.. истреблён под корень? Но кто-то же тогда швырнул дымовую шашку им под ноги. До сих пор неясно, пытался ли незнакомец помочь или, наоборот, специально натравил на них военных, но не упала же она с неба.       Они продвигались дальше — улица за улицей, как под копирку: те же изувеченные здания, та же безжизненность, тот же дремучий, неестественный покой. Прейри словно застрял в одном зацикленном эпизоде, где смена локаций была иллюзией, а не перемещением.       И именно поэтому странность они почуяли почти одновременно.       Сэм моргнул, когда что-то ледяное мазнуло по щеке. Снизил темп, резко взметнув ладонь.       — Стоп.       Джо шагнула раз по инерции и тут же отпрянула, поймав его взор. Эллен нахмурилась, вскинув винтовку, Дин автоматически перекочевал ближе к брату.       — Чувствуете? — сосредоточенно спросил Сэм вполголоса.       Ответом стал стылый, промозглый порыв. Не ветер — скачок воздуха, который с ураганной силой нёсся по переулку, хватая с земли клочья бумаги, мусор, золу. Лоскутки журналов, тканей, магнитных лент из старых кассет закружились, колотясь о стены, будто гигантская ложка взбаламутила пространство, как сахар в чае.       — Ни хрена себе, — повёл бровями Дин, инстинктивно шире расставляя ноги. — Это что, у погоды ПМС?       Ветер нарастал проворно и решительно. Слишком стремительно для природных фронтов. Он не проистекал волнами — бился фонтаном, исторгался, словно до этого был заперт, а теперь его эмансипировали, и он помчался, как мустанг, покорять прерии.       Сэм прищурился.       — Он не с окраины идёт, — догадливо маркировала Джо, облизывая зачерствевшие губы. Она указала дулом ружья вглубь города. — Дует из центра.       Дин повернулся плечом против потока и сразу столкнулся с сопротивлением. Плотный, неподатливый шквал словно выставил ладонь, запрещая подходить ближе.       — Значит, топаем в центр, — безапелляционно распорядился младший Винчестер.       Ветер уже не просто галопировал — он ревел, заглушая сирены, хлопая дверьми, имитируя аплодисменты мёртвой толпы домов. Рядом грохнулся дорожный знак, со скрежетом протащившись по асфальту. Лёгкие предметы взмывали, трепыхались и улетали далеко, туда, где должен был рассеиваться аэродинамический коридор.       Сердце Сэма вновь зашнуровалось тугими узлами. Он без лишних раздумий взял курс на источник ветра, не замечая, что всё ускоряет шаг.       — Эй, — окликнул его Дин, — Полегче, Тейлор Свифт. Мы не знаем, что там.       Эллен переглянулась с Джо. И в этих взглядах читалось всё: тревога, изнурение, но вместе с тем и отвага, ведь пасовать уже поздно.       — Держимся друг друга, — скомандовала она громко, перекрикивая штормовые улюлюканья. — И не геройствуем. — А это уже предназначалось лично и исключительно молодой Харвелл.       Джо кивнула, но как-то слишком вскользь, сразу же фокусируясь на спинах Винчестеров впереди. И Эллен эта халатность совсем не понравилась.       Охотники протискивались сквозь разгул стихии, карабкались против неизвестности, против самого города, который словно задался целью выпихнуть их прочь.       Но центра они так и не достигли. Ветер умер раньше. Не ослаб — сколлапсировал, будто кто-то закупорил горлышко бутылки, из которого он изрыгался. Тишина оголилась мгновенно, грубо, как микросекунда перед детонацией бомбы, когда обратный отсчёт уже отмерил своё. Она была настолько абсолютной, что заложило уши, а собственный пульс показался таким гремучим, почти невежливым.       Сэм непроизвольно застыл.       — Что за.. — начал было Дин.       Но не успел закончить.       Сокрушительный грохот, с каким, наверное, и падают рыцарские крепости, точно кувалда размером с секвойю с размаху саданула по столь же громадной наковальне, грянул из ниоткуда, сотрясая мир. Где-то слева, в двух домах от них, что-то бабахнуло изнутри — не взрывом в прямом смысле, а чудовищным выбросом энергии. Уцелевшие окна разом брызнули наружу, лопаясь лавиной осколков.       Из дверного проёма вылетел человек.       