Акт II. Действие I.

      «Реку я — шёпот падшего — к жаждущему прежде слова.       Шепчу, и пробудится тот, чья колыбель — пустая чаша; тот, кто плакал прежде, чем стался свет.       Храбрись, дитя ненасытное, и да не стыд тебе укор, а изобилие.       Да склонится люд к люльке твоей, ища меры твоему капризу.       Прими дары глупцов несведущих, соблазнённых рыданьями чада;       И да умолкнет детский крик.       И встанет муж, скупой и алчный, и очи его не явят гнева, но взлягут прихотью.       Не гнети — взирай, ибо взором твоим истлимы амбары.       Быть коню бледным, коннику — хладным, а следу — долгим.       Ты — Голод, не кара, но закон. Не рви, не спеши, смотри,       ибо нет казни страшнее той, что вершится гладом и мором».

***

Сегодня...       Голова раскалывалась так, что хотелось рыдать: будто под сводами черепа уютно устроился мелкий гадёныш с кувалдой и методично барабанил ею по каждой из извилин, не утруждая себя перерывами. Дин застонал ещё до того, как проснулся, и попытался перевернуться на другой бок — движение, отработанное сотнями похмельных утр.       Мысленное самопорицание с искренним раскаянием в том, что гремучий коктейль из пива и виски оказался таки в его желудке, вышло вялым и аморфным, но принесло некое утешение. Всё в норме. Дешёвый мотель, скрипучая кровать, липкие простыни — и, возможно, Сэм, который уже сверлит дурака-брата своим «я же говорил».       Что-то жёсткое кольнуло под лопаткой. Должно быть, опять пружина выскочила из матраса. Да, годы идут, а охотничья проза жизни не меняется ни на йоту.       Ещё эта жажда. Горло от неё пересохло, а язык стал сам себе противен на вкус.       Дин лениво приоткрыл один глаз.       А.. где потолок?!       Вместо обшарпанного, но привычного куска реальности, который порой увидеть бывает жизненно необходимо, над Дином нависло переплетение пышных, сочных зелёных листьев, сквозь которые пробивались слепящие лучи тропического солнца. Что-то неспешно колыхалось сверху, отбрасывая пятнистые тени — не занавеска, не лампа. Лианы, как змеи, обвивали стволы, глиссируя вдоль них с плавностью акварельных мазков.       Дин моргнул. Потом ещё раз. Зажмурился и распахнул глаза — на этот раз уже оба.       — ...Что за... — прохрипел он, щурясь от диковинной яркости местных красок.       Нос прошибло тяжёлым, влажным, многослойным запахом: почва, цветочный нектар, гниль, увядшая растительность, что-то приторно-прелое — совсем не похожее на химозный аромат низкопробного освежителя, обещающего океанский бриз. Сам воздух казался густым и смолистым, как будто им можно было подавиться. Кожа моментально покрылась потом.       Винчестер резко сел — и тут же пожалел об этом. Боль в висках вспыхнула с новой силой, зрение на секунду поплыло, но даже этот белый импульс перегруженного мозга не очистил сознание от дикой галлюцинации.       Койки под ним не обнаружилось. Ровно как и матраса, и даже родного каменного дивана Бобби.       Земля. Настоящая, с колдобинами, с рытвинами, усыпанная палой листвой, мхом, неизвестными грибами и корнями, которые неприятно хрустнули под ним, когда Дин неосторожно сместился.       Отрицать очевидное становилось всё сложнее.       Вокруг высилась непроходимая крепость из зарослей. Гигантские деревья с толстыми, словно бронированными ветвями тянулись к небу, а кроны их смыкались над растерянным парнем, образуя плотный шатёр, отрезавший его от тленной рутины.       Поблизости то и дело мелькали тени птиц или других обитателей сего сладкого сна учёного-естествоиспытателя. Уши окутал живой, сплошной шорох: стрёкот, щелчки, далёкие крики животных — или кого-то ещё, кого Дин предпочёл бы не идентифицировать. Капала вода, массивные ветви трещали, а постижение всё никак не снисходило, застопорившись где-то на полпути.       Джунгли?.. Настоящие, как в кино — только без камеры, без группы поддержки и без возможности остановить процесс.       