Антракт.

      Вы думаете испокон веков, что границы — это линии, Сэм. Чёткие, непогрешимые. Начертил — и по эту сторону одно, по ту — другое.       Ангел. Демон. Человек. Свет. Тьма. Добро. Зло. Вам нравится раскладывать мир по ячейкам. Это делает его терпимым.       Но, к сожалению, границы никогда не были пресловутыми штришками на карте. Они были зонами смешения и есть. Местами, где одно перестаёт в полной мере быть собой, но ещё не становится другим.       Самое интересное всегда происходит именно там. Не в целомудрии. И не в падении.       Возьмём, к примеру, кровь. Вы одержимы ею. Вы боитесь её. Обожествляете. А ведь это всего лишь носитель информации.       Кровь помнит больше, чем разум. Ей известно всё, что было до тебя, и всё, что будет после. Она знает, кем были твои предки, кто есть ты, кем могли бы стать твои наследники. Она неподкупна. В ней нет лжи о том, кем ты себя считаешь. Только голая истина.       Когда-то давно я видел ангела. Он пытался исцелять людей своей кровью. Ничего не вышло. Слишком девственно. Человеческое тело не восприимчиво к абсолютизмам.       Демоническая же кровь кричит. Ломает, диктует, сжигает. Тебе это знакомо, надо полагать.       А вот то, что между.. самое капризное. И самое перспективное.       Не всякая кровь — яд. И не всякая сила — искушение, за которое нужна компенсация. Мотай на ус, Сэмми.       Я догадываюсь, о ком ты подумал.       Ева, не так ли?       Ева, Ева, Ева…       Мда.       Какая ирония.       Моя прекрасная Шарлотта не ведала, что носит под сердцем дьявольское дитя. К тому же она с детства была крайне самоотверженна в своей вере в Бога, так что выбор имени поддаётся объяснению. Хотя я готовил Еве другое. Ну, не суть.       Я не впервые отец. Но впервые — отец живого существа.       Мои дети… это, пожалуй, единственная тема, на которой я предпочёл бы не задерживаться. Их было слишком много, чтобы считать. Точнее, попыток заиметь живое потомство было слишком много. Амбициозная затея — даже для меня.       Одни умирали ещё в утробе. Другие — во младенчестве. Концентрация «иного» всякий раз оказывалась либо чрезмерной — человеческий организм не успевал приспособиться к симбиозу прежде, чем тот его задавит, — либо, напротив, недостаточной даже для того, чтобы вдохнуть в плод жизнь.       Да, много неудачных экземпляров.       И вот — она.       Ева.       Безупречный баланс. Редкий случай, когда уравнение не потребовало последующих корректировок.       Прошу, не называй её нефилимом. Видишь ли, нефилимы — продукт хаоса, грязнокровные исчадия греха и похоти.       Ева же — создание замысла. Идол возмездия. Чистого и святого. Она — исправление. Последняя допустимая модификация, обращённая в систему. Мой аргумент — перед людьми, перед Богом, перед самой вечностью.       Я создал её не для вас. И не для себя. Для константности. А константа, как известно, — величина постоянная. В науке. В природе. В памяти.       Бог, понимаешь ли, тоже любит константы, Сэм. Не потому, что они красивы. А потому, что они удобны.       Он сотворил мир так, чтобы всё в нём стремилось к равновесию. Грех — наказание. Выбор — последствие. Ошибка — искупление.       Ты ведь заметил, как это работает? Каждый раз, когда ты делаешь, по твоему мнению, правильный шаг, кто-то за него платит. И это не всегда ты сам.       Ты нарекаешь это жертвой. Он — симметрией. А я — банальной бухгалтерией.       Знаешь, в чём наша принципиальная разница с Ним? Он клянчит согласия задним числом. Когда ты уже стоишь по колено в крови и слишком устал, чтобы отступать.       Я же — за честность.       Ты боишься, что я снова начну тебя уговаривать. Боишься, что всё повторится. Что ты снова потеряешь себя.       Забавно. Ты ведь до сих пор уверен, что тогда у тебя были альтернативы.       Скажи мне, Сэм. Когда Бог вёл тебя к этому моменту, когда Он назначал тебя сосудом, оружием, инструментом.. Он спрашивал?       Когда позволял гибнуть тем, кого ты любил, чтобы ты шёл дальше, Он получал твоё согласие?       Не давай мне разрешения. Ты слаб. Не давай его мне. Ведь для себя ты давно определился. Ты просто окрестил это по-другому.       Не волнуйся. Я не войду без приглашения.       Мне будет достаточно, чтобы ты однажды задал себе вопрос: кому именно ты отказываешь?       Бог верит в твою покорность, Сэмми. Я — в твои сомнения. Это очень прогрессивно, на мой вкус.

***

За 9 дней до...       К Бобби они добрались без приключений — если не считать той гнетущей тишины, что повисла в машине уже за первым поворотом от шоссе. Дом встретил их традиционным скрипом половиц и запахом старых книг, похлёбки и кофе, настоявшегося на бессонных ночах. Еву поселили в спальне на втором этаже — подальше от гаража, стеллажей с оружием и разговоров, которые не предназначались для её ушей. Бобби буркнул что-то про «нормальную кровать для девчонки, которая итак натерпелась», и на этом вопрос был закрыт.       «De Libro infinito» — та самая, о Еве, якобы ниспосланная им самим Господом, — быстро превратилась из потенциального откровения в источник тупиковой головной боли. Тексты не поддавались ни расшифровке, ни прочтению: страницы словно умышленно сопротивлялись, смысл ускользал, буквы распадались в хаотичную мешанину. Даже сама Ева не могла выудить из неё ничего, кроме смутной, давящей аллюзии на указания свыше или чью-то злую шутку. Они крутили версию за версией — послал ли её Бог намеренно, была ли она выкрадена (что, по всем законам мироздания, слыло невозможным), или же Он сам решил избавиться от неё, как от неудавшегося эксперимента, который никто не просил проводить. В конце концов, книгу отложили в долгий ящик — не с благоговением, но с настороженностью. Сейчас она была бесполезна.       Сэм Винчестер был из тех индивидуумов, которые извиняются даже перед мебелью, если заденут её локтем. Ева довольно скоро составила для себя его портфолио: он не умеет не брать на себя вину — за погоду, за испорченное настроение, за апокалипсис, вероятно, тоже. Если Японию накрыло цунами, значит Сэм уже где-то пыхтит над списком того, где он мог сплоховать. Это было.. трогательно. И раздражало. На таких, как он, обычно смотрят с тем выражением лица, с каким смотрят на бездомных котят — хочется приютить, но всех домой не утащишь.       С ним было просто. Он слушал, слышал, а когда задавал вопросы, то они не звучали как допрос. И всё равно Ева знала: если однажды он всё же уличит в ней ошибку, которую нужно устранить, — он сделает это с той же искренней скорбью, с какой принято хоронить близких. Не со зла. Лишь выбирая меньшую из дух вин. Это, пожалуй, даже более неприятно, чем публичная ненависть.       А Дин Винчестер не извинялся. Даже когда стоило бы. Особенно когда стоило бы. Ясно, что этот мир он детерминировал лишь как безнравственного урода, который не раз пытался его убить — и, честно говоря, имел на это все основания. Его ирония чаще была не просто бездарным юмором, а бронёй: поцарапай — под ней уязвимость. Это не было пустыми догадками. У Евы была наглядная демонстрация.       Он был человеком простых и быстрых поступков. Или, во всяком случае, делал вид. Чёрное, белое, выстрел, точка. Расходимся, ребята. Но стоило задержаться рядом с ним чуть подольше, и вот, под всей этой охотничьей удалью начинала проступать трещина — злость на себя, сомнения, измождённость. Как если бы он каждый день просыпался с мыслью: «Лучше быть мудаком, чем трупом».       Вайцнер не доверяла ему. Пока не могла. Зато, к своему величайшему недовольству, отдавала должное, соглашалась с авторитетом. Если Дин до сих пор не швырнул её гнить в каком-нибудь подвале, а оставался рядом — он уже тысячу раз решил её убить.. и тысячу раз передумал. А это очень ценно.       Если Сэм — тот, кто протянет руку и скажет: «Давай попробуем вместе», то Дин обрисовывался тем, кто прижимал пистолет к виску и прямо ставил перед фактом: «У нас один шанс. Не подведи». Сэм — мягкий, как подушка безопасности, которая срабатывает уже после удара. Дин — жёсткий, как ремень, который врезается заранее.       И, конечно, вселенная была достаточно извращённой, чтобы Еве понадобились оба.       Кто из них страшнее? Сэм пугал тем, что верил. Дин — тем, что не верил. Один-то точно разочаруется. И где-то посередине этой верёвки о двух концах Ева вдруг обнаружила дивергенцию: ей важно, что они о ней думают. Очень не вовремя и совершенно ей несвойственно.       Отличное начало антракта, что и говорить. Дочь Люцифера, зависимая от мнения двух охотников. Аплодисменты, занавес.       Кастиил, в отличие от остальных, не планировал сидеть сложа руки. Он методично и терпеливо стремился обучить Еву базовым ангельским приёмам: перемещению в пространстве, заживлению ран, концентрации энергии. Чистая теория, выверенные инструкции, бесконечные попытки. Раз за разом — фиаско. Сила никуда не исчезла, она гнездилась внутри плотной, тяжёлой массой, но не отзывалась на команды, не принимала форму, не желала прогибаться. Как дикое животное, не признающее хозяина.       И вот в один из таких дней хижина Бобби Сингера жила своей странной, околовоенной рутиной.       Сэм и Дин устроились за кухонным столом: газеты были разостланы веером, ноутбук тихо гудел, пролистывая ленты новостей. Они выискивали закономерности, вспышки насилия, причудливые совпадения — всё, что могло быть предвестником следующего акта апокалипсиса. Бобби возился неподалёку, то скрываясь в кладовой, то возвращаясь с кружкой, полной явно не чая.       В гостиной, на потёртом ковре, Ева и Кастиил восседали друг напротив друга, скрестив ноги в зеркальной позе лотоса. Атмосфера вокруг них была густой, взбудораженной, словно в кузнице. Кастиил ораторствовал ровно, почти монотонно, диктуя инструкции — как держать внимание, куда направлять волю, как не запутаться между тем, чтобы заставлять силу подчиняться и позволять ей откликнуться.       Ева слушала. Сомкнутые веки, ритмичное дыхание, колечки из пальцев на коленях. И где-то там, за заслонкой — всё та же неподатливая, чуждая мощь, которая выжидала своего часа, но отчего-то упорно не шла навстречу.       Кас был неподвижен, с идеально прямой спиной. Он созидательно наблюдал за Евой, но без гнёта, чтобы случайно не спугнуть нечто зыбкое. По крайней мере, он старался.       — Мы никуда не торопимся, — напомнил он после затянувшейся паузы. — Давление лишь усилит резисты материи.       Ева не открыла глаз.       — Ты говорил уже это.. — Она на секунду задумалась. — Много раз.       В её тоне не было раздражения, только усталая меланхолия. Она уже перестала считать провалы, потому что цифры утратили смысл.       — Да, — просто смирился ангел. — Но это по-прежнему верно.       Старший Винчестер штудировал газеты, выделяя карандашом интересные заголовки, когда периферийное зрение выцепило знакомую статику — Кастиил будто сделался частью интерьера, настолько он был внешне деревянный. Ева напротив него — босая, бледная, но тоже чересчур стабильная для того, кто носит внутри силищу, способную сворачивать горы.       Дин хмыкнул и откинулся на спинку стула.       — Ну? — негромко бросил он. — Есть прогресс или мы опять тренируем дзен?       Сэм за ноутбуком, закатив глаза, укоризненно шикнул:       — Дин.       Но поздно. Братья уже благополучно отвлекли Еву от медитации.       — Пока только дзен, — отозвалась она без уязвлённости, даже без сарказма.       Кастиил повернулся к Винчестерам.       — Прогресс не всегда выражается в результате, — поведал он, словно это был не ответ Дину, а поправка к самому бытию.       — Да, я заметил, — пробубнил Дин.       Ева на это лишь дёрнула уголком губ.       — Продолжим, — распорядился ангел, смещая внимание подопечной назад в нужное русло. Ева кивнула и вновь приняла сосредоточенную асану. — Сфокусируйся не на силе, — рассудительно подчеркнул он, — а на её наличии. Не зови, не приказывай. Просто почувствуй, что она есть и она здесь.       — Как мебель в комнате? — тихо уточнила Ева, приоткрыв один глаз.       — Скорее, как ещё один орган, — скорректировал крылатый. — Ты ведь не приказываешь сердцу биться. Ты знаешь, что оно бьётся.       Девушка как-то криво усмехнулась, но ничего не сказала.       Она делала всё, что диктовал ангел: дыхание, плечи, чистый разум, расслабленная, почти ленивая собранность. Никакой показушной настойчивости. Сила ощущалась тяжёлым, вязким, как тесто, сгустком. Сомнений нет, она есть.       — Хорошо, — удовлетворённо шепнул Кастиил, уловив перемену. — Теперь попробуй вообразить движение. Не скачок, не бег, а самый маленький шаг.       — Куда?       — Куда угодно. Хоть на полметра.       — Амбициозно, — пробормотала девушка и повиновалась.       Она представила шаг, подробно, досконально, как если бы поднялась с пола и перенесла вес с одной ноги на другую. На мгновение в груди что-то встряхнулось — не боль, не спазм, а короткое, неприятное пощипывание, словно от мимолётного электрического разряда.       Но больше ничего не происходило.       Ева медленно открыла глаза.       — Я всё сделала правильно? — осведомилась она без особых надежд, просто для справки.       — Да, — уверил Кастиил сразу. — Настолько правильно, насколько это сейчас возможно.       — «Сейчас» — это утешение или диагноз? — Ева с прищуром взглянула на Каса в поисках подвоха.       — Ты не сломана, — попытался объяснить ангел. — Но и не готова. Нужно больше практики, я полагаю.       Ева устремила отрешённый взор в окно. Помолчала немного, переваривая вердикт, после чего произнесла:       — Тогда давай закончим на сегодня. Пока я не начала делать вид, будто верю, что следующий раз будет другим.       Кастиил не стал возражать.       — Это разумно. Отдых — тоже часть процесса.       Ева, закусив губу, поспешно встала и направилась в зону кухни, где корпели над новостями охотники, налила себе стакан воды из-под крана и с апатичной миной на лице осушила его одним глотком.       Сэм повернулся на стуле.       — Ты в порядке?       Он видел, что нет. Видел по сгорбленной спине, по тому, как она бесцельно скитается глазами, ни за что не цепляясь. Как идёт вперёд не ради спасения человечества, а из надежды, что когда всё свершится, от неё отстанут. И почему-то Сэм был уверен: она не станет причитать, как ей не повезло. Ни ему, ни Дину, ни Касу. Хотя, если бы стала, никто бы её не осудил за это. Слишком гордая? Или прочно уяснившая, что её страдания — это «издержки производства»?       Ева, не колеблясь, покачала головой.       — Настолько, насколько можно быть в порядке, когда ничего не работает, — трактовала она на манер Каса.       Правдоподобно. Сэм поморщился. Это было слишком знакомо.       Держать всё в себе. Классика. Это она от них с Дином заразилась? Или просто в данный момент рядом нет того, кому можно было бы поплакаться в жилетку, вывалить всё это без страха критики? Сэм поймал себя на противной, царапающей его чуткость мысли: даже сейчас он не находил, что сказать, как поддержать, чтобы приглушить испытанный кошмар.       — Кас. — Сэм перевёл взгляд на ангела. — Может, проблема в.. ракурсе? Может, ей не контроль нужен, а...       — Вера? — перебил Дин с лёгкой насмешкой. — Расслабься, Сэмми, мы это уже проходили. Не зашло.       Кастиил поднялся. Затем неуклюже скособочился, с невозмутимостью удава скрывая, что у него затекли лодыжки. Комичный перформанс.       — Проблема не в методе, — опроверг он серьёзно, — и не в Еве.       Взор ангела прилип к девушке так адгезионно, что у неё вдруг зазудело навязчивое желание кануть в лету. А он лишь хотел этим обособить её от остальных, оттенить, что говорит, прежде всего, для неё.       — Сила не воспринимает приказов, — продолжил Кас. — Но и доверие к себе пока невысоко ставит.       Дин фыркнул.       — Супер. У нас тут всемогущая гадина с кризисом доверия. Просто шикарно.       — Дин, — снова предупредил Сэм.       — Что? Я же не в обиду, — развёл руками парень. — Озвучил общий настрой, только и всего.       — Я бы тоже себе не доверяла, — внезапно вступила Ева, мрачно созерцая собственные ладони, с которых всё ещё не испарилось, даже после десятка принятых ванн, касание Всадника.       — Эй, — ласково соболезновал Сэм. — Не надо.       — Я не жалуюсь, — отмахнулась девушка, не раздосадованно, больше утомлённо. — Это факт.       Но это почему-то задело Дина сильнее, чем если бы она взбесилась. Он выпрямился. Посмотрел на неё пристальнее, участливее, дольше, чем планировал.       И что он увидел? Молодую девчонку — вымотанную, притихшую, будто из неё вынули искру. Их жизни пересеклись совсем недавно, но даже для него было очевидно, что перед ним — лишь тень той дальновидной, но бойкой красотки, что любит рок, старые тачки и не лезет за словом в карман. Призрак самой себя. Лучше бы монстром была, ей-богу.       — Слушай, — сказал он уже без привычного налёта бравады, — мы не ждём от тебя фокусов, ясно? Ни сегодня, ни завтра. Мир и без того катится в Ад. — Он выдержал паузу, оценивая, насколько удачно будет сейчас шутить. И решил, что добрая шутка лишней точно не будет. — Хотя.. если вдруг научишься телепортироваться, я первый в очереди. Всегда мечтал сгонять на Гавайи.       Сэм в очередной раз закатил глаза, но Ева на этот раз действительно улыбнулась — слабо, но искренне.       — Учту.       Девушка вернула стакан на полку и двинулась в сторону лестницы. Сэм проводил её взглядом.       Сэму было уже почти физически больно следить, как она гаснет под бременем ноши, водружённой на неё, по сути, без спроса. Он опасался именно этого — точки невозврата, за которой человек теряет не только оптимизм, но и себя в погоне за миссией. И этот чёртов Война.. Если бы только Сэм был рядом тогда!.. когда? Когда Люцифер только затеял делать детей со смертной женщиной? Тогда Евы не было бы вовсе. Ни счастливой Евы. Ни несчастной Евы. Вообще никакой Евы. Сэм мозгами осознавал это, но сердце настырно жаждало нащупать виноватого — и, как всегда, находило его в зеркале. А всё, что он мог сейчас, — быть рядом. Держать за руку, если понадобится. Чтобы идти по краю пропасти было не так страшно.       — Она.. — начал он и осёкся.       — Да, — отозвался Дин, угадывая мысль. — Она.       Она? Дочь их главного врага. Здесь. С ними. Ест их еду, спит под их крышей, иногда даже улыбается его идиотским каламбурам. Чёрт возьми, вот это поворот. Где это вообще видано — чтобы нечисть жила с охотниками? Да какая она, к чёрту, нечисть. Когда не пытается кого-нибудь придушить, когда не плющит своей аурой, когда ходит по дому босиком, чтобы не скрипели половицы, когда не лупит Всадника апокалипсиса, как грушу для битья... Сомнительный из неё злодей.       Он мельком взглянул туда же, куда ушла Ева, и добавил уже тише, себе под нос:       — Лучше бы она всё-таки взорвала гостиную.       Кухня снова преобразовалась в то, чем она неизменно становилась в моменты штиля — штабом без фронта.       Шуршали страницы газет, ноутбук монотонно гудел, обновляя сайты, кофе остывал. Сэм бегло скроллил ленту новостей, инспектируя её на ключевые фразы: странные культы, слухи о «чудесах», подозрительные смерти, а также неестественное поведение природы в разных регионах США. Ничего.       Дин базировался напротив, праздно качаясь на задних ножках стула, и симулировал активное перелопачивание статей, но не слишком добросовестно. На самом деле он слушал дом. Шорохи наверху, треск досок, невесомые шаги. Дверь, что притворилась бесшумно, будто страшась разбудить кого-то.       — Ничего, — конденсировал наконец Сэм, растирая виски. — Ни массовых психозов, ни всплесков насилия. Значит, Война больше не объявлялся.       — Затишье перед бурей. — ответ Дина получился автоматическим, как заученная мантра. Та самая, которой обычно маскируют тревогу.       Дин помолчал с минуту. Стул с тихим стуком опустился на все четыре ножки.       — Сэм, — начал он и прервался.       «Скажи. Или заткнись».       Сэм исподлобья бросил взор на брата — сразу настороженный, будто заранее смекнул, что разговор сейчас скатится далеко от знамений и других аномалий.       — Ты видишь, да?       Сэм не стал лицемерить.       — Да, — твёрдо признал он. — И мне это не нравится. На ней лица нет. Всю неделю бродит выжатая, как лимон. Надо что-то делать.       Дин невесело усмехнулся и смял большим пальцем уголок газеты.       — Чёрт, — выдохнул он. — Я надеялся, ты скажешь: «Ей просто нужно время».       — И это тоже, — не спорил Сэм. — А самое хреновое — она не просит помощи. Даже не намекает. Словно не имеет на это права.       Дин стиснул челюсти так, что от уха до лобной доли прорезался гуляющий сосуд.       Как будто кто-то когда-то убедил её в этом.       Хм. И кто же это был?       Он потупился, провёл рукой по затылку — жест резкий, почти злой.       — Мы не очень-то располагаем к душевным беседам. Особенно с такими.. «не такими», как она.       — Она не «не такая», — отрубил Сэм чеканно сразу после реплики Дина, словно для того, чтобы не позволить словам коснуться своих же ушей. — По крайней мере, для меня.       Он сам удивился тому, как это вылетело. Слишком лично. Слишком открыто. Сэм зарылся глазами в ноутбук, сжал кулаки, будто хватался за тезис, который норовил убежать: она — человек, которому больно. И плевать, кто её отец.       В кухню молча вплыл Кас.       — Она спит.       Оба брата вытаращились на него с нескрываемым скепсисом.       — Спит? — Дин вскинул бровь. — Так быстро?       — Сон неглубокий, — пояснил ангел, отрешённо изучая потолок.       Сэм торопливо кивнул, словно для него это было важнее любых знамений.       — Ну, уже неплохо.       «Хотя бы не лежит, уставившись в стену. Хотя бы не наедине со всем этим».       Кастиил шагнул вперёд, замер у стола, но не сел. Его ладони на секунду зависли в воздухе — жест, выдающий неуверенность в том, достаточно ли у него полномочий, чтобы продолжить.       — Ева мнит себя неисправной, — сообщил он наконец. — Это неверное заключение.       Дин хмыкнул, глухо, без грубости.       — Ей это скажи.       — Я бы сказал, — спокойно парировал Кас. — Но она не поверит.       Сэм тяжело выдохнул, провёл рукой по лицу.       — Она считает, что подводит всех. — Он не спрашивал — догадался. Чувство узнаваемое, прямо родное.       — Да, — засвидетельствовал сын Божий. — В частности, вас.       Дин коротко усмехнулся, но улыбка не дошла до глаз.       — А я-то думал, что мы — не худший вариант из худших вариантов. Кастиил посмотрел на него внимательно, без осуждения, без утешения — как смотрят на того, кто подобрался слишком близко к правде и сам это понял.       — Не худший, — дезавуировал он. — Но вы — ориентир. А ориентиры, когда до них не дотягиваешься, начинают давить.       Сэм поник. В груди что-то гадко скрутилось.       «Она берёт с нас пример.. и думает, что не соответствует. Господи».       — Идея с Диснейлендом уже не кажется такой дурацкой, да? — шмыгнул Дин, косясь на брата.       На мгновение это идентифицировалось как нечто уморительно-горькое. На мгновение.       — Не требуйте от неё того, что она сама от себя требует, — посоветовал Кастиил. — И не дайте ей исчезнуть в этом доме незамеченной.       Сэм медленно качнул головой. Это было легко. И оттого почти невыполнимо.       — Значит, пока без «спаси мир». — Дин неопределённо повёл плечами. — Без пафоса. Просто.. быть рядом, что ли?       — Ты это сейчас серьёзно? — в Сэме смешалось искреннее изумление и осторожная надежда.       — Не привыкай, — открестился Дин, моментально закорявившись. — Завтра опять буду несносным.       