Мужчину швырнуло спиной вперёд, словно тряпичную куклу. Чёрная рубашка, красные брюки, рыжие волосы, нещадно растрёпанные выволочкой. Он врезался в здание напротив с таким тошнотворным хрустом, что кирпичная кладка продавилась, дав вмятину ровно по форме тела.       — Ложись! — рявкнула Эллен.       Охотники интуитивно присели, оружия взвились вверх, прицелы замельтешили в поисках угрозы.       Из того же дверного проёма послышались шаги. Медленные. Спокойные. Чёткие. И затем явилась она.       Ева выступила из мрака, словно с порога своего же жилища. Ни намёка на перевозбуждённость и волнение. Только глаза — алые, как раскалённое железо, не отражающие свет, а будто излучающие его. А лицо её было пустым. Не изуродованным яростью или испугом, не злорадным и не смущённым. Никаким.       Внутри Сэма что-то надсадно заныло.       — ...Ева, — выдохнул он, сам не понимая, зачем вслух назвал её имя.       Она ведь не услышала. Или услышала, но ей было глубоко не до этого.       Ева прошествовала мимо куч обломков, не обращая внимания на острые края, на треск стекла под ботинками. Взгляд, вымораживающий до дрожи в коленях и повергающий в молитвенный, восторженный трепет, был прикован к мужчине у стены — к тому, кто уже начал вставать, опираясь на руку, словно такой нагоняй для него был не более чем досадной заминкой.       Он поднял голову. Потрёпанное тумаком, но не утратившее горделивого изящества лицо принарядилось многообещающей полуулыбкой, а светло-карие очи с отблеском судьбоносности окропились мрачным интересом.       — Вот это да, — протянул он, выпрямляясь, будто ничего не произошло. — Надо сказать, я не планировал на сегодня дуэль. — Он невозмутимо сбросил с плеч кирпичную крошку и вяло хрустнул шеей.       Багровые, как кровь царей, как казнь египетская, глаза Евы воспылали ещё ярче. Она не проронила ни звука. Просто ринулась вперёд, в один нечеловеческий прыжок преодолевая дистанцию до цели. Асфальт под её ногами в момент посадки испещрился расселинами, а воздух скопился в мощный гравитационный прибой.       И в миг их встречи квартал вздрогнул. Рокот разразился с такой сумасшедшей силой, что Эллен безотчётно зажала руками уши. Джо ахнула, шатаясь, роняя ружьё, судорожно осматриваясь в надежде отыскать убежище.       Каждый понял без слов: это уже не для них. Буйство первичной, неразбавленной тьмы, принявшее образ двух тел. Евы здесь нет. Здесь только сила. Гнев. Механизм, не знающий жалости.       — Сюда! — гаркнул Дин, сориентировавшись первым.       Друзья, не колеблясь, бросились за ним и нырнули за первый попавшийся мусорный контейнер, вжимаясь лопатками в устоявшую доселе стену за ним. У них был момент, чтобы освободить лёгкие от наполнившего их ужаса, пока громыхающие, раскатистые толчки не начали повторяться вновь и вновь, заставляя подпрыгивать землю, а мелкие черепки вокруг — плясать чечётку.       — Это что, Война?.. — вымолвила Джо, подбирая колени ближе к груди, ревностно борясь с подкатывающей к горлу истерикой.       — А с ним — ваша Ева?! — куда более враждебно, но не менее ошарашено, воскликнула Эллен.       Сэм остолбенело пялился в точку перед собой. Дин оторопело взъерошил волосы. Импульсы продолжали качать Прейри, словно стремясь расколоть его, как орех. Постройки крошились, измельчаясь дроблёными камешками, точно градом величиной с кокос.       — Уходим! — ультимативно велела Эллен, защищая голову от летящих сверху валунов и песка рукоятью винтовки.       — Что?! Нет! — взъярился Сэм, готовый сорваться в бой в любую секунду.       Дин внушительно грубой хваткой пригвоздил его к стене.       — Рехнулся?! Если мы сунемся, они размажут нас, как масло по хлебу, и даже не моргнут!       Вал энергии такой бешеной мощности, что завибрировали кости, вонзился в бак, служивший им укрытием. Стальной резервуар со всей его массой, да ещё с разгона, шарахнулся прямо на них. Винчестерам стоило величайших усилий не дать ему размозжить их в кляксу. Они затормозили его вытянутыми ногами, которые сами собой сгибались по мере давки от колоссального напора. Но в итоге пронесло. Ящик скомкался, но никого не пришиб.       — Нечего нам тут делать! — стояла на своём Эллен, немного переварив случившееся. — Сами разберутся!       — Ты не понимаешь! — не унимался Сэм, в сердцах пнув контейнер. — Если мы сейчас её бросим..!       Всё смолкло разом, как по щелчку. Тишина настигла внезапно, точно ампутация слуха. Казалось, мир выдернули из розетки.       Эхо последнего толчка ещё слонялось, но хтонические пинки угомонились. Пыль неохотно оседала, скрипя на зубах. Ничего не рушилось. Ничего не летело. Даже сирены, и те захлебнулись, словно их придушили.       — ...теперь-то что? — буркнул Дин себе под нос где-то между потрясением и недовольством.       Он рискнул выглянуть из-за укрытия — не дерзко, не безбоязненно, а осторожно, ведь ему было известно на собственном опыте: самое дерьмовое ещё впереди.       Сэм уже не мог ждать.       — Сэм! — прошипела Эллен, но было поздно.       Он вылез из-за контейнера, будто его насильно волокли за грудь, будто что-то внутри не позволяло ему больше отсиживаться на задворках, игнорируя здравый смысл, приказы, страх. Остальные же вынуждено погнались следом.       То, что открылось им, уже не было похоже на улицу: асфальт содрали с дороги, как кожу с живой плоти, обнажив изломанный, влажно сверкающий бетон. Машины были смяты, перекручены, словно детские игрушки руками великана. Фасады зданий вздыбились, рассохлись, лишившись вывесок, балконов — всего, что придавало им когда-то обитаемый вид.       А в самом центре этого изуверства — Ева.       Она держала мужчину за ворот рубашки одной рукой — легко, свободно, словно тот весил не больше ветоши. Ноги его болтались, ботинки едва касались изрытого битвой полотна дороги.       От неё исходило нечто, не поддающееся описанию. Как тогда, у Бобби. Это невозможно было почувствовать или осознать. Это было глубиннее — в самой структуре бытия. Что-то в каждом присутствующем при этой вершащейся истории, древнее инстинктов, верещало, пульсировало в припадках, требуя одного: бежать. Этого нужно бояться. Это не победить.       А физиономия рыжеволосого не менялась — такая же флегматично-уверенная. Только эта блуждающая, жутковато-сытая полуулыбка — как у учёного, который наблюдает прелюбопытный эксперимент.       — Неплохо, — произнёс он почти с одобрением. — Для первого раза.       Голос его не перекрывал тишину. Он включался в неё, как нож в ножны.       Ева дёрнулась, стиснула пальцы сильнее.       Импульс пальнул резонансным цунами. Джо взвизгнула, хватаясь за голову. Эллен едва не потеряла равновесие.       И тогда мужчина накрыл ладонь Евы своей. Просто — накрыл. Без усилий. Без рывков.       Алый свет в глазах девушки замерцал и начал гаснуть, как пламя, оставшееся без кислорода. Воздух вокруг с хлопком разрядился. Атмосфера расслабилась.       Рука Евы задрожала.       — Вот так, — мягко, ласково мурлыкнул Война. — Сила — это не ярость. Это контроль.       Ева зашаталась. Ступни Всадника вновь нашли опору. Девушка опустилась, не в состоянии удержать даже собственное тело. Взгляд обрёл мутность, замешательство, человечность — слишком невинную для того, что здесь только что творилось.       Война одним беспритязательным мановением небрежно отшвырнул её в сторону, как надоевшего котёнка. Девушка больно ударилась о груду булыжников, ошалело заглатывая воздух ртом.       — Ты ещё не готова, — постановил Война уже без интереса. — Но потенциал.. — Он приблизился, плавно, неспешно, точно посетитель музея к редкому экспонату, с изучающей прелюдии. — Впечатляет. Люцифер всегда знал толк в наследии.       Медный Всадник вольготно преклонил перед ней колено. А затем поднял её за шею одной левой, играючи, будто проверяя, насколько удобно ложится хват.       Ева захрипела, забарахталась, вцепилась в его запястье, тщетно пытаясь вызволиться.       — Знаешь, — вкрадчиво изрёк он, разглядывая её, — Апокалипсис — это не хаос. Это порядок, доведённый до абсолюта.       Выстрел вспорол затишье, как хлыст. Меткий. Снайперский. Пуля прошила его предплечье. Мышцы его спазматически сократились, а пальцы разжались.       