Дин вскочил на ноги, машинально хлопнул себя по бокам. Кобуры нет. Сердце пропустило удар. Он проверил снова, лихорадочно ощупывая себя сверху донизу: пояс, бёдра, плечи. Сбылся его худший кошмар — ни пистолета, ни ножа, ни даже чёртовой зажигалки.       Это могло бы сыграть роль пускового фактора паники, но восприятие всё ещё работало медленно, вязко, будто погрязло в сахарном сиропе. Сейчас важнее другое — понять, где он вообще находится.       — Сэ-эм! Сэмми!       Ответа не последовало. Зов утонул в зелёной гуще, растворился в природном оркестре, словно джунгли просто.. пожали плечами.       Дин огляделся, и чем дольше смотрел, тем досаднее ощущал своё положение. Куда ни глянь — монолитные зелёные барьеры: ни тропы, ни хижины, ни намёка на цивилизацию. И даже застрелиться нечем.       Визуальный шум отступил на второй план, когда прямо над ним громко заскрипели деревянные суставы стволов-исполинов.       Винчестер даже не успел толком поднять голову, только инстинктивно напрягся, когда сверху раздался короткий, сдавленный взвизг и сразу за ним — звуки неконтролируемого падения.       Неопознанный летающий объект повалил его навзничь.       Воздух выбило из лёгких, спина обжигающе больно встретилась с землёй, органы чувств в очередной раз дали сбой, миксуя и без того неясную ситуацию до состояния каши: свет, тень, зелень — всё спаялось в одну большую кляксу. Едва оправившийся от вопиющей бессовестности по отношению к своему самолюбию Дин собрался крепко выругаться, как фраза пресеклась сама собой, стоило ему осмыслить, чьему телу принадлежит притиснувший его вес.       — Ты что, совсем!..       Она была слишком близко.       Удивлённое девичье личико — прямо над его не менее ошарашенным лицом, на расстоянии риска. Светлые кудри щекотали щёки. Серо-голубые глаза с расширенными зрачками — даже на такой мизерной дистанции в них трудно было прочесть что-то, кроме изумления. Её ладони упирались ему в грудь, пальцы по инерции сжимали ткань одежды, будто девчонка сама ещё не сообразила, откуда и куда упала.       Дин замер.       Он чувствовал её дыхание — горячее, сбивчивое. Чувствовал её вес, натяжение мышц, лёгкую дрожь, прокатившуюся по ней, как по тугой гитарной струне. Возмущение, готовое расколоть эту хрупкую щепетильность момента, застряло в зобу и тут же предательски смылось порывом фантазии.       Но ей не суждено было взмыть до самых небес. Безжалостный здравый смысл прикончил пташку на лету.       Оба одновременно спохватились.       — Чёрт! — испустил Дин, пытаясь приподняться.       Ева резко оттолкнулась от него, почти панически отпрянула, цепляясь за что придётся, и они разбежались в разные стороны, как ошпаренные, настолько далеко, насколько позволяли дебри.       Дин сел, всё ещё сбитый с толку остаточным тремором души и тела.       Она стояла у противоположного дерева — взбудораженная, но исполненная решимости навалять каждому, кто вздумает к ней сунуться. С десяток секунд они просто таращились друг на друга, тяжело дыша, будто видели впервые: оценивали степень угрозы, — или чего-то другого, — привыкали к факту присутствия.       Тропический лес вокруг притих, точно взволнованный зритель, ожидающий развязки любимого сериала.       — Ты... — начал Дин, сам не зная, что вообще собирается сказать.       И почему-то самым странным во всём этом бесчинстве мнилось совсем не то, что она буквально свалилась с дерева, и не то, что они оказались без оружия посреди джунглей.       Ева отступила ещё на шаг, только сейчас убедившись, что между ними достаточно пространства. Плечи её расслабились, накал в позе притупился ровно настолько, чтобы не экспонировать желание броситься наутёк.       Дин тем временем поднялся с земли уже во второй раз за сегодня, отряхиваясь и морщась.       — Смотреть надо, куда падаешь, — обыкновенно заворчал он, вытаскивая из волос листья. — Или хотя бы предупреждать. Голова итак трещит, а тут ещё ты со своим...       Парень спасовал.       Ева отвернулась, прикрывая рот ладонью, кое-как превозмогая рвущийся наружу приступ. Стан её дрогнул, а вечно холодные очи заискрились озорством. Десантница-недоучка кинула быстрый взгляд на соратника и так же быстро его отвела, но уголки губ всё-таки подло взметнулись вверх.       — Эй, — насупился Дин. — Ты чего?       Девушка продолжила рьяно бойкотировать надобность объяснений.       — Чего смеёшься? — с нажимом спросил он.       Молчание.       — Ну, говори! — Он шагнул вперёд, тут же споткнулся о корень и озлобленно его пнул.       — Кхм.. Во что ты одет? — Видит Бог, она старалась быть серьёзной. Но голос плутовато соскользнул на тон выше.       Терпеть дальше не представлялось возможным.       Она залилась звонким, живым, бесхитростным смехом — чересчур искренним для этого странного, и не исключено, что опасного места. Ева смеялась, заслоняя лицо руками, едва ли не до слёз, и было в этой забаве что-то давно позабытое ею и совершенно незнакомое Дину, так что Винчестер эпатировался окончательно.       Только теперь он соизволил обозреть самого себя.       Светлый походный костюм. Безрукавка с кучей карманов. Стрельчатые шорты, внушительные башмаки. Широкий ремень, белые гольфы до самых колен. И — вишенка на торте — дурацкая шляпа с полями на шнурке, болтающаяся на шее за спиной, словно он собрался не выживать, а вести научно-популярную передачу о брачных ритуалах обезьян.       Дин хлопнул ресницами. Потом ещё раз. Понимание не приходило. Всё ещё нет.       — Чтоб я сдох.. — разинул рот охотник. — Я — бойскаут!       Из кустов справа донёсся шорох — и более не прекращался: глухие, безутешные ахи и охи, будто какой-то бедолага с горем пополам продирался сквозь буйную растительность, явно не рассчитанную на утренние променады интеллигентов.       Дин стиснул кулаки велением ратной подкованности, Ева тоже бдительно повернулась в направлении шумов, снова занервничав.       — Скорее, юный натуралист, — прободалась сквозь насыщенный звуковой ландшафт меткая ремарка.       Ветки разверзлись, и к ним выполз никто иной, как старый добрый Сэмми — во всей его потрёпанной красе.       Он тоже выглядел так, словно улизнул со съёмок документалки, но.. другого жанра. Белая рубашка, помятая и испачканная, поверх неё — клетчатый сине-фиолетовый жилет. На глазу — монокль, удерживаемый, должно быть, каким-то чудом. Строгие брюки были небрежно оторваны ровно до колен и ниже утрачивались как класс, перевоплотившись в нечто среднее между шортами и свидетельством жестокого обращения с гардеробом.       Сэм гордо выпрямился, отрегулировал монокль с до абсурда серьёзной физиономией и огляделся.       — Рад видеть, что я здесь не единственный в костюме идиота, — удовлетворённо хохотнул старший Винчестер.       — Спасибо, — сухо отозвался Сэм. — Очень поддержал.       Да, это всё ещё было странно. Неправильно. И, мягко говоря, тревожно.       Но теперь, по крайней мере, они вместе. И это делало джунгли чуть менее враждебными.       Обменявшись ещё парочкой дружеских подколов, братья вдруг синхронно смолкли и оба уставились на Еву так, что та даже ненароком заподозрила себя в чём-то криминальном.       Она пристроилась у дерева в обособлении от Винчестеров, облокотившись о ствол, будто в джунглях она чувствовала себя как на родной территории, а не как в ловушке. Она слишком.. релевантно вписалась в пейзаж — до раздражения соответствующе.       Упругая майка цвета хаки подчёркивала фигуру и не мешала движениям. Штаны — практичные, тёмные, с карманами на ремешках — бесспорно, предназначенные для физической активности: бега, прыжков и прочей спортивной нагрузки, которая не заканчивается падением с дерева на чью-то грудь. Высокие берцы, в свою очередь, сидели так, словно являлись продолжением её ног, а не обувью. На поясе — снаряжение, аккуратно укомплектованное в поясные сумки и на крючки: нож, мультитул, компас, фонарик, даже средство от насекомых.       — Интересно. — Дин встретился глазами с братом, без слов убеждаясь, что тот тоже это заметил. — Почему нас нарядили в пережитки прошлого, а тебя — в Лару Крофт?       Ева лишь повела плечом, но губы её растянулись в довольной улыбке.       Дин скривился.       — Да уж, — буркнул он. — Мы — городские сумасшедшие, а она — расхитительница гробниц. И где справедливость?       — Одежда — не главная наша проблема, не находите? — мирно промаркировала Вайцнер, вычеркнув из палитры полутонов насмешку и спесь — лишь трезвая, безыллюзорная уверенность. — Напомните лучше, как мы сюда попали?       — Хороший вопрос, — уныло хмыкнул Сэм.       Необузданная флора в пределах этой загадочной групповой фантасмагории жила свою лучшую, неиспорченную вездесущими людишками, жизнь. И было ей совершенно всё равно, кто угодил в её целинные чащобы и как долго будет в них блуждать.       Дин скорчил привередливую гримасу, когда ему на плечо по-хозяйски уселась здоровенная бабочка. Тенденция неукоснительно клонилась к тому, что они застряли здесь без оружия, без припасов, без машины и без малейшей подсказки на то, как отсюда выбраться..       Зелёное месиво вокруг ехидно науськивало на мрачные мыслишки о том, что зенит навыков выживания старшего Винчестера — это умение жарить бекон и стрелять в то, что пытается его сожрать. Для первого, безусловно, необходим бекон. А для второго, как ни странно, — пушка. Да он даже лягушку от ящерицы не отличит и нимало не представляет, что тут ядовитое, что кусается, а что прикидывается милым, а само откладывает наивному зеваке личинки под кожу.       Дин встрепенулся, прошитый холодным потом, торопливо согнал с себя крылатую проныру, и украдкой покосился на Сэма.       Сэм, в противовес брату, думал куда менее хаотично — но от этого не легче. Джунгли подразумевают потребность странника в воде, еде и ночлеге. Но это лишь верхушка айсберга. На практике же они кишат болезнями, паразитами и хищниками, которых сам Сэм видел только в энциклопедиях, познавательных кино и, может быть, в зоопарках. И львиная доля здешнего биоценоза, по статистике из тех самых энциклопедий, убивает людей с пугающей регулярностью.       Допустим, некоторые рецепты выживания Сэм изловчился бы применить на практике: отфильтровать воду, распознать условно безопасные растения, развести огонь без спичек. Но далее на его запасы эрудиции рассчитывать не стоит.       Младший Винчестер озлобленно стянул с себя жилет и отбросил на корень, но монокль благоразумно припрятал в карман. Дин же, не менее раздражённо нахлобучив несуразную панаму, бесцеремонно позарился на пояс Евы.       — Эй! — вознегодовала та, но Дин проворно отстегнул один из карабинов, на котором держался нож.       — Не жадничай, Брунгильда. — Он безотлагательно отрезал лишнюю часть белых гольф, модифицируя их до худо-бедно нормальных носков.       — Я помню ночь, — вдруг отрешённо пробормотал Сэмми, скрупулёзно шарясь в трущобах памяти. — Мотель.       — Пиво, — тут же щёлкнул пальцами Дин. — Дрянное. И сериал для мамочек в декрете.       На этом анамнез контекста весьма немилосердно обрывался.       Дин почесал затылок.       — И это всё?! — взбунтовался зеленоглазый охотник. — По ощущениям, мы прозевали как минимум рейс из Огайо в Бразилию!       Ева закатила глаза, но промолчала. Вьюнки, жара, насекомые-переростки не отзывались в ней безропотным ужасом. Вероятно, после коллизий с куда более страшными вещами, чем огромные жуки и плотоядные цветы, её «болевой» порог несоизмеримо вырос. На фоне существ, которые улыбались, прежде чем ломать психику, отнюдь не метафорического Ада, учинённого в Прейри, джунгли трактовались скорее как декорации к следующему акту сумасшествия.       — Мы даже не доехали до Веллингтона, — огорчённо хныкнул Сэмми, и только после понял, что случайно подцепил связующее звено.       Нож, что Дин вращал за карабин на указательном пальце, соскочил и шмякнулся оземь.       — Веллингтон? А зачем мы туда...       Ребус сложился мгновенно. У всех троих разом эврикой спёрло дыхание, выпяленные взгляды встретились, а рты разинулись в одинаково комичных портретах внезапного осознания.       — Точно! — приободрился Сэм. — Мы ведь вышли на след фокусника!       — Да, фокусы уже тут как тут, — мрачно добавил Дин.       