В этом была истина. И обещание. И странное ободрение.       — Начнём с этого. — Кастиил помедлил ещё немного, словно искал, что добавить — что-нибудь значимое, человеческое, — но более не подал голоса.       Тишина на кухне снова сделалась густой, как суп-пюре, но теперь в ней барахталось не только ожидание катастрофы. В ней зародился новый ингредиент — намерение. Этой же ночью...       Ладони сами отыскали его горло. Под кожей, горячей, живой, с лёгкостью прощупывалось биение сердца, а потому и уровень страха считывался свободно. И он был невысок.       «Почему ты не борешься? Почему не стремишься спастись? Почему сдался?!» — всё, что у Евы получилось экстрагировать из бессвязного потока, вихрем бушевавшего в сознании.       — Ты не сделаешь этого... ты.. можешь...       «Не могу.. не могу..!»       Зелёные глаза почти погасли. Мир треснул.       Он исчез. Кислород вломился в лёгкие обжигающей лавиной. Ева резко села в постели, распахнув рот, как рыба, выброшенная на берег. Простыни липли к телу, волосы обклеили щёки. Сердце колотилось так, словно норовило пробить грудную клетку навылет.       — Ева.       Голос раздался рядом — не громко, не внезапно. Он просто.. вышел на свет, точно луна из-за облаков.       Кастиил обнаружился на краю кровати. Не нависал, не щемил. Его присутствие стелилось по помещению, как плотный, ровный фон — будто шум собственной циркулирующей крови в ушах разгладился, отступил на задний план.       — Всё хорошо. — Не лицемерие во благо — обстоятельство.       Девушка проморгалась, пытаясь агрегировать реальность по кусочкам. Её новая комната. Тусклый луч ночника. Окно. Занавеска, чуть вздымающаяся от сквозняка.       И он.       Ангел коснулся её плеча, чтобы помочь найтись, чтобы аккуратно сопроводить в сумбуре. Плавно уложил её обратно, поправил скомканное одеяло. Движения были выверенными, всё равно, что медицинскими, и не было в них смуты.       Он поднёс тыльную сторону ладони к её лбу, удержал тактильный контакт ощутимо дольше, чем было необходимо для нехитрого замера.       — У тебя жар, — резюмировал он с тем же рефрактерным тоном, каким обычно доктора сообщают пациентам о простуде или гриппе. — Ничего серьёзного, но..       — Кас... — Речь её расщепилась, будто связки не до конца принадлежали ей. Ангел не убирал руку. Слегка наклонился, чтобы быть в поле зрения.       — Дыши, — наставлял он тихо. — Глубоко.       Ева подчинилась. Не потому, что так велено — потому что рядом с ним это казалось естественным. Вдох. Выдох. И явь перестала расползаться. Кастиил без труда различал ритм, глубину, микроинтервалы между вдохом и выдохом. Покой ещё был поверхностным, но энергично стабилизировался. Даже слишком для существа, в котором заперта мощь масштабов Сатаны.       Рядом с ним она не металась.       И это было.. новым.       Кастиил не приписывал себе качеств, которыми наделяли его люди. Он не отыгрывал Божью милость, не был защитой, не был символом процветания или счастья. Во всяком случае, намеренно — нет. И всё же показатели складывались в градацию, которую невозможно было игнорировать.       Когда он впервые приблизился к нефилимке, он предвосхищал ярый протест, агрессию. Либо, что было бы куда более скверно, неукротимый магнетизм. Он отработал оба сценария. Но вместо этого столкнулся с совершенно удивительным отсутствием каких-либо условий для взаимодействия. С обеих сторон.       «Из одной материи».       Ангел — не смертный сосуд, который дьявольская сила должна была бы беречь или губить. И не посягатель вроде Войны, с которым, по закону жанра, непременно нужно соперничать. Для ипостаси Кас обитал вне бинарности «угроза — жертва».       Это объясняло многое. Но не всё.       В полумраке черты лица девушки грезились ещё нежнее, едва ли не детскими. От неё всё ещё веяло жаром, но тот не усиливался.       Ева доверяла ему. И это осознание стало неожиданно тяжёлым.       — Кас, — повторила Ева уже решительнее, — мне снится, как я его убиваю.       Взгляд ангела обострился.       Доверие — не как выбор. Как реакция.       Он не просил его. Не заслуживал. Не завоёвывал.       Однако, несмотря на это, с ним она чаще, чем с кем-либо, позволяла себе ослабить поводья.       — Его.. — начал он, собираясь уточнить.       — Дина, — отрезала Ева спешно, как если бы откровение имело свойство улепётывать, если им вовремя не поделиться. — То есть.. наверное, не я, а...       — Ипостась, — мягко увенчал за неё Кастиил.       Девушка слабо кивнула. Пальцы вцепились в край простыни.       Удивить Каса было сложно. Поймать его на утрате равновесия — почти невозможно. И всё же в его непогрешимые расчёты закралась ошибка.       Он сидел рядом, фиксировал дыхание, пульс, температуру — всё то, что поддавалось измерению. Всё то, что встраивалось в знакомые категории. Но затем вектор его внимания — случайно ли? — съехал туда, куда сдвиг и вовсе не был предусмотрен конфигурацией.       Цвет её глаз.       Серо-голубой. Не однородный — сложный, с холодным подтоном, как озеро ранним утром, когда водную гладь ещё хватает изморозь, но лёд уже трескается. Он отметил это не как эстетический атрибут, а как факт. Но сам факт того, что он его отметил, оказался.. нетипичным.       Кас моргнул.       Кожа — тонкая. Под ней легко читались сосуды, тепло, жизнь. Хрупкость не как ранимость, а как свойство ткани. Шёлк — деликатный, изящный, но прочный, а при правильном уходе и вовсе служит веками.       Эта сноска не имела никакого прикладного значения.       — Это всегда она. А Дин.. — Ева сглотнула. — Не борется.       Кастиил отнял руку с её лба, скрестил пальцы вместе, как делал это всегда, когда погружался в рассуждения. Поза его поразительно прецизионно ассоциировалась с человеческой задумчивостью. Будто он вертит гипотезу, как мясо на шампуре, над углями, доводя до готовности.       — Сны — это не пророчества, — заключил он в итоге элегически. — Но и не случайность. Твоя ипостась ищет выход. И образ Дина может быть выбран не потому, что ты желаешь ему зла.       — Тогда почему? — спросила девушка шёпотом, слегка напрягшись.       Кастиил смотрел на неё долго. Неотрывно. Так, будто ответ требовал честности не только от неё, но и от него. От всех, кто был в доме.       — Одно из двух: либо ты боишься его... — От такой теории Ева пренебрежительно поморщилась. Она бы предпочла выразиться более обтекаемым «остерегаться». — Либо боишься навредить ему больше, чем кому бы то ни было.       Вайцнер удручённо потёрла переносицу. Ни один из вариантов не прельщал до признания. Но и оба не были в полной мере ложью, чтобы отважиться спорить с ангелом.       Повезло, что Кастиил не ждал отповеди сию секунду. Плюсом ко всему, выдвинутые им версии не являлись предрассудками или субъективизмом. Ангел просто не был способен на предвзятость. Все его предположения — результат дедукции, основанной на железной логике. А то, что порой он не держит язык за зубами, — скорее, непосредственность, нежели бестактность.       Кас вновь отрегулировал положение одеяла относительно Евы, тёплым знаком коснулся плеча — не как врач, а как тот, кто учится быть рядом.       Лицо девушки смягчилось, брови выстроились ровной линией, язык мимоходом смочил подсохшие, иссиня-персиковые губы.       Ангел вдруг замер. Это её движение не несло рисков или намёков. Не было симптомом болезни. И, вопреки ангельской рациональности, оно врезалось в бдительность Каса броским, ослепительным «это ещё что?..»       Люди делают так, когда...       Объяснение нашлось сразу.       Когда нервничают. Когда встревожены. Когда даже сон не обеспечивает эмоциональной разрядки.       Прозрение обрушилось следом.       Он созерцал Еву не как подзащитную. И не как обладателя несметной силы. Как человека.       Это отклонение. Это лишнее.       Но мысль уже была зарегистрирована. А значит — существовала.       Он не должен был отвлекаться на цвет глаз. На текстуру кожи. На безотчётную мимику.       — Спи. Я побуду с тобой. — Кастиил не стал анализировать критическое смещение фокуса дальше. Пока.       — А если...       — Я тебя вытащу, — гарантировал ангел.       Девушка медленно выдохнула. Накал отпускал не сразу, но верно. Рядом с Кастиилом ей было не «не страшно», как, например, с тем же Войной, который каким-то образом блокировал чувство страха подчистую. Ей было спокойно.       И, закрывая глаза, она впервые за долгое время позволила себе поверить, что этого достаточно.       Ева мало-помалу проснулась.       Сперва — ощущение: не боль, не хандра, а присутствие. Как будто ночь никуда не делась, всего лишь посветлела. Девушка без особого энтузиазма разлепила веки и с минуту просто пялилась в потолок, прислушиваясь к себе. Жар ретировался, тело приятно ломило — как и полагается после долгого, здорового сна.       Кастиил всё ещё теснился на краю кровати.       Спина прямая, руки собраны в замок, взгляд направлен куда-то в сторону — не в окно, не в стену, а мимо, сквозь комнату, сквозь дом, сквозь утро. Неподвижный настолько, что Еве на мгновение показалось: он не заметил, что она проснулась.       — Кас? — аккуратно подала девушка хриплый голосок, потягиваясь, с наслаждением вкушая, как расслабляются мышцы. — Ты что, всю ночь тут просидел?       Ангел молчал, чем вынудил Еву настороженно нахмурить брови. Устоявшаяся тишина чувствовалась какой-то неправильной — излишне плотной для обычной задумчивости.       Она приподнялась, села в постели и, одолевая смущение, накрыла ладонью плечо ангела — неуверенно, почти опасливо.       — Кас?..       Посланник небес резко повернулся. Так резко, что Ева аж вздрогнула от неожиданности, сердце пропустило удар, но руки не отняла. Их лица оказались непозволительно близко — ничтожная дистанция, на которой уже невозможно не видеть деталей.       — Ты чего завис? — спросила она озабоченно.       У Кастиила в голове бесновался хаос.       Он понял всё ещё раньше — в тот момент, когда она пришла в сознание. Понял по тому, как изменился для него её голос.       Тембр стал объёмным, рельефным, будто звук обрёл форму. Он считывал не только интонации — он различал, как работает её горло, как сокращаются связки, пропуская через себя воздух.       Это и ночью являлось неприемлемым.       А сейчас — совершенно невыносимо.       Она смотрела прямо на него. Глаза — серо-голубые, ясные после сна. Губы шевелились плавно, чётко, и он улавливал каждое движение, каждый манёвр языка, каждое натяжение мышц лица, образующих слова.       Её рука на его плече была прохладной. Не горяченной, как ночью — наоборот. Холодной, чистой. Это ощущение вонзалось слишком выразительно, как лёд, приложенный к воспалённой ране: резкое, отрезвляющее, болезненно подлинное.       Он не должен был так увлекаться. И как это прекратить?..       Кастиил с усилием отвёл взгляд — не в сторону, а вниз, к полу, будто это помогло бы восстановить прежний порядок вещей.       — Ты проснулась, — сказал он наконец, пресно, как робот.       — Я заметила. — Ева прищурилась. — Кас, что с т-...       — Всё хорошо, — порывисто отозвался ангел, даже не дав договорить. — Твой жар спал. Сон был стабильным.       Он мягко, почти невесомо, убрал с себя её руку и встал с кровати, увеличивая амплитуду контакта. Ева зорко проследила за ним, не до конца соображая, чему именно невольной причиной она оказалась.       — Странный ты какой-то, — пробормотала Ева. Кастиил долго хранил молчание. Но всё же ответил:       — Пожалуй. Я.. усваиваю новую информацию.       Ева позабавлено хмыкнула, пожав плечами, и откинулась обратно на подушки.       — Удачи тебе с этим.       Ангел остался стоять у окна, всматриваясь в рассвет, и не был уверен от слова совсем, что ему известно, какая конкретно информация требует усвоения.       И это изводило не хуже пытки.