Ева повалилась, кашляя, скрючиваясь в комок.       Всадник повернулся.       Сэм стоял посреди уничтоженной улицы, вскинув перед собой «Сиг», который всё ещё дымился. Челюсть была напряжена так, что губы окрасились белым. Он смотрел только на Всадника, будто мир для него сузился до одной-единственной мишени.       Всадник не удивился. Призрачный мираж заинтригованности на обманчивое мгновение обогатил улыбку. Он уронил взгляд на простреленное предплечье, словно раздумывал, стоит ли вообще принимать рану к сведению. Крови было немного. Она стекала еле-еле, нехотя, как если бы сама не до конца представляла, зачем здесь появилась. Вязкая, как мазут.       — Хм. — Он всё же ознакомился с повреждением с академическим любопытством. — Ювелирно.       Дин выступил вперёд и занял позицию рядом с Сэмом, плечом к плечу, по привычке, без обсуждений. Дробовик был направлен прямо в грудь заносчивого рыжего говнюка.       — Оставь девчонку, — потребовал он жёстко, без тени сомнений, будто говорил с обычным подонком, а не с первородной концепцией зла.       Война устало вздохнул. В очередной раз ему приходится снисходить до трёпа со смертными. Он слишком великодушен.       — Эту, что ли? — Он кивнул вниз, туда, где Ева пыталась приподняться на локтях, всё ещё задыхаясь. — А что мне за это будет? М, Сэм? — В голосе забренчала почти дружелюбная насмешка. — Люцифер тебя заждался.       Пистолет дёрнулся от злости.       — Заткнись, — плюнул он. — И отойди от неё.       Всадник тихо рассмеялся.       — Какая трогательная забота. — Он покачал головой. — Вы, люди, всегда так опрометчиво гоняетесь за иллюзией выбора.       Он уже не смотрел на них, когда крутанул запястьем. Просто отмахнулся, как от приставучих мошек.       Хлоп.       Сэм, Дин, Эллен и Джо разлетелись, как кегли в страйке. Сэм врезался в стену, выпустив из лёгких весь воздух. Дин перекатился по остаткам асфальта, с трудом сохранив при себе оружие. Эллен рухнула на колени, ударившись виском о приклад. Джо, пискнув, впечаталась в опрокинутую машину.       — Уходите! — прорычал Дин, вскакивая и подбегая к Сэму, чтобы помочь тому встать. — Живо!       — Ни за что! — выкрикнула Джо непокорно, стряхивая с щёк предательские слёзы.       — Я сказал! — заорал он, срывая голос. — Эллен, уведи её!       Старшая Харвелл замешкала всего на секунду. Потом схватила Джо на куртку.       — Пошли, чёрт возьми! — процедила она и потащила дочь прочь, вопреки её негодованиям, пока очередная волна не сравняла их с щебнем.       Ева же в это время переживала подлинный кошмар. Не метафорический. Самый настоящий, который только способен вообразить человеческий мозг.       Тьма сомкнулась, как акульи жвалы. Пространство на окраине восприятия, где раньше был запломбирован жар, гнев, сила, теперь редело, ломалось, перекраивалось чужой волей. Барьер, установленный Войной, был не забором — клеткой, выкованной из правил, законов, причинно-следственных цепочек.       И сила билась об её прутья с животным неистовством. Она жаждала свободы, жаждала крови, завершения цикла. Еву кромсало изнутри — не плоть, саму суть. Её мысли расщеплялись, перемалывались в кашу, сплетались с чужими идеалами: марши, крики, стройные шеренги солдат, падение держав. И её мнение здесь никто не учитывал.       Щит щемило, гофрировало, сминало, заставляя силу искать обходные пути. Каждое старание вмешаться, сопротивляться, оборачивалось новой атакой боли, будто сознание прокручивали через жернова, поэтому она.. решила уступить.       Буря вырвалась наружу самой что ни на есть священной расплатой.       Пламя. Сверху, снизу, везде.       Здания загорелись, как хворост, облитый бензином. Огонь поглотил фасады, пустые окна, фрагменты крыш, придавая Прейри сходство с иллюстрацией к Аду Данте. Отовсюду хлынули гарь и жар, невыносимо удушливые.       Девушка восстала из пепла поражения. В красных зарницах безумия — только он.       Война же не отошёл. Но и не приближался.       