И, словно мало им было на сегодня сенсаций, поверхность под их подошвами гулко сотряслась, будто в почвенных толщах под ними лениво перекатился кусок скалы. Никто бы не почуял подвоха, свалив всё на обман слуха или проказливое воображение, но толчок повторился вновь, далёкий, глухой и грузный.       Бум.       Звук грянул с задержкой — гудящий, с басовитой вибрацией, пронизывающей грунтовый пласт и едва осязаемо касающейся ступней. Листья над пришельцами зашелестели, словно тропические леса нервно зашептались.       Бум.       Уже ближе.       Камешки у основания дерева подпрыгнули и вновь осели. Из глубины дремучих крон опрометью вырвалась птица и с паническим клёкотом упорхала прочь.       Бум.       Толчок разрядом прошил мышцы голеней. Из кустов рядом суетливо взметнулась туча желтопузых мошек. С верхних ветвей розоватым маревом опала пыльца. Стайка неведомых мелких грызунов выскочила из норы в корневищах и ринулась врассыпную.       Бум.       Кто-то идёт. Прямо на них. Бонусом — увлекательный факт: этот кто-то явно крупнее макаки. И, стало быть, человека тоже.       Бум.       Дин моментально занял оборонительную стойку. Занял бы боевую, но, к сожалению, атаковать неприятеля нечем. Он пресёк все движения тела вплоть до морганий, словно киборг, получивший сигнал к самозащите и строго его соблюдающий. Плечи и шея затвердели так, что проступила сонная артерия, подбородок приподнялся — он весь обратился в слух.       Челюсть сжалась, сминая губы в кантик — эталонная микропауза, чтобы отвесить шутку, которая замаскировала бы тревогу. Но шутки не было.       Изумрудные охотничьи радары устремились в направлении, противоположном тому, куда улепётывала живность, — искусная оценка. Расстояние до угрозы. Темпы сближения. В конце концов, габариты опасности. Правая рука рефлекторно прильнула к бедру — туда, где обычно он носил кобуру. Слабый тик в уголках рта. Гнев. Он ненавидел быть безоружным.       Бум.       Хтонические пинки уже не позволяли ровно стоять, вынуждая прилагать усилия, чтобы удержать равновесие..       Сэм не окостенел — он обуздал себя. Широкая спина чуть согнулась в тандеме с коленями, зрачки сузились в искромётном анализе, а память, словно хранитель архива с бесчисленным количеством папок, пыталась сопоставить характер шагов с чем-то знакомым.       В соответствии с высотой амплитуды импульсов, масса существа титаническая. И самое скверное — оно, похоже, думает, что крадётся.       Младший Винчестер сглотнул, и это было единственное, что выдавало беспокойство. Он стиснул кулаки, затем расправил вспотевшие ладони. Весь упор теперь сместился на носки, готовя тело не к бегству — к реакции.       Интервал между крайним и следующим шагами показался вечностью. Он был разительно дольше, чем обещалось.       Секунда на мобилизацию всех фортификационных систем организма. И сразу за истошной тишиной...       Бум-бум-бум-бум-бум!       Земля закачалась так, что даже мощные стволы местных деревьев-исполинов заскрипели, усеивая попаданцев трухой. Воздух раскроил грубый, сырой порыв, подобно гигантским мехам, выталкивающим из чащи прелую влажность.       Вот теперь это уже не «где-то там». Это здесь!       Дин не сказал ни слова, когда его пальцы сомкнулись на запястье девушки — крепко, без колебаний, без извинений.       — Вниз, — прочла Ева по губам.       Сэм подстроился параллельно, команды брата регистрировались им на стадии инстинктов.       Троица нырнула в кусты, увеча сучья и прутья, приникая к земле так резко, что локти обожгло болью. Листва сплелась над ними, проглатывая, конвертируя в часть подлеска.       Никто из них не думал напрямую о том, чтобы обязать себя дышать медленнее. Это производилось само по себе. Казалось, даже сердца, вняв серьёзности ситуации, благоразумно сбавили частоту сокращений.       В нос саданул ни с чем несравнимый запах мускуса и промасленной кожи с примесью гнили.       Ева хмурилась.       