***

За 7 дней до...       Ева выползла из спальни наверху, щурясь и зевая, ещё не думая ни о чём конкретном. В голове было пусто — редкое и такое ценное сейчас состояние. Девушка кралась босиком по занозистому досчатому полу и надеялась на одно лишь скромное, наивное обстоятельство: никого не встретить.       Просто спуститься. Соорудить себе завтрак. И вновь скрыться за дверью своей комнаты.       Кухня просыпалась лениво и неохотно, как и всё в этом доме по утрам. За окном — наброски рассвета: серый, скучный, не начало нового дня, а промежуток, когда солнце ещё решало, стоит ли сегодня подниматься или устроить себе выходной впервые за вечность. Жилище Сингера в эти часы всегда казалось больше и холоднее, чем есть на самом деле, и скрипело само по себе, даже когда никто из обитателей ещё не покинул постель.       По мере приближения к цели тишина становилась отчётливее: ни голосов, ни шагов, ни иных звуков, символизирующих наличие жизни в этих стенах. Это должно было бы считаться подозрительным, но Евой воспринималось, как удача. Она облегчённо выдохнула и заскользила по лестнице ещё осторожнее, сама толком не вникая, почему так не хочет быть увиденной.       Холодильник открылся с недовольным писком петель. В нём обнаружилось несколько яиц в пластиковом контейнере, кусок масла, апельсиновый джем и что-то неопознанное в дальнем углу.       Яичница — неплохо. Оптимистично.       Ева достала сковороду, водрузила её на плиту и повернула ручку конфорки максимально бережно, дабы огонь не вспыхнул слишком пышно. Металлическая решётка глухо звякнула. Девушка замерла, прислушиваясь. Безмолвие не возражало.       Пока сковорода грелась, Ева принялась рыться по шкафчикам в поисках кофе. Она действовала методично и плавно, и в связи с этим чувствовала себя вором: отворяла дверцы медленно, придерживая их, чтобы не хлопали, бесшумно выуживала посуду из ящиков. Как будто если быть достаточно неуловимой, все проблемы забудут о твоём существовании.       Кофе долго и упорно прятался, и всё же нашёлся совсем не там, где ожидалось — на самой верхней и неприступной полке. Очень высоко..       Неужели кто-то из братьев намеревался таким глупым образом подшутить над Бобби?       Девушка вытянулась во весь рост, встала на носки, зацепила банку кончиками пальцев — безуспешно. Полка упрямо оставалась вне досягаемости. В этот момент она особенно остро включилась в осеннее утро: ледяной пол, полый желудок, тупая, фоновая усталость, которая не лечилась ни едой, ни сном. Ева подалась на полшага влево, затем — вправо, тянулась выше, пробовала снова и снова, сморщив нос от усердия, и всецело сосредоточилась на задаче, словно от этой несчастной банки зависело нечто гораздо важнее, чем бодрящий напиток.       Она так увлеклась, что упустила мгновение, когда хрупкое одиночество растопилось чужим присутствием.       Сэм без спешки, без резкости, уверенно подошёл сзади к нерадивой дочурке Сатаны — и банка легко и с удовольствием сама прыгнула ему в руку, словно и не было в этом никакой трудности.       — Доброе утро, — сказал он и улыбнулся приветливо, по-настоящему, как если бы это было самое обычное утро на самой обычной кухне, тактично преподнося девушке добычу.       Ева пару секунд, застыв, разглядывала банку, внутренне кротко и молча смиряясь с поражением как в плане с тайной вылазкой за завтраком, так и в аспекте покорения высоченной полки. Потом всё же приняла трофей.       — Спасибо, — отозвалась она автоматически, без напускной вежливости, не вкладывая в слово ничего приватного, ведь она помогать не просила. И вторгаться в её личные границы без стука тоже.       Она развернулась, проворно обогнув парня, и переместилась к раковине, открыла кран и подставила под струю турку. Вода зашелестела негромко, заполняя латунную ёмкость.              Сэм же остался у шкафчиков, вдруг пронзительно ощутив себя гостем, которому не рады.       Он мог бы уйти. Сделать вид, что просто заскочил за.. ноутбуком, например, и случайно пересёкся. Это было бы проще.       Но вместо этого он прочистил горло.       — Бобби вчера заявил, что дождей на неделе не обещают, — вступил он с ревностной непринуждённостью, но тут же мысленно скривился тому, какой неловкостью это в нём откликнулось. — Диковинка в это время года.       Для Евы же он говорил спокойно, чуть несмело, выстраивая реплику так, точно ковылял по тонкому льду. Ни апокалипсисов, ни сверхъестественного, ни намёка на ситуацию в мире.       Серьёзно? Просто.. погода?       Девушка обомлела.       Кран всё ещё журчал, вода уже лилась через край, но она не замечала. Стояла, держась за ручку турки, и боролась со странным, почти неуклюжим замешательством.       Обычная беседа. Ни к чему не обязывающая. Не про Войну, не про дьявола, не про конец света.       Вот уж к чему она точно не готовилась в ближайшее время.       — Я это вот к чему... — Сэм на секунду замялся, отсортировывая интонацию, которая не расценивалась бы ни как нотация, ни как жалость. — Уроки с Касом — это, конечно, дело нужное, но.. когда его нет, ты совсем не выходишь из комнаты.       Парень делился волнениями мирно, даже буднично, опираясь ладонью об угол стола.              Взгляд — испытующий, но не колючий, и... младший Винчестер будто нарочно отвёл его чуть в сторону, чтобы не провоцировать у девушки чувство загнанности.       — Я лишь хочу напомнить тебе, что ты здесь не заложница. Ты — полноценный член команды. На тех же правах, что и все мы...       Ева как раз устанавливала турку на плиту, и голубое пламя конфорки полыхнуло немного злее, чем в прошлый раз. Но этот индикатор непонятно чего благополучно остался без внимания. Она насыпала кофе из банки не глядя и юркнула к холодильнику, чтобы извлечь продукты.       Сэм рассматривал её и не был способен освободиться от чрезмерно горького чувства, что все его вербальные сигналы — корректные, адекватные, тщательно организованные — минуют адресата. Не рикошетят, не порождают раздражение или благодарность, просто не клеятся к перцепции. Как капли дождя по стеклу.       — Сэм, — перебила она негрубо, но без возможности перечить. — Я не выхожу не потому, что стесняюсь. Не потому, что обижена. И не потому, что вы что-то делаете не так. — Девушка обтекаемо пожала плечами, словно сбрасывая с них чужие догадки. — У меня.. морально тяжёлый период.       Сэм тут же оживился, будто получил заветное разрешение продолжать.       — Я это понимаю! — изрёк он излишне порывисто, но сразу сбавил градус. — Ты даже не представляешь, насколько мне это знакомо. И поэтому я могу сказать авторитетно — нет необходимости тебе справляться с этим в одиночку. Так только хуже. — Он шагнул было ближе, но вдруг остановился, точно испугался собственной инициативы. — Я искренне рад поддержать тебя, Ева, — добавил он уже тише, убедительнее. — Дин.. пусть и корчит из себя критикана, но, поверь, он тоже не откажет, если ты обратишься. А Бобби..       — Кофе будешь? — спросила она прямо поверх его вдохновенной тирады.       Сухой, лишённый эмоций девичий голос вынудил Сэма заткнуться. Она даже не повернулась — уложила на сковородку ломтик масла, вынула из контейнера яйца, сдвинула турку так, чтобы ручка не мешалась, и потянулась за сахаром.       Теперь стало ясно: слезливой болтовнёй и страстными речами эту брешь не залатать.              Парень выдохнул, опуская глаза, стиснул кулаки, наводя в голове порядок.       — Нет, — выдохнул Сэм сокрушённо.       Завязалась пауза. Сэм лихорадочно шарился по всем посильным вариантам, но все они казались либо неуместными, либо слишком интимными. И тогда он выдал то, чего не ожидал ни он сам от себя, ни Ева от младшего Винчестера:       — Хочешь, сходим куда-нибудь?..       Горсть сахара полетела мимо кружки. Белые крупинки задорно рассыпались по столешнице.       Ева медленно подняла взгляд на парня, окатила того во весь его необъятный рост кричащим валом скепсиса, словно предоставляла шанс отречься от сказанного, пока ещё не поздно. Но Сэм молчал, ментально готовясь согласиться с любым, самым неприятным ответом.       Винчестер знал такие взгляды. Не слепые — хуже. Изолированные. Обладательнице надоело объяснять, почему ей плохо, и теперь она предпочла замкнуться в себе.       — Ага. — Но девушка лишь грустно хмыкнула, смахивая пригоршню сахара со стола себе в ладонь, а затем — в чашку. — Чтобы я там всех, как тараканов, потравила?       Ноздри Сэма гневно встопорщились. Он вспомнил всё то, о чём старался не думать: статистика, побочные эффекты, ломкость кустарной человеческой психики рядом с дьявольской дочерью.       Другой день. Другое время. Другая она. «Импала», мелодии Эксла Роуза на всю улицу. Запах дешёвого кофе и пережаренных котлет из закусочной, в которой они с Дином откачивали пострадавших от её ауры доходяг. Спонтанная встреча с тем, чему не должно было быть свидетелей.       Она поёт — не профессионально, но окрылённая любимыми ритмами. Она улыбается — не во все зубы, но тёплая, живая и честная. Ни силы, ни опасности, ни «дитя Люцифера» — девчонка, которой вдруг стало легко. На минуту, на две, на песню.       От той упоительной иконы оптимизма почти ничего не осталось. Наверное, ему это приснилось. Белокурая мечта явилась шедевром очарования прямиком в его фантазии, чтобы свести его с ума.       «Сделай что-нибудь. Скажи что-нибудь. Не пускай всё самотёк».       — Есть места без людей, — заторопился он усовершенствовать идею. — К примеру, парк вечером. Или...       Он лепетал ещё что-то — про свежий воздух, про двигательную активность, про то, что иногда оправдано сменить картинку. Но Ева уже не слушала.       Она застопорилась у плиты, вращая куриное яйцо в одной руке, а кухонный нож — в другой. Вяло, отрешённо, словно никак не могла сообразить, как их состыковать. Весь умственный капитал убегал в другое русло — туда, где мелькали размытыми эскизами люди, жизнь, повседневность, нормальность. Туда, куда ей с недавних пор въезд запрещён.       Её участь теперь — куковать в сторожевой будке и следить, чтобы ничто не омрачало спектакль.       — Сэм.       Тот вмиг затих и воззрился на девушку с такой надеждой, что ей аж стало неудобно.       Если парнишка так жаждет помочь... может, стоит предоставить ему хотя бы что-то? Маленький, безопасный, почти символический шансик себя утешить, чтобы младший Винчестер не мучался тем, что никак не может повлиять на её самочувствие.       — Знаешь, — сказала она всё так же скупо на эмоции, но уже с более упитанным спектром нот, — было бы здорово, если бы кто-нибудь достал мне стереомагнитофон.       Она не имела гарантий, что это сработает. Но видела, как Сэму принципиально важно было не быть бесполезным. К тому же, хорошая музыка уж точно бы скрасила её пребывание здесь.       А Сэму хотелось верить, что виной его терзаниям обыкновенная человеческая эмпатия. Обоснованная, здоровая реакция на боль ближнего. Он с педантичной скрупулёзностью упаковывал эту позицию в комфортабельную коробку с надписью «забота» и делал вид, что не замечал, что она не соответствует размерам. Слишком мала для того, что он старательно туда пихал.       Потому что если величать это иначе... Придётся взять на себя слишком многое.       Во-первых, что для него ценно, какой она была в «Импале». Во-вторых, что его задевает не только то, что ей хреново, но и то, что она больше не улыбается ему. В-третьих, мысль об одинокой девушке, днями напролёт просиживающей жизнь в четырёх стенах, трогала сильнее, чем Сэм готов был себе простить.       Это всего-навсего чуткость. Банальное сопереживание человека к человеку.       Так проще. Удобнее. И без обмана, хотя бы отчасти.       Гадкий, абсолютно неудачный, эгоистичный бзик: под сердцем свербило желание не столько помочь, сколько вернуть. Ту версию Евы, которую он увидел однажды случайно. И которую никак не мог выбросить из головы.       Концы света ему нравились больше. У них были причины, логика, план устранения. А тут — ни схем, ни инструкций, ни страховки.       — Чёрт, — раздосадованно шепнула девушка, эвакуируя Сэма из цепочки невесёлых раздумий.       Нож скользнул не так — трафаретно, глупо, без всякого драматизма. Короткий, чёрствый укол, и только потом — запоздалое жжение.       На подушечке пальца очертилась круглая, блестящая росинка, крошечная алая точка, но потом она расползлась, засочилась резвым ручейком вниз по руке, налилась цветом, сложным и насыщенным. Капли сорвались с края ладони и распластались кляксами на разделочной доске. Безграничная яркость для такого тусклого утра.       Внутри Сэма что-то встрепенулось раньше, чем он успел осознать случившееся. Пространство надломилось, потеряло детальность, всё лишнее исчезло, формируя фокус на этой ослепительно нелепой алой линии на её коже.       Кровь. Свежая, тёплая, густая.       ...вы одержимы ею. Вы боитесь её. Обожествляете.       ....       «Это ещё что за нахрен?!»       Откуда это вылезло?.. Предикат — чужой, но при этом пугающе свой. Сэм сглотнул. Нахмурился, часто заморгал, словно пытаясь стряхнуть толкование без контекста, всплывшее само по себе эхом дежавю. Но оно не смеркло, а только продолжило обрастать смыслом, которого Сэм не просил.       ...она неподкупна. В ней нет лжи о том, кем ты себя считаешь.       Он никак не мог вспомнить, чтобы когда-либо оперировал подобными тезисами, даже наедине с собой. Где-то прочитал? Нахватался от кого-то другого? Нет же! И всё же фразы сидели на подкорке так уверенно, будто посещали её не первый раз.       Запах.. нет, благоухание — едва уловимое, металлическое, сладко-терпкое, как выдержанное вино. Что-то, не поддающееся определению. Не демоническая желчь. Не ангельская преснятина. Где-то между.       ...то, что между.. самое капризное. И самое перспективное.       Шаг ближе. Всего лишь маленький, ничтожный шаг навстречу немому приглашению, манимый примитивным и оттого чистейшим импульсом.       Но Сэм не двинулся. Заставил себя сомкнуть веки. Раз. Затем ещё. «Соберись». Плёвый порез. Кухня. Утро. Горячая сковорода на плите. Он мёртвыми клещами адекватности цеплялся за эти условия, как за якоря, но в мыслях словно заело пластинку, прокручивая снова и снова:       ...не всякая кровь — яд. И не всякая сила — искушение, за которое нужна компенсация.       Раньше такого не было.       Кровь всегда представлялась малоприятным, но привычным рабочим моментом. Факт. Последствие. Сэм за жизнь уже столько её насмотрелся — всякой разной — и теперь вдруг реагирует вот так?! Жарко, телесно, болезненно. Что-то мурлыкало, откликалось — не жаждой, нет, он не разрешал себе даже близко подходить к этой дефиниции, — а идентификация.       Словно тело знало то, что разуму знать не полагалось.       Он всё же шагнул.       — Ты порезалась, — сказал парень прямо, как по шаблону, и сам уличил в своём голосе фальшь. — Дай посмотрю.       Он склонился над ничего не подозревающей — или умело имитирующей снисходительность — девушкой, бережно заключил раненую конечность в лодочку своих ладоней и поднял выше, к лицу. Кожа еле тёплая, но.. такая бархатистая. Упругая. Это ударило ещё сильнее, чем вид крови. На периферии замаячила интуитивная догадка: «Здесь есть подтекст, который ты упускаешь».       «Ты спятил, Сэм?! Немедленно угомонись, дурень!»       Младший Винчестер усилием воли сосредоточился на простых вещах. Промыть. Обеззаразить. Обособить пластырем. Механика, регламент, контроль. Всегда помогает выровнять поступь, не сбиться с пути, не свернуть на кривую дорожку. Сердце стучало гулко, точно накаляющий ажиотаж гимн перед началом гладиаторского сражения.       «Нет, не могу же я.. Твою мать!»       Кровь покорно уменьшила напор после полоскания в холодной воде и тесной коммуникации со спиртовой салфеткой, но опьяняющий неповторимой комбинацией аккордов запах до сих пор пронизывал кухню.       Винчестеры уже не раз сталкивались с ранами на теле Евы, как с очень серьёзными, так и с незначительными ссадинами вроде этого пореза. Кровь пахла кровью. Биологической жидкостью без всяких уникальностей, нефилимских изысков. Так что изменилось?!       «Не смотри. Делай».       И только пластырь нежно обвился вокруг повреждённого пальца, Сэм отпрянул резче, чем рассчитывал. Боялся задержаться даже на секунду? Он с тяжёлым выдохом отвернулся, потёр глаза, будто отвоёвывая назад чуть было не проигранное липкому, странному наваждению самообладание.       «Что со мной не так..?»       Вопрос риторически повис.       — Я пойду.       И Сэм ушёл. Даже, вернее, убежал, учитывая, с каким рывком он скрылся за дверью. Его шаги растворились в доме, и тишина вновь сплотилась, как и до его появления. Ева снова одна.       Она взглянула на палец, аккуратно обмотанный пластырем, — светлая лента почти не выделялась на схожей по оттенку коже. Потом перевела взор на дверь, поглотившую младшего Винчестера. Опять — на палец. Далее — ему вслед. По кругу.       Показалось?       Девушка закусила губу. Вряд ли. Навыком диагностики сбоев Ева владела мастерски. К тому же они особенно заметны у тех, кто редко ими страдает. Пока Сэм возился с раной, она не встревала, но беспрестанно сканировала каждый его жест, каждый вздох, игру теней на посуровевшем лице.       Вымученная сконцентрированность. Ненужная осторожность, излишняя внимательность. Да у него на лбу было написано: «Я в панике!» И вишенка на торте — он будто этого не понимал.       Может, и правда показалось. Ночные кошмары, неспокойный сон, бесцветное утро. Наверное, сказывается усталость.       Кипящее масло, возмущённое тем, что о нём позабыли, бесцеремонно выдернуло Еву обратно в реальность, больно ошпарив брызгами локоть.       — Ау! — Девушка с недовольным шипением возобновила приготовление завтрака.       Но осадок остался.

***

За 5 дней до...       За окном почти стемнело. Не та уютная, шёлковая ночь, когда в домах зажигают лампы и свечи, а рутинные сутки сужаются до тёплого семейного очага, — а вязкий сумрак, в котором день пасует неохотно, поедаемый иссиня-чёрной тенью. В стекле отражалась кухня: стол, потёртые стулья, жёлтая бляшка света под потолком. И неоновое гало уныния.       Кастиил сидел напротив Евы, сложив руки на столешнице крест-накрест. Спина — перпендикулярна полу с точностью до градуса. Бирюзовый взгляд — не пытливый, но благоговейный, как у лектора, который ни грамма не сомневается в материале, что он проповедует.       — Контроль не означает подавление, — вещал он озарённо. — Он выражается в осознании импульса ещё до того, как тот перерастёт в действие... ~       «Ты должна научиться фиксировать момент возникновения эмоции,» — напутствия ангела однообразно отскакивали от стенок черепа тихой, монотонной реверберацией.       Да что ты говоришь?.. Думаешь, я настолько тупая, что не запомнила этого за предыдущий десяток повторений?       «Это важно». И это мы уже проходили. «Пока ты не усвоишь принцип, прогресса не будет. Эмоция — это волна. Если ты позволишь ей захлестнуть себя...» ...она становится разрушительной. Да знаю я.       «Тебе необходимо сосредоточиться на дыхании. Вдох — заряд. Выдох — выстрел. Не забывай об этом». Ага, с тобой забудешь.       В гостиной Дин, развалившись на диване, инсценировал отдых, врубив на ноутбуке какой-то ромком. Экран мерцал вереницей кадров, но интерес старшего Винчестера то и дело украдкой юркал в сторону кухни. Он не вслушивался — по крайней мере, не специально, — но голос Каса был одним из тех, что пробиваются сквозь любые помехи: спокойный, убаюкивающий, бесконечный.       — Когда ты чувствуешь усугубление негатива, — продолжал Кас, — не реагируй немедленно... ~       «Ты должна задать себе вопрос: что явилось этому триггером?» В данный момент — ты.       «Отнесись с заслуженным почтением к внутренним сигналам. В следующий раз остановись и проанализируй спектр настроений. Где они локализуются?» Ты сам-то так можешь, умник? Попробуй остановись, когда ты сам собой не управляешь. «Начинай с малого. Посвяти себя чему-то одному, физически очевидному. Например, сердцебиению».       Дин закрыл ноутбук. Плавно, без характерного звука. Парень уже пару минут смотрел в монитор и ни черта не видел. Реплики актёров стекали мимо ушей — слащавый, бессвязный шум. Он ещё не поднялся, но уже прекратил притворяться, что его это не касается.       Почему она молчит? Обычно уточняет тонкости, язвительно фыркает на критику или хотя бы поддакивает. Иными словами, демонстрирует хоть какое-то участие. Дин даже толком не понял, что именно его напрягло. Явно не тишина — Кас искусно умудрялся забивать собой всё пространство.       Дин сжал челюсть. Плечи затвердели автоматически, будто на них водрузили каменную глыбу. Кас тянул свою дидактическую резину той же нудной манерой, не сбавляя обороты, и от этого под рёбрами неприятно кольнуло. Ангел либо не обнаружил в поведении девушки ничего экзотичного, либо расценивал как допустимое. Ни то, ни другое Дину не нравилось.       «Ты стараешься. Но стараний мало, если их не подкрепляет дисциплина. Будь терпеливой. Такие процедуры требуют времени». Времени. Сколько? Месяц? Год? Вечность?       «Всё получится. Иного варианта нет». Слово в слово. «Истина не меняется. Меняется лишь желание её принять». А включена ли в твою программу обучения бездарных нефилимов вероятность, что это не я где-то ошибаюсь..? Что это просто не работает?!       Бобби у камина целеустремлённо перелистывал страницу за страницей, снабжая особо занимательные отрывки пометками на полях. Бумага шуршала, ручка поскрипывала. Он не совался. И правильно делал. Это была не его компетенция.       Сэм, как назло, отлучился в магазин. Стало быть, модерировать ситуацию теперь некому. Нет «буфера», нет «свистка», который сгладил бы любые затруднения. Сохранил бы шаткий баланс.       Ныне его обязанности вверены его старшему брату. Который не имел ни малейшего представления, как Сэму всегда это удаётся.       «Сфокусируйся на телесных ощущениях». Я итак в них по уши. «Определи, откуда сочится энергия». Тебе надо, ты и определи. «Начинай с малого». Я итак топчусь на старте, как идиотка. «Повторение упрочит результат». А если результата нет, будем повторять, пока не сойдём с ума? «Терпение — ключевой фактор». Ну-ну, у тебя его, конечно, навалом, мистер Божественный посланник. «Ты не должна форсировать процесс». А процесс вообще в курсе, что он существует? «Важно доверять методу». Какому, твою мать?! Тому, что бесполезный, или тому, к которому мы ещё не приступили? «Тебе нужно простить себя». А себя-то за что?? «Внемли зову силы». Что это значит?! Она верещит, как сирена, а не зовёт! «Продолжай». Зачем? Потому что ты так сказал? «Ты справишься». Тебе это неизвестно!! «Ты должна...» Вот оно, моё любимое. «Тебе следует...» Нет.. «Почувствуй...» Нет! «Сосредоточься...»       — ХВАТИТ!       Взрывной возглас пулей достиг реципиента. И не только его. Даже стёкла трусливо вздрогнули, а посуда в шкафах жалобно звякнула. Ева вскочила со стула, не рассчитав скорость: ножки скрежетнули по полу, а в следующую секунду ни в чём не повинный стул опрокинулся с грохотом, сотрясая глухим толчком маленькую кухню.       Охотничье чутьё не оплошало.       Дин уже был на ногах, ещё до вопля, до того, как созрело решение инспектировать парадокс. Бросил быстрый, предупреждающий кивок Бобби — не паникуй, но будь на чеку, — и сместился ближе к проёму, ведущему в зону перипетий. Вбегать, грубо вторгаться нельзя. Но можно занять позицию, из которой будет легче вмешаться, если придётся.       Кастиил стих мгновенно, точно запись, оборвавшая воспроизведение. Наружность оставалась всё той же — непроницаемость, рассудительность, исполнительность. По ней не представлялось возможным вычислить, ожидал ли он подобной реакции или закидон девушки обрушился на него той же внезапностью, что и на остальных.       — Я ничего не понимаю, Кас! — выпалила Ева так рьяно, словно в этом откровении выплёскивались все эмоции, что она глотала после свидания с Всадником. Голос прыгал нотками то выше, то ниже, ломался в местах кульбитов, и, вместе с тем, доказывал, что девчонка ещё не умерла морально. В ней по-прежнему теплилась искра темперамента, буйный нрав, который больше не хотел мириться. Он хотел грома, молний и грязных ругательств. — Я всё делаю, как ты говоришь! Всё! — Каждое животрепещущее слово наболевше-хлёсткое, как пощёчина. — Но ничего не происходит! — Девичья грудь вздымалась часто, яро, с претензией, а руки метались во взбалмошной жестикуляции, не находя себе пристанища. — Я ничего не чувствую!! Я слышу только бесконечное «выпусти, выпусти, выпусти» у себя В ГОЛОВЕ!!!       И только она выкрикнула последнее, обиде и ярости стало мучительно тесно в этом юном комке агонии. Кулак, маленький, почти кукольный, но неуступчивый, непокорный даже перед ликом ангела, взмыл над золотистой макушкой. И тотчас стрелой рассёк под собой воздух в беспощадном ударе.       Без плана, без цели, без мысли.       Раздался сухой, страшный треск — не хлопок или шлепок, а именно треск, кинематографичный, эталонный, зрелищный, будто молекулы внутри дерева слишком долго удерживались в накале и наконец обрели заветную разрядку. Столешница промялась, испещрилась паутинкой прорех и разломилась надвое. Одна половина перекосилась, другая повалилась навзничь, ложки и чашки с испуганным звоном покатились по полу.       Это.. это...       Девушка машинально отшатнулась от учинённого погрома, будто обожглась, не веря, что это её рук дело. Отступила назад — и спиной упёрлась в живое тепло.       Дин не сделал ни шагу.       Ева дёрнулась от неожиданности, обернулась — глаза распахнуты, дыхание спуталось. Испуг очертился по-детски красочно, и Дин успел его запечатлеть. В достаточных подробностях, чтобы угадать: собственная выходка и её застала врасплох.       Вайцнер отпрянула и от него тоже — резко, скачком, будто и он был ещё одной опасностью. Дин же не трогался с места, прислонившись плечом к вертикальной стойке дверной арки, не спеша упрекать и не отводя ухватистого взгляда.       