Они симультанно взялись кружить друг друга — медленно, сладострастно, как два льва-самца, соревнующихся за право быть вожаком прайда, вымеряя дистанцию. Каждый шаг был вычислен, каждый жест — безошибочен. И оба выжидали, когда соперник споткнётся.       — Ева, дорогая, — едва ли не мечтательно апеллировал Всадник. — Я не хочу с тобой драться, — говорил он, в своей манере, куртуазно, но концентрации не сбавлял. — Мы могли бы делать это вечно.       Девушка молчала. Вернее, то, что пожаловало из преисподней, молчало, не одарив прилипчивого мерзавца ни единой эмоцией.       — Мы не враги, — продолжил Война. — И я это докажу.       Кисть, обращённая к Еве тыльной стороной. На безымянном пальце — кольцо. Его она раньше не видела. Медь была тёмной, старой, исполосованной символами, но ни один не прочесть. Оно не сияло — оно фиксировало реальность.       — Хочешь, чтобы война между штатами закончилась? — уточнил он скучающе. — Будь по-твоему.       Он провернул кольцо.       Материальность цокнула, как часы во время калибровки. Действительность сместилась, будто иглу звукоснимателя в граммофоне переставили на другую дорожку. Где-то там, на недостижимом для человека уровне, что-то необратимо перестроилось.       Война всё ещё взирал на Еву.       — Мы ещё встретимся, — уверил он компетентно. — И, надеюсь, к тому времени ты пересмотришь приоритеты.       Янтарные червоточины скользнули к почти контуженным Винчестерам.       — И да, — добавил он, словно едва не забыл, — спасибо за танец.       Он исчез.       Без дыма, грома, молний и тому подобных спецэффектов. Его просто здесь больше не было.       А город продолжал гореть. Как и факел искупления или.. кары внутри дьявольской дочери. То, что оставил Война после себя, было не менее страшным. Пожары тянули длинные, голодные щупальца в небо, пожирая бетон и металл с равнодушием стихийного божества. И снова ветер — шквал, словно кто-то направил на Прейри гигантский вентилятор. Он выл, рвал и метал горящие обломки, клочья пепла, куски рекламных билбордов, как тузик грелку, увлекая улицу в огненный водоворот.       А в очаге его была Ева.       И она была прекрасна.       Не человеческой красотой — той, что утешает и обещает. А иной. Запретной. Как рассвет над полем брани или первый ангел, низвергнутый с небес.       Огонь не касался её. Он огибал, стелился, кланялся. Волосы вздымались золотым плащом, кожа искрилась, будто в жилах текла архаичная магма. Глаза рдели алым — обидой, древней и слепой, как сама война.       Она ещё так молода. Но уже обречена.       Сэм почувствовал это сразу — тем же нутряным, примитивным ужасом, что и тогда, у Бобби. Тогда их спас Кастиил. А сейчас небу было плевать.       — Это плохо.. — проронил Дин, сам не узнав свой голос.       Жар клокотал. Ветер нарастал. Реальность дрожала, словно натянутая струна перед тем, как лопнуть.       — Сэм, не смей..       Но Сэм уже бежал. Не думая, не целясь, не оглядываясь. Бежал прямо в огонь.       — СЭМ! — завопил старший Винчестер, рванувшись было следом, но ноги словно сделались ватными.       Сэм добежал и.. остановился. На миг. А потом просто обнял.       Крепко, отчаянно. Так, будто боялся, что если ослабит хватку — она рассыплется прахом, растворится в этом Аду. Он прижал её к себе, не обращая внимания на то, как жар обугливает одежду, как опаляет брови и ресницы, а кожа под пальцами жжёт, как лава.       Дин перестал дышать. И весь остальной мир, казалось, тоже.       Ева вздрогнула. Сила взревела, взвихрилась и... оступилась. Алый в её глазах пошёл рябью. Выцвел до молочно-белого. А потом стал голубым. Нормальным. Человеческим. Очаровательным.       Она резко, судорожно вдохнула, точно вынырнула из воды.       — Сэм.. — сорвался с губ надтреснутый шёпот, полный боли и растерянности.       Колени подкосились. Он удержал её, не дал упасть, продолжая прижимать к себе, как якорь в бушующем море. Ветер начал стихать. Пламя постепенно улеглось, лишённое воли.       Девушка цеплялась за него, не понимая, где она, кто она, что только что было. Сознание плыло, тело тряслось от перенапряжения.       — Всё.. — хрипло шепнул Сэм, утыкаясь лбом в её волосы. — Я здесь. Всё закончилось.       Страх вернулся не понемножку. Он рухнул.       Ева распахнула глаза, и в них больше не было ни красного, ни силы, ни исступления.              Только замешательство. Зрачки метались, не находя опоры, словно мир вокруг отказывался складываться в доступную картинку.       Всадник. Люцифер. Сила.       «Какого чёрта..?»       Почему это происходит с ней? Почему именно она — боевая арена для сущностей, которым тесно в этой вселенной? Почему её тело, её мысли, чувства — это проходной двор для апокалипсиса?       Больно. Не физически, хотя и это тоже. Но сильнее больно там, где болит не органика, а сама способность болеть.       И страшно. Дико страшно — так, как было только в детстве, когда мир вдруг оказался слишком большим и враждебным, а защитить некому. Но теперь страх был многократно приумножен знанием. Конец света — не сказка. — Сатана — не миф. Всадники — не аллегория. А ещё — она сама.       Дрожь накрыла целиком. Захотелось кричать. Захотелось удариться головой о землю — раз, другой, третий, до звона, до тишины, лишь бы этот ужас прекратился, лишь бы не думать, не помнить, не чувствовать.       Так больше нельзя. Всё, дальше некуда. Терпеть, быть сильной, делать вид, что ей всё нипочём. Ни хрена это не так.       Ноги не выдержали. Сэм догадался раньше, чем она успела осесть, и опустился вместе с ней, не размыкая объятий. Он не отстранился ни на миллиметр. Только перехватил удобнее.       Он гладил её по макушке. Медленно и осторожно. Почти благоговейно. Шептал что-то — слова терялись, не имели значения. Куда важнее был голос: ровный, живой и тёплый.       Рыдания высвободились с таким надрывом, будто из неё вырезали страх вместе с духом. Она рыдала не красиво, а душераздирающе, давясь слезами, до судорог, до жжения в груди и горле. В этих всхлипах не было стыда. Лишь абсолютная, нагая уязвимость.       Даже у Дина защемило сердце.       Он стоял в стороне, не зная, куда деть руки, взгляд, мысли. Видел, как брат прижимает к себе то, что ещё минуту назад могло стереть весь штат с лица Земли. Видел, как «дочь Люцифера», «смерть мироздания» плачет, как испуганная девчонка, у которой закончились силы.       И не замечал, как вокруг них пробуждалась жизнь. Из подвалов, из проломов, из уцелевших зданий выползали люди. Очумелые. В грязи и саже. Кто-то звал родных. Кто-то просто замер, уставившись на выгоревший город округлившимися глазами. Подтягивались военные патрули. Но никто больше не стрелял. Ни одного выстрела. Только вопросы. Миллионы вопросов. И шок — липкий, парализующий, искренний.       Ева тоже этого не видела. В объятиях Сэма для неё существовали только его пульс, его руки, его дыхание. И ощущение, что её держат. Что она не одна.       Из укрытия выбрались Эллен и Джо. Подошли ближе, осматриваясь. Остановились, различив плач.       Джо прикрыла рот ладонью, очи блеснули, и она поспешно отвернулась, не в состоянии созерцать это, не расплакавшись вместе с Евой. Эллен молча обняла дочь. Вместо тысячи слов.       Апокалипсис откладывался. А посреди разгромленной улицы сидела девушка, которая слишком рано постигла то, насколько тяжело быть пешкой в игре высших созданий.

***

      Трасса вытягивалась тёмной лентой, подсвеченной фарами, и «Импала» глотала мили так же молча, как все они — случившееся. Двигатель урчал ровно, убаюкивающе, но этот звук не приносил покоя. Он был фоном. Шумом, чтобы не слышать себя.       Сэм вёл, вцепившись в руль так, словно тот мог ускользнуть. Большие пальцы побелели, плечи были напряжены, будто он всё ждал удара — слева, справа, из ниоткуда. Дорога требовала внимания, и он был благодарен ей за это. Смотреть вперёд проще, чем внутрь.       Он гнал самопрезрение, как опасного попутчика, но оно возвращалось, садилось рядом, немое и упрямое. Война. Дым. Крики. Лицо Евы — не в момент буйства, а после. Это было хуже всего. Не сила, не её прорыв, а то, что осталось, когда всё закончилось. Он не оглядывался назад. Не потому, что не хотел видеть её, — потому что боялся увидеть то же самое, что и там: полный, безусловный крах личности.       