Страшно было до чёртиков, вот вам крест. Это не было угрозой «уровня Мстителей», не было демоном, а значит, и не было испытанным злом, к которому она уже приспособилась, особенно после вальса с Войной. Какая-то первобытная чепуха, вытатуированная на подкорке, на пару с самосохранением.       Но поверх страха всплывало другое. Как ни странно, категоричная мужская хватка на её запястье. Почему она.. ощущается ярче всего остального?       Последний шаг громыхнул так близко, что заложило уши. Слоноподобный топот вывернул барабанные перепонки наизнанку, отчего прочие шумы теперь декодировались сдавленно, как в наушниках.       Монстр остановился. Земля под ними ещё секунду трепетала по инерции, словно вес, на неё опустившийся, был непосильной нагрузкой.       Что-то скрежетнуло, как скрежещет пенопласт при глумливо-неспешном трении. Ростки и лозы заколыхались из стороны в сторону. Чудо-юдо по-хозяйски беззастенчиво расчищало себе обзор, попутно вынюхивая добычу такими забористыми вдохами, словно лёгкие существа занимали половину его тела, а ноздри были величиной с иллюминатор самолёта.       Послышался короткий, сухой щелчок, не то кость хрустнула, не то смежились зубы. Сразу за ним — глубокий, утробный гул, перетекающий в спёртое рычание, отличное от презентации превосходства, вернее — недовольное.       Смрад овеял их целым букетом неподражаемых оттенков вони, но выразительнее всех угадывались мясо, кровь и тухлятина. У несчастных чужаков свело желудки. Хотелось одновременно блевануть и заплакать, однако и в этом нашлось скромное утешение — зверь недавно поел. Хотя, ввиду его гигантизма, неясно, утолил ли он свой голод.       Листва над ними разверзлась. И, что ещё отвратительнее, не хаотично, не вслепую. Аккуратно и прицельно. Толстые стебли раздвинулись с леденящей душу осмысленностью, абсолютно неприсущей животному. Тварь желала лично удостовериться в присутствии жертвы.       На плечо Сэма плюхнулось что-то горячее, склизкое, мерзко пропитываясь в ткани. Густой, концентрированный аромат вмазал пуще прежнего. Сэм был вынужден зажать рот ладонью во избежание конфуза. С величайшей неохотой он взглянул на студенистую, жирную каплю.       Троица дружно вздёрнула головы кверху.       И они увидели его.       А он увидел их.       Глаз — размером с тарелку, янтарный, мутновато-жёлтый, с вертикальным продолговатым зрачком, который плавно пульсировал, фокусируясь. Ноздри на чешуйчатой морде цвета выжженной охры, застланной бугорками и шрамами, раздулись, интенсивно всасывая не только запахи, но и мелкие крупицы земли и невезучих букашек.       Правила изменились. Теперь охотник здесь один.       Добро пожаловать в мезозой.       Зверюга возликовала — сегодня она отведает особое лакомство. Она царственно вытянулась во весь свой многометровый рост, распахнула безбрежную пасть и испустила чревный, трубный рокот, постепенно наращивающий грандиозность приговора. Он утрамбовал собою всё пространство, вытесняя даже мысли. Это не просто доисторический рык — это голос бездны. Это не пустое устрашение потенциального конкурента — это заявление о себе лидера пищевой цепи.       Сама природа благоговела в первобытном обожании. Эпохальные, незыблемые деревья почтительно склонили стволы, всё живое уносило ноги или же металось вихрем в поиске норы поуже, забыв о территориальных спорах, палящее солнце притаилось за облаком, оставляя землю во власти зловещей тени.       Сирена, гвалтом тысячелетнего урагана парализующая волю, заложила уши горемычных туристов окончательно. Хорошо, что адреналин, хлынувший в кровь, притупил часть ужаса, иначе они, чего доброго, помешались бы рассудком.       — Окаменелость мне в зад... — промямлил ошарашенно Дин. — Это что, Ти-Рекс?! — завопил он уже не шёпотом, теряя необходимость хранить молчание.       Как будто требовалось подтверждение.       Огромная пасть всё ещё чернела над ними, обрамлённая рядами зубов, каждый длиной с осиновый кол. С нижней челюсти спадали нити слюны, между клыками застряли волокна того, что осталось от его недавней трапезы.       Клац. Жвалы захлопнулись в сантиметре от их лиц — какая резвость для того, кто