Страх схлынул очень скоро. На его престол стремглав влетело что-то другое — не раскаяние, не стыд в полноте масти и уж точно не безропотная виноватость, которую охотник приноровился наблюдать после подобных сцен. Миловидное лицо девушки поблёскивало замешательством, постепенно варьируясь в злость с отливом обиды, такой острой, что можно порезаться. А поверх всего — провокация. Брыкливая и упрямая.       Она смотрела на Дина, потом — на Каса. Молча. Но мимика изобличала её состояние с потрохами.       В ней всё ещё бурлила уязвлённая гордость едким, грызущим потоком давления. Поэтому Дин благоразумно держал язык за зубами. Нагрузка на психику Адской принцессы не спадала, не ослабляла поводья, продолжая искать отдушину. Как же ей больно. Как она зла. Но утвердились в этом и свои плюсы: ей было не всё равно, и это наделяло инцидент смыслом.       Давно её не видели такой. Не закрытой, не пустой. А живой до предела.       Еве же с её незавидного ракурса чудилось, что молчание Дина — это лишь отсрочка. Что он сверлит её зелёными очами как раз так, как взирают контролёры, котирующие степень жёсткости репрессий для девианта. Ответственность, долг, нельзя, опасно, «что ты творишь» и так далее.       Девушка решила не ждать.       Развернулась впопыхах, почти спотыкаясь, и ринулась к лестнице, не оглядываясь, словно за ней гналась дикая псина. Торопливо, сбивчиво расправилась со ступенями, цепляясь локтем за угол, всё ещё предвкушая строгий оклик Винчестера.       Но его так и не последовало.       Едва сияющие локоны скрылись за верхним пролётом, у Дина будто развязались руки.       Он в один неучтивый шаг приблизился к Касу, и этот выпад было уже никак не принять за непроизвольность. Доски предостерегающе скрипнули под его ступнёй. И только сейчас ангел, оставаясь доселе бесгласым созерцателем в партере театра, соизволил подняться с кресла.       — Что ты ей сказал?! — прошипел Дин, и в гудящей хрипотце было куда больше упрёка, нежели гнева.       Кастиил неспешно, отрешённо моргнул и многозначительно пожал плечами.       — Только то, что уже говорил, — ответил он ровно, как если бы речь шла о чём-то совершенно не имеющем к нему отношения. Он перевёл взгляд на лестницу и задумчиво прищурился.       Это было самое хреновое оправдание из всех возможных. Потому что было неоспоримым фактом.       — Прекрасно, — буркнул подтянувшийся к кухне Бобби с ворчливым ядом, любуясь уничтоженным в щепки столом. — Этот приятель пережил многое. А лекцию — не смог.       Виновница торжества вернулась внезапно — бегом по лестнице, минуя по несколько ступеней за шаг. В правой ладони сжат телефон. На ней — небрежно зашнурованные кеды и тёплая кофта, напяленная наспех.       Девушка промчалась мимо собравшихся так, будто никого из них не существовало. Ни тени сомнения.       Она уже находилась у выхода, когда Дин, совладав с растерянностью, подал голос:       — Эй, что ты..       — Ухожу, — сердито отбоярилась Ева, обрубив фразу на корню.       — Что?! — в унисон прифигели мужчины.       — Что слышали. — Вайцнер замерла на пороге, уже схватившись за дверную ручку. Всё её тело била крупная дрожь, губы ныли от постоянных закусываний, но она сохраняла осанку. Точно держалась не за металл, а за последнюю надежду на то, что всё ещё удастся наладить. — Думали, можно повесить всё это апокалиптическое дерьмо на меня, а я с радостью буду прикрывать ваши жалкие задницы? Нет, спасибо. Спасайте свой сраный мир сами.       Дверь хлопнула так, что стёкла в окнах завибрировали. Им сегодня досталось. Студёный ночной воздух ворвался в дом. И тут же исчез вместе с ней.       С секунду — всеобщий ступор.       — Я догоню её, — вызвался Кастиил и ступил вперёд, наконец перестав изображать декорацию и продемонстрировав сопричастность.       Дин тут же преградил ему путь.       — Нет, нет, дружище, прости, но ты уже внёс свою лепту. — Парень покосился на дверь, сверкая жёсткой решительностью. — Теперь моя очередь.       Дин выскочил на улицу почти сразу, не дав себе времени ни на раздумья, ни на колебания. Промозглый осенний ветер в паре с противным, мелким дождём отрезвлял сильнее любого рассола. Силуэт Евы ещё маячил прямо по курсу среди ржавеющих колымаг, стремительно тая в объятиях безлунной ночи.       В голове стоял гул, как после выстрела в замкнутом помещении. Он пытался нарыть хоть какие-то толковые мысли, выстроить тактику — ни черта. Всё, что лезло в голову, звучало либо фальшиво, либо так, будто он читал инструкцию по разминированию, не понимая принцип работы бомбы.       Всё банально. Поздно. Лицемерно. К тому же она только что ясно намекнула на её к ним.. если не презрение, то отвращение, как минимум.       Крыльцо уже позади. А идея о том, чтобы просто позволить ей уйти, даже не промелькнула. В его воображаемом списке задач такого пункта не обнаружилось. Когда внутри всё орёт, а снаружи тебе велят дышать и терпеть.. не мудрено, что девчонка взбесилась. Сейчас или потом, это случилось бы.       Лишь бы не ляпнуть лишнего.       Дин замедлился на мгновение, заставляя себя глотнуть побольше воздуха, чтобы в голос не просочилась неуверенность, когда он её окликнет.       Уйти? Ага, вот ещё.       И он ускорился.       Влажность и мрак сгущались. Морось болталась над землёй гадкой взвесью, липла к лицу, к волосам, к ресницам. Ни луны, ни звёзд — только контуры гнилых драндулетов, припаркованных как попало, и жёлтеющие вдалеке пятна редких фонарей, которые больше портили тьму, чем рассеивали.       — Оставь меня в покое, Винчестер! — рявкнула Ева, не оборачиваясь.       Дин не сбавил ход. Наоборот, ещё нарастил темп.       — Ты не можешь вот так всё бросить и сбежать! — громыхнул он, стараясь быть громче дождя, колотящего по крышам старых авто.       Ева коротко, зло усмехнулась.       — О, правда? Кажется, я уже это делаю.       Охотник поравнялся с ней у ряда дряхлого раритета, не обинуясь, накрыл ладонью худенькое плечо. Пальцы едва успели коснуться ткани, как девушка брезгливо дёрнулась, избавляясь от ноши, как от назойливой букашки.       — Не смей меня трогать!       — Я не отпущу тебя, — вырвалось само. Глупо. Наивно. Честно.       Вайцнер притормозила, театрально всплеснув кистями.       — И как ты меня остановишь?! — взъярилась она. — Ты не имеешь права меня удерживать!       Она снова устремилась вперёд, но Дин прытко шагнул за ней и поймал за запястье — метко, ловко, как воплощал уже подобное сотни раз в других, разного ранга сложности ситуациях.       — Ева, послушай..       — Нет, это ты послушай! — Белокурая бестия рывком развернулась, легко высвобождаясь из хватки, вся мокрая, не то от дождя, не то от чего-то ещё. А кристальной голубизны глаза горели ярче звёзд. — Мне надоел весь этот цирк! — распалялась Ева. — Грёбаный Хогвартс на выезде! Сначала — Всадник-извращенец, теперь — идиотские уроки! И все твердят: «Будь хорошей девочкой!» — Она подошла к скованному оторопью Дину почти вплотную. Он встречался взглядом с дьявольской дочерью так близко только однажды: в подвале. — Ты. — Она ткнула кулаком ему в грудь. — Ты вообще шикарен, Винчестер! Такую суку ещё поискать! Признайся, у тебя какой-то фетиш на то, чтобы меня унижать?! Для тебя я — проблема, только вот беда: я не монстр из твоего бестиария и не младший братишка, которого можно тащить за шкирку куда тебе захочется. У тебя на всё одна шарманка. Давить. Решать за других. А если не получается — давить сильнее. Очень по-охотничьи. Твоя вечно недовольная морда мне уже в кошмарах снится! Даже сейчас перед тобой — не я. А обязанность не дать миру сдохнуть! Тебе насрать на меня, на мои желания, на мои чувства, тебе важна только миссия, но всё это под соусом благородства и героизма. Ты не защищаешь меня — ты пытаешься приучить щенка цербера к поводку! И маскируешь это мужественной рожей и дешёвой бравадой!       Дин открыл рот — и закрыл. Не сейчас.       Это было только начало.       — Сэм! — Ева ядовито, почти истерически рассмеялась. — Святой, блин, Сэм! С его сердобольными глазками и волчьей преданностью стае! «Всё в порядке, Ева?» «Давай разберёмся, Ева!» Валяйте, разбирайтесь! Препарируйте! Только не удивляйтесь, когда пациент вдруг взвоет от боли!       Холодные ручейки стекали по кудрям, по щекам, ниспадали тонкими струйками с подбородка. Ей было плевать.       — А Кас.. — Голос спёкся, стал жёстче, ниже. — Ваш карманный ангелочек словно чинит сломанную микроволновку, тупо диктуя ей инструкцию из гугла и надеясь, что она сама там как-нибудь допетрит, куда, что и как!       Кислород в лёгких заканчивался. Пламенная речь прервалась на тяжёлый, шумный вздох.       — Для всех вас я — инструмент! Заплатка. Удобно, да? Зачем пачкать руки, когда есть Ева, которая «справится», «выдержит», «должна». — Она покачала головой, отведя погрустневший взор куда-то в сторону. — Ничего я не должна, ясно? Достали. Я — не оружие. И я не хочу больше расплачиваться за ваши былые «подвиги».       Это был удар ниже пояса.       После такого люди обычно рвут и мечут. Но Дин молчал. Долго. Так долго, что несносный дождь промочил воротник рубашки насквозь, заливался по вискам за шиворот, но он стоял, не двигаясь, и каждая её фраза крутилась внутри, наматывалась на другие, образуя тугой клубок нервов.       Ева ждала — не ответа, нет. Ждала вспышки. Криков, ругательств. Чего угодно, лишь бы подтвердить: есть пробитие. Да, задела. И ей было плевать, если задела за живое. Оно и было мишенью.       Наконец. Всё. Сказано.       Пустота в душе распростёрлась обманчиво — не искомое облегчение, а выжженная дыра на полотне личности, где раньше было что-то значимое. Теперь — ничего. Никаких причин оставаться. Никаких «что, если». Она сделала шаг назад, намереваясь просто уйти. Куда-нибудь, главное — подальше отсюда. К чёрту охотников, апокалипсис, Люцифера.       Но этот момент явился не точкой — многоточием.       Дин сорвался.       Выступил вперёд резко, почти грубо, вцепился в удаляющиеся плечи, силой возвращая Еву на место, лицом к себе, так, чтобы не помиловать ей и доли шанса отстраниться. На этот раз он держал крепче. Не больно, но так, чтобы недвусмысленно донести: разговор не исчерпан.       — Подожди, — сипло вымолвил он.       Ева попробовала вызволиться, но он не отпускал. Пиши пропало.       В истинности Дин жаждал другого — огрызнуться, парировать агрессию агрессией. Этот путь был ему хорошо известен. Он прост, знаком и не требовал от Винчестера перешагивать через собственное эго. Но Дин перешагнул.       «Что сказал бы Сэм?» — спросил он сам у себя и тут же исполнился неприязнью к тому, что не способен самостоятельно сочинить реакцию. Сэм бы отыскал слова. Сэм бы скомпоновал доводы так, чтобы они легли на разгорячённые девичьи фибры мягко, правильно, без углов и вмятин. Сэм умел.       Дин — нет.       — Ты.. — вымучил он и осёкся. Облизнул губы. Начал сначала. — Ты нужна нам.       Это мнилось чушью ещё до того, как он завершил реплику. Плоской и неубедительной чушью.       Ева усмехнулась с усталым сарказмом.       — Нужна, — повторила она тихо. — Пока полезна?       Дин нахмурился, собрался возразить, но она не позволила.       — Или пока выгоднее иметь козырь в рукаве?       И вновь — крутой разворот на пятках. Оперативный, беглый шаг всё больше наращивал дистанцию между ней и теми, кого она так ретиво взалкала покинуть навсегда. Будто если замедлиться, наглый Винчестер сцапает её за шкирку и запихнёт обратно в кошмар.       Дин смотрел ей вслед, стиснув зубы, оглушённый пониманием: отпускать нельзя. По меньшей мере, не так нелепо. Не после того, что он уже сегодня произвёл для неё — молча стерпел поношения, затолкал обиду куда подальше, а если ты ухитрился пропесочить Дина Винчестера и выжить, даже не схлопотав сотрясения или вывиха, это баснословная роскошь.       Но как удержать?..       Раньше он бы не заморачивался. Закадычный до-Всадниковский Дин просто плюнул бы, проорал бы что-то вроде «Ну и катись!» — утопил бы проигрыш в злости, бензине и низкопробном бурбоне. А теперь.. чёрт!       Сдал позиции. Вот уж точно — деградация.       Сопли и сантименты — не его конёк. Зато есть другие вещи, в которых он хорош. Не настолько сложные и проверенные.       Не получилось, как у Сэма?       Ну и к чёрту Сэма.       Будем по-старинке. Как Дин.       Он настиг её без труда, даже не убыстряясь, нагло вторгся в пространство одной реальностью своего присутствия. Стратегия ещё не увенчалась конкретикой, не опушилась надёжным слогом, а тело уже задалось вектором.       Снова — касание. Едва-едва, чтобы уверовать, что она ещё здесь, что она — не мираж, не фантазия.       — Да отстань от меня!!! — надрывно взревела Вайцнер.       И в этот миг сотворилось нечто.       Что-то транзитивное между взрывом и дроблёным треском завопившего от боли металла вспороло тишину пасмурной ночи и только заключившуюся тактильную связь двух страждущих сердец. Антикварный автомобиль рядом затрясся, вздыбился, как испуганный кот, — и двигатель с неистовым рокотом разразился шальным огнём, извергая в ночь снопы света и искр.       Ударная волна снесла их, как пылинки.       Дин не успел ни закрыть Еву собой, ни даже толком сообразить — их обоих подхватило и швырнуло в сторону. Спинами — в крыло соседней колымаги, с ушераздирающим лязгом композита. Кузов прогнулся, изуродовавшись вмятиной, а перед глазами заплясали лихорадочные блики.       Шипение бьющихся о раскалённый капот капель, звон в висках, запах гари и густой, озаряющийся сполохами костра дым и безвременье.       С крыльца же всё выглядело иначе.       Двор на секунду вырвался из темноты маленьким рассветом в сопровождении зычного «ба-бах». Бобби ринулся на передовую раньше, чем осознал увиденное: руки легли на обода коляски, грудь выдалась вперёд в отчаянном желании сорваться с места на своих двоих, как в старые-добрые.       — Какого..!       Он уже приготовился взывать к пострадавшим, когда рядом ухнул спокойный, отстранённый барьер:       — Не нужно вмешиваться.       Бобби резко повернул голову. Кас неподвижно постаивал, глядя во двор с тем же выражением умудрённого монаха, который знает гораздо больше, чем говорит.       — Ты серьёзно? — процедил Бобби, не скрывая потрясения. — Сидеть и смотреть, как полыхает мой двор?! И там, между прочим, Дин и...       — Да, — кивнул Кас. И замолчал.       Охотник-пенсионер крепко чертыхнулся, помедлил, бросил ещё несколько тревожных взглядов туда, где клубился дым, и всё-таки остановился.       — Ну, раз ты так считаешь.. — буркнул он не особо воодушевлённо, отпуская колёса. — Молись, чтоб это было не зря, пернатый.       Кас не обратил внимания на подначку. Он, в отличие от незатейливого Бобби, освидетельствовал сейчас нечто куда грандиознее, чем переполох во дворе: узел, что вот-вот либо затянется навсегда, либо развяжется.       Чад оседал лениво, будто нарочно противился освобождать их из серого, ничейного пространства.       — Эй.. кхе-кхе... ты там как, живая? — принялся Дин бороздить пелену кашлем, едва пришёл в себя. — Ничего.. кхха... не сломала?       Он бормотал и кашлял, одновременно наощупь раздвигая дым, шарясь вслепую, цепляясь пальцами за остывающий металл, за мокрый щебень, за бреши в решимости. Лёгкие жгло. Барабанные перепонки жужжали, дезориентируя. Всё как тогда. Но подкрадывающаяся паника была другой — теперь девчонка не растворится без остатка.              Нет уж.       Он услышал это. Слабый кашель рядом.       Выдохнул, двинулся на звук.       Ближе.       Ещё.       Теплее.       ...       Горячо.       Их лица будто вынырнули из смога синхронно друг для друга — внезапно, почти интимно. Серое облако расслоилось, и не было больше «до» и «после» этой пары глаз напротив. Оба застыли, не дыша.       Страх — острый, животный.       Растерянность — голая, без охраны.       Что-то ещё. Навязчивость, опасность, маниакальность.       Беспощадная судьба поставила их на колени у ржавого ведра на колёсах: Ева — на четвереньках, сырые до нитки волосы приклеились к щекам; Дин — чуть склонившись вперёд, сам не полностью отдающий себе отчёт, что делает.       Она отскочила, как по команде.       Он замер.       Несколько умопомрачительно долгих секунд — и он снова двинулся.       Она в возмездие — вспять.       — Что ты..?       «Что ты задумал?» — вот что подразумевалось, но изложить фразу полностью Ева не успела.       Дин кинулся с быстротою молнии и беззастенчиво сгрёб её в охапку, не церемонясь, будто ловил дикого, нелюдимого котёнка. Если бывают котята с дьявольской силой и эмоциональными качелями.       Шансы избежать пленения были.       Как пить дать, были.       Вопрос в другом: насколько по-настоящему она хотела их воплотить?       Может, отразилось смятение после внезапного взрыва. Может, тривиальная человеческая глупость. А может, просто пошла по пути наименьшего сопротивления.       Это точно Дин?..       Верилось с трудом.       До этого они толком не касались друг друга, ревностно отгораживаясь дистанцией. Но Винчестер, похоже, устал думать, петлять, изобретая велосипед. Он решил действовать.       — Винчестер, ты совсем обалдел?! — взвизгнула девушка в искреннейшем негодовании, вырываясь, брыкаясь, захлёбываясь яростью и собственной немощью. — Жить надоело?! Забыл, что случилось со столом? Так вот представь, что я сейчас сделаю с твоей черепушкой!!       — Не забыл, — проворчал Дин и без особых усилий перехватил её поудобнее.       Парень технично повернул непослушную тушку, усадил спиной к себе прямо на мокрую землю, прижал коленями, заблокировав ноги, стиснул плотнее кольцо своих рук так, что жертва больше не могла и мизинцем пошевелить — шустро, чётко, организованно. Не больно. Но и без этого было предельно ясно: он сильнее. И он не шутит.       — Ева, мать твою, не доводи до греха, — приговаривал он в процессе нейтрализации голубоглазой дезертирши. — Как бы странно это ни звучало.       Вайцнер отчаянно барахталась, попутно вереща и кроя Дина на чём свет стоит, но от неё упорно ускользало понимание, почему же её сопротивление так стремительно тает. Не исчезает — теряет остроту и азарт, становясь принципиально-механическим. Словно злость вдруг упёрлась в тупик и никак не находила щелей, чтобы литься дальше.       Она лягалась локтями, плечами, всем телом сразу.       — Пусти сейчас же, козёл! Пока я тебя в фарш не... м-м!       Дин скучающе вздохнул и, не меняя позы, накрыл её рот ладонью. Даже почти не грубо, но герметично: ругательства рассыпались глухим рычанием где-то меж его пальцев. Он надавил — и теперь её затылок уткнулся в него, а губы почти касались виска, когда он тихо, низким, спокойным до пугающего голосом заговорил:       — Всё сказала? — с притворной вежливостью уточнил он. — Вот и славненько. А теперь перестань орать и послушай меня.       Ева остолбенела. Этот тон проникал глубже, чем крик.       — Никуда ты не пойдёшь, поняла? — продолжал Дин, блуждая ладами между вкрадчивостью и ригоризмом. — А знаешь, почему? Потому что ты любишь своих родителей. И ты не настолько безмозглая, чтобы так их подставить из-за минутной истерики. Правда ведь?       Девушка вздрогнула. Он почувствовал.       — А ещё потому.. — Он сжал её увереннее. — Что ты умная. Сильная и смелая. Даже если сейчас тебе кажется, что ты — сломанная микроволновка.       Дождь отстукивал артистические паузы на капоте авто за спиной Винчестера. Машина перед ними всё пылала, витиевато играя оранжево-алыми отсветами на лице обескураженной Евы.       — Не знаю, что тебе там наплёл Кас, — твёрдо раскручивал осаду Дин, — по каким причинам ты согласилась нам помогать. Но ты согласилась. Никто тебя за язык не тянул. Значит, будь добра — раз взялась, иди до конца. — Он недолго помолчал. — Я хочу твоё слово, — добавил он уже жёстче. — Слово, что ты не предашь ни нас, ни себя, ни эту чёртову миссию, и не сдашься, ни при каких обстоятельствах.       Там, в подвале.. его баритон ощущался чужим, нависающим, обезличенным. Там он гремел над ней. О ней, как о проблеме, как о риске, как об ошибке в уравнении, которая мешает произвести расчёт и которую нужно срочно устранить, пока не наплодила новых неточностей.       Сейчас — иначе.       Она уже практически не различала отдельные слова. Тон важнее смысла. Не приказ и не угроза. И даже не просьба. Что-то ровное, низкое, авторитетное — будто он не намерен её переубеждать, а уже знает, что она останется.       Это бесит и пугает.       Его внушительный полушёпот больше не вторит эху того подвала. Там была сырость, бетон и ожидание, что её вот-вот либо зарежут, либо пристрелят, либо чего похуже. Здесь же — тепло. Его грудь за её спиной. Его дыхание щекочет шею. Его руки, которые не угнетают — держат.       Самое страшное — он не боится. Ни её неуправляемой силы, ни её гнева.       И именно это влияло на неё почти магически.       Смерч вдруг напоролся на несгибаемую стену.       — А взамен... — Его голос, казалось, сделался ещё ниже, и ворошил уже не только мысли, но и что-то намного.. телеснее. — Я дам тебе своё. Что больше никогда не допущу того, что произошло с тобой в Прейри. Никогда. И если понадобится — я буду защищать тебя ценой своей жизни. — И после такого высокопарного заявления он счёл уместным едва ли не насмешливо хмыкнуть. — Ну как, заманчиво, м?       Дин убрал ладонь.       Он предвидел другое.       Крики, укусы, удары, что угодно, кроме того, как быстро всё улеглось.       Ораторство не помогло, зато помогла физика. И биология, наверное.       Это открытие тревожило и раздражало. Дин научен одолевать преграды либо кулаками, либо искусственными речами. А тут оказалось, что достаточно прижаться поближе. Не отпускать и не оправдываться.       Он заметил то, что раньше будто нарочно игнорировал: она маленькая. Худенькая и лёгкая. Её спинка идеально умостилась на его груди, будто мир изначально спланировал это, а Дин слишком долго пренебрегал выигрышными пропорциями.       Дьявольская дочка. Мини-Люцифер с кудрями цвета пшеницы. Катастрофическое могущество безупречно вписалось между его коленями.       И, пропади всё пропадом, но он даже рад — чуть-чуть, капельку неприлично рад, — что до этого дошло. До момента, где не надо выбирать слова и выпрессовывать из себя аргументы. Где можно быть не героем, не лидером, не охотником — мужчиной, который решил: «Нет, ты не уйдёшь».       «Не смей расслабляться, Винчестер. Она — не паинька из соседнего квартала, не очередная невинная тихоня, не та, кого можно прижимать к себе и жалеть, пока не уймётся буря. Она — буря».       «Пфф. И что ты делаешь сейчас?»       Если быть честным, а он сейчас чертовски честен, — ему до лампочки.       Буря усмирима. И это почему-то кажется правильнее всего, что он мог бы предпринять.       — Я.. кхм... — Девушка непроизвольно пискнула и тут же прочистила горло. — Мне нужно подумать.       — Э-э, не-ет, солнышко, — тотчас отозвался охотник, даже не пытаясь скрыть упрямства. И озорства. — Такая опция в договоре отсутствует. Либо отвечаешь сейчас, либо будем сидеть тут вечность. Я терпеливый.       Ева стиснула зубы и заставила себя выпорхнуть из этого проклятого кокона — из его захвата, его дыхания у шеи, из этого тона, что впивается в кожу, как заноза. «Думай. Не чувствуй». Она лихорадочно перетасовывала факторы: апокалипсис, Всадник, Кас, который внезапно выбесил, когда обычно успокаивал, Винчестеры, риски, последствия. Логика, чёрт бы её побрал. Он держит — стало быть, контролирует. Говорит — манипулирует. Это его «солнышко» — не ласка, а приём. Наживка. Она не обязана клевать. Не обязана наделять его голос весом. Ни сейчас, ни вообще. Это усталость. Адреналин. Огрехи ментализма. Стоит только отдалиться — всё вернётся на круги своя.       — Ладно.       — Что-что? — Дин чуть склонился, трёхдневная щетина царапнула щёку беглянки-неудачницы. — Не расслышал. Повтори.       — ХО-РО-ШО! — отчеканила Ева хмуро.       Дин сразу посерьёзнел.       — Что «хорошо», Ева?       Она покорилась. Ему или себе — особой разницы нет.       — Обещаю, что не предам.       — И-и? – Мягкая, но настойчивая подсказка.       — И не сдамся! — выпалила она. — Доволен?       Дин чуть ослабил хватку. Да, в красноречии он не мастер, но вот харизмы ему не занимать.       — Вот и умничка. — Парень наконец удосужился разомкнуть чересчур тесную клетку.       Они поднялись с земли почти синхронно. Ева пошатнулась, но тут же выпрямилась — артачески, как всегда.       — Теперь ты. — Она заискивающе прищурилась.       Дин посуровел. Наглой ухмылки и след простыл, а зелёные глаза лишились игривости.       — Обещаю всегда быть рядом и защищать тебя ценой собственной жизни.       — И не обманывать! — требовательно присовокупила Ева новый, непредусмотренный пунктик, но Дин возмущаться не стал.       Он грустно вздохнул. Но вроде бы без лукавства.       — И не обманывать.       Ева кивнула, ставя галочку в невидимом списке. Надо бы и с Сэма такую клятву стрясти.       — И.. что дальше? — протянула Ева. — Кровью обменяемся или на ладошки друг другу плюнем?       — Ну... — Дин склонил голову, изображая раздумье. — Можем, как демоны, скрепить контракт поцелуем.       Вайцнер закатила глаза так выразительно, что бельма могли бы осветить весь двор.       — Фу. Ты всегда такой.. «фу» в ответственные моменты?       Он уже наважился что-то съязвить, когда горящая колымага позади них вдруг злобно рявкнула и изрыгнула фонтан искр.       — А-А! — взвизгнула Ева, опасливо отскакивая.       Дин тут же осторожно подтолкнул её в спину, направляя к крыльцу.       — Иди в дом. Давай-давай, — поторопил он с оглядкой на пламя. — Я разберусь.       — Ты уверен, что разберёшься, а не угробишь мне двор?! — донеслось с крыльца старческое брюзжание.       — Эй! — вспетушился Винчестер. — У меня, между прочим, богатый опыт общения с бытовыми пожарами.       Следующие несколько минут выглядели.. достойно отдельной обрисовки: Дин, кашляя и матерясь, носился вокруг дымящейся груды металлолома с вёдрами, спотыкался, пиная дурацкие железяки, обжигался, снова матерился и в итоге всё-таки обуздал стихию.       Когда крайний уголёк истлел, он отряхнулся и пробормотал себе под нос:       — Хоть бы «спасибо» сказали.       Негромкое, но вполне различимое фырканье Бобби, удаляющегося обратно внутрь, аттестовалось своего рода благодарностью.