Дин дремал на пассажирском. Голова откинута, рот чуть приоткрыт, дыхание тяжёлое, сбивчивое. Сон пришёл не как отдых, а как отключка — самоуправная и всевластная. Организм взял своё, когда разум отказался тащить его дальше.       Во сне ему не снилось ничего дельного. Обрезки. Неприятные вспышки. Война, скалящийся, как отражение в кривом зеркале. Пальцы, сжимающие оружие. Кровь — не обязательно чья-то конкретная, просто кровь, как универсальный язык конца света.       И Ева.       Не та, что сейчас за спиной, а та, что стояла посреди безумия — слишком спокойная, неживая. Дин хмурился во сне, словно даже там пытался оттолкнуть образ, который не вписывался в привычную схему «угроза — цель — выстрел».       Он проснулся резко, будто его дёрнули за шиворот. Несколько секунд растерянно моргал, интегрируясь назад в тело, в салон, в закат за лобовым стеклом.       — Сменимся, — глухо утвердил он, не глядя на брата.       Машина остановилась на обочине. Без возражений. Они поменялись местами так же механически, как перезаряжали оружие — отработанно, почти без участия сознания.       Дин сел за руль, положил руки, выдохнул. Контроль. Это он умел. Пока шоссе подчиняется, подчиняется и жизнь.       Ева всё это время находилась на заднем сиденье, неподвижная, отчуждённая, как нежелательный аксессуар в интерьере, без которого тот казался бы намного техничнее.              Она устремилась стеклянным, не видящим взором в окно, не фиксируясь ни на чём определённом: ни на деревьях, ни на редких огнях заправок или ферм. В реминисценции стекла иногда проступали её очертания — бледная, как поганка, с заострившимися скулами и подбородком, неродная.       Она не спала и уснуть даже не пробовала. Каждый раз, стоило векам прибавить в весе, внутри поднималось что-то вязкое, тревожное — ощущение, что вот закроешь глаза, и снова окажешься там. Где нет тормозов. Где неважно, кто ты: рыцарь или псих. Где ты ничего не можешь.       Её руки обосновались на коленях, соединённые замком, чтобы не было так заметно, как они трясутся. Хоть в подстрочном смысле сражалась с Войной не она, а ипостась, тело помнило бой во всех подробностях. Мышцы ныли, раны рубцевались неохотно, а синяки и вовсе гадко зудели. И где же исцеляющие прелести нефилимства?       Она чувствовала Винчестеров впереди. Не физически — иначе. Как животные улавливают присутствие хищников или родственных существ. Они были рядом, однако между ними распростёрлась пропасть молчания, в которую никто пока не решался бросить слово.       «Они боятся меня?» — предположила она про себя устало, без истерики — и оттого, что эта догадка в обозримом будущем может оправдаться, было особенно горько. — «Да я и сама себя боюсь, чего уж там».       Теперь, когда страх снова «включился», да ещё и будто выкрученный на максимум, Вайцнер уже начинала скучать по его недоступности. Без него было удобнее. А Война, ретируясь, словно в отместку вылил на неё все накопившиеся за близость к нему переживания.       «Импала» неслась сквозь закатные лучи, увозя их от Висконсина, от всего, что там произошло. Но тишина в салоне не была пустой. Она была набита под завязку — нелёгкими раздумьями, опасениями, невысказанными волнениями. И каждый из них ехал в ней в одиночку.       Ночь укутала их окончательно — плотная, беззвёздная, как крышка. Где-то между заправкой с мигающей вывеской и очередным заросшим перекрёстком Дин свернул к мотелю. Такому же, как сотни других. Они всегда были одинаковыми, и, возможно, это и спасало: не нужно было привыкать по-новой.       Остановились. Заглушили двигатель. Вышли из авто.       Дальше всё происходило будто по инструкции, заученной до автоматизма. Ключи на стойке. Короткий кивок администратору. Номер на троих. Никаких обсуждений. Даже взглядов почти не было — словно они и правда были просто соседями по путешествию, волей случая угодившими под одну крышу.       Ева плелась за ними тенью. Не потому что старалась не мешать — само так получалось.       Она ловила себя на том, что люди скользят по ней глазами и тут же вычёркивают из памяти, как что-то не до конца существующее. И, странным образом, это устраивало.       Душ классифицировался как один из видов избавления. Горячая вода шпарила кожу, уволакивая за собой в слив запах дыма, смерти и страха, и Ева была не в силах бороться с жаждой постоять под струями подольше, чем следовало, пока её выпоротая Войной шкурка не покраснела, а мысли не притупились. Она переоделась в чистое, медленно, проникновенно, словно каждая пуговица, каждая складочка ткани уподобляла её человеку.       Еда тоже помогла. Скромная, безвкусная, из автомата или забегаловки — не суть. Желудок принял её как должное, и на какое-то время внутри стало.. тише.       А потом ночь рассеялась.       Ева не смогла бы сказать, как именно она минула. Она помнила койку. Помнила жёсткий матрас, покрывало с полинявшим узором. Помнила, как сидела, поджав колени к груди, уставившись в стену, где от лампы выгорело жёлтое пятно на обоях. А потом — провал. Без снов и без срока. Спала или нет? Может, перестала замечать, как идут часы?       Утро не принесло ясности. Только ту же тяжесть в теле и пустоту в голове. Вайцнер собралась молча, почти не осознавая последовательности действий, и снова нашла себя на заднем сиденье «детки».       Автомобиль тронулся. Ева прислонилась лбом к холодному стеклу и прикрыла глаза — не засыпая, просто чтобы ничего не видеть. Ни свежей, ни отдохнувшей она себя не чувствовала. Скорее — заботливо умытой и причёсанной куклой, возвращённой на полку после того, как над ней поиздевался маленький ребёнок.       К полудню «Харвеллс» отрекомендовался в окне — сине-красная вывеска, истёртая, но своенравная. Ева отметила её непроизвольно. Подумала, что место выглядит одухотворённым. Не уютным, не живописным, а именно с характером. И тут же этот комментарий посерел и исхудал. Сейчас ей, по большей части, было наплевать, где они остановились, лишь бы куда-нибудь уже приехать.       «Импала» припарковалась. Следом прибыли Эллен и Джо.       Вышли все вместе — без строя, без торжественности, одной усталой группой горемык, которым некуда податься. Эллен повернула ключ в скважине. Закусочная встретила их бесшумно, но не вакуумом. Здесь не смердело безнадзорностью, как в других придорожных кафе, где одиночество въелось в стены, несмотря на бессчётный объём посетителей. Здесь есть душа, покинутая на время, но не брошенная.       — Господи, Джо. — Дин первым нарушил стабильность безмолвия, облокачиваясь на стойку так, словно и не уезжал отсюда вовсе. — Налей мне что-нибудь. Желательно крепкое и незаконное.       — Зная, что ты обычно называешь «что-нибудь», — хмыкнула Джо, — тебе полагается разве что кофе. И тот — без сахара, в воспитательных целях.       Сэм прыснул, Эллен что-то добавила с усмешкой, разговор потёк сам собой — сначала неровно, с оглядкой, потом свободнее. Охотничьи байки, последние новости, полушутливые жалобы, перебивающие друг друга реплики. Смех — стеснённый, сдержанный, но искренний.       Про Еву будто позабыли.       Не акцентированно, не со злым умыслом — просто беседа сложилась без неё, и никто не заметил, как она осталась за её пределами. Она помялась немного у стойки, потом тихо отошла вглубь зала и заняла самый дальний столик у стены.       Села. Выдохнула.       Достала телефон. Экран засветился списком контактов — имена, номера, символические подписи. Она листала их без цели, не планируя никому звонить. Тыкала кончиками пальцев по кнопкам, как по доказательству того, что где-то ещё есть другая жизнь. Обычная.       Краем уха она всё же слушала. Слова долетали обрывками — интонации, смех, знакомая диновская бравада, мерный голос Эллен, повеселевшая, чуть колючая Джо. Звуки компоновали обстановку, в которой можно было растаять и ни за что не отвечать.       Ева сидела в стороне, почти невидимая, как призрак, и это неожиданно было.. комфортно. Как будто сейчас ей правда лучше быть не актёром в главной роли, а безгласным наблюдателем за столиком в углу.