***

      Кухня ещё долго не возвращалась к нормальному виду.       Две половинки кухонного стола лежали на полу кверху ножками, как труп, с судьбой которого не определились — хоронить или реанимировать. Дин, вооружившись молотком и каким-то подозрительно кривым куском доски, предпринял попытку второго варианта. Судя по выражению лица, он воспринимал это как личный вызов его достоинству.       — Если в двух словах, — приступил к повествованию Дин, скептически вымеряя взглядом деревяшку, — Кас читал свою обычную лекцию. Всё чинно, мирно, благородно. Аж зевать охота. И тут Ева...       Ева молча приземлилась на колени рядом с ним, высыпая на пол пригоршню гвоздей.       — Я устала, — спокойно сказала она. — Только и всего. Кас, не обижайся, но я ПРАВДА запомнила всё ещё в первый раз.       — ...и тут Ева решила, что стол — источник всех её проблем, — продолжил Дин, не глядя принимая из руки девушки гвоздь, который она так же не глядя ему подала. — Если честно, сейчас я и сам чувствую в нём злой умысел. Ну, она и отомстила ему. Красиво, с треском! Почти с аплодисментами.       — Он сам начал, — пожала она плечами. — Сидел напротив, не меняя позы, и бесконечно повторял одно и то же по кругу. Как для умалишённой.       Сэм озадаченно моргнул.       — Стол..?       — Кас. — Ева закатила глаза с таким живописным терпением, что Дин присвистнул.       — После этого... — Дин вколотил гвоздь с таким усердием, будто он персонально виноват в случившемся, и потянулся за следующим. — Она заявила, что уходит. Даже драматическую паузу не выдержала. Просто: «Всё, ребят, лавочка закрыта».       Сэм выпрямился одновременно с ударом молотка.       — Что?! Ты хотела уйти?! Но почему?       Ева посмотрела на него. Бесконфликтно, и от этого особенно тяжело.       — Почему? — Она вскинула брови. — Ты спрашиваешь, почему, Сэм? Потому что мне страшно. Когда я соглашалась помогать, я.. недооценила масштабы. Апокалипсис представлялся мне далёкой метафорой, Люцифер — расплывчатой тенью, о Всадниках вообще речи не было, а самыми стрёмными и мутными типами мне казались вы двое.       Дин хохотнул, не отрываясь от стола.       — Слышал, Сэм? Ты — мутный тип.       Сэм пренебрежительно фыркнул.       — Ты тоже. — Младший Винчестер сразу же вернул свой трепетный интерес к Еве, боясь послужить помехой хрупкому откровению.       — А потом меня швырнуло в адский котёл. — Девушка задумчиво наблюдала за тем, как Дин пытается выправить согнутый им же гвоздь. — Без всякой моральной подготовки.       Братья переглянулись. Она никогда раньше не говорила с ними так прямо.       — И если в процессе мне было, по большей части, всё равно — потому что Война блокировал мой страх, — то после его побега меня накрыл такой безумный ужас.. Накрыл целиком. И, кажется, отпускать начинает только сейчас.       Дин замер с молотком на весу.       — Погоди-ка. Война блокировал твой страх? Это как?       — Откуда мне знать?       — Почему ты не сказала? — резко вмешался Сэм. — Тебе надо было сказать, ведь...       — И что бы вы сделали? — не зло, но жёстко прервала его девушка. — Вы — люди, Сэм. А он — Всадник. К тому же я и сама не сразу поняла, что со мной происходит.       Дин, избавляясь от секундного ступора, прочистил горло и вновь занёс молоток над «пациентом».       — Между прочим, у неё почти получилось улизнуть. Но, к счастью, я отговорил её сматывать удочки.       Сэм ошеломлённо уставился на брата.       — Ты?!       Ева обдала Дина косым прищуром.       — Насильственно ограничить свободу передвижения — это не «отговорить».       Дин даже не стал ввязываться в интроспективные раздумья. Он уже давно уяснил для себя, что всё сделал правильно.       — Всю жизнь так живу. Иногда человеку нужно, чтобы кто-то просто встал у него на пути и отказался сдвигаться.       Ева отвернулась. Ненадолго.       — И ещё, — добавила она тише, будто собиралась поведать великую тайну, — Война не только подавляет мой страх. Он может «заткнуть» силу. Стоило ему коснуться меня — она зашипела, как испуганная кошка, и забилась обратно в свою нору.       Сэм медленно выдохнул.       Перед ним — чудо: Дин, который больше всех возмущался по поводу того, что не желает «подметать» за взбалмошной девчонкой, теперь сидит и добровольно ремонтирует стол, который она сломала. А Ева, которая ещё недавно бродила по дому инертным призраком самой себя, не упуская шансов поскорее скрыться в спальне наверху, сидит рядом и.. подаёт ему гвозди? Живая, колючая, неудобная. Не кукла и не тень.       Это было очаровательнее любой покорности.       Обсуждения вились вокруг Войны. Кто что видел, кто что почувствовал. Кто что не почувствовал, и это тоже было важно. Бобби пару раз пробухтел что-то в своём духе, учитывая на будущее всё изложенное, и удалился вместе с кофе, который, судя по запаху, имел весьма опосредованное отношение к бодрствованию.       Кастиил молчал. Совсем для себя нетипично. Стоял столбом у окна, словно выпал из общего временного потока. Не лез с поправками, не комментировал, не пояснял. И, когда стол был успешно возвращён к жизни, а беседа стремилась к своему логическому завершению, он нарушил безмолвие.       — Есть один момент, — произнёс он сухо, чем сразу же привлёк к себе внимание тех, кто уже почти забыл, что он здесь. — Дело в том, что я давно заметил, — продолжил он, когда установилась тишина, — что оказываю на Еву влияние. — Ангел вещал без нажима, однако ни у кого не возникло сомнений насчёт серьёзности данного признания. — И мне стало интересно, могу ли я контролировать его степень. Облегчать эффект.. или, наоборот, углублять при необходимости.       Сэм нахмурился и отважился-таки уточнить:       — Кас, ты сейчас о том, что...       — О том, как я резонирую с ней. С ребёнком моего брата.       Сердце в груди девушки болезненно ёкнуло. Отстранить от него взгляд, что переплёл в себе маленькую паническую атаку и восторженный азарт, сейчас было выше неё.       — И, как выяснилось, это осуществимо. Я склонен полагать, что именно избыток моего влияния препятствовал прогрессу Евы в обучении. Её истинные эмоции были угнетены моим присутствием. — Кастиил мысленно сверился с собственными выводами и утвердил прямо с космической уверенностью: — Впредь всё будет иначе.       — То есть, — наморщил лоб Дин, — всё это время ты мешал?       — Непреднамеренно, — кротко ответил Кас. — Но да.       Ева боковым зрением засекла, как Сэм чуть подался вперёд, будто хотел что-то сказать, но так и не отважился. Или не нашёл слов.       Ангел шагнул к Еве. Радужки чистейшего голубого оттенка окрасились синевой сосредоточенности.       — Ты, в свою очередь, тоже занимательным образом на меня повлияла.       От такого манифеста Ева опешила.       — Я.. Что?       — Мне нужно это обдумать, — заключил ангел, не отворачиваясь.       И исчез.       Был — и не стало. Ни вспышки, ни прощания. Только лёгкая, но физически ощутимая пульсация пустоты на том месте, где он стоял только что.       Оторопели все.       — ...Так, — первым освободился от паралича Дин, — и что это значит?       Сэм напряжённо потёр переносицу, стараясь укомплектовать в голове гору новой пищи для размышлений.       — Что за влияние, Ева?       Вопрос остался без итога.       Мысли рассыпались, как стекло, брошенное на бетон: звенели, отражали свет, но соорудить из них цельную картину не получалось. В памяти всё ещё сиял Кастиил — не как фигура, не как голос, а как воздействие. Ватник. Тёплое, плотное одеяло, к которому она успела привыкнуть настолько, что без него теперь было холодно и страшно. Как фоновый шум, пропажа которого внезапно оглушает.       Рядом с ним всегда было… по-другому. Тише. Ровнее. Будто кто-то подкручивал регуляторы внутри неё, сглаживая острые углы. Разум не рвался вперёд, страх не взрастал выше определённого уровня, раздражение не эволюционировало до ярости.       Значит, ей не показалось.       Рядом с Касом её настоящие эмоции будто проходили через фильтр, смягчались, становились смирными — для контроля, для изучения, для окружающих.       А стоило ему исчезнуть — и воздух словно истончился. Мир обзавёлся звуком, пигментом, честностью.       В миг всё сделалось до странности ясным.       Если Кастиил прав, если он действительно сужал диапазон эмоций — пусть и неосознанно, — то недавний скандал теряет очертания нервного коллапса. И обретает контуры.. эксперимента. Ангел отыскал «выключатель», обесточил своё укрощение, и психика, не встретив преград, разрядилась — первая реакция без ангельского глушителя.       Чем-то похоже на Войну. Только там — тотальное лишение страха, как биологически обусловленного механизма спасения. Здесь — мягкое, почти нежное умиротворение.       «Ты, в свою очередь, тоже занимательным образом на меня повлияла,» — как это понимать..?       Дин почесал затылок.       — Знаете, когда он назвал Еву ребёнком своего брата.. выходит, что Кас твой дядюшка.       — О-о боже, Дин, — протянул Сэм разочарованно.       — Нет, ну а что? — ухмыльнулся Винчестер-старший, довольный своим талантом остужать атмосферу максимально нелепо, зато продуктивно.       — А я надеялась, что хуже уже не будет. — Ева прикрыла лицо рукой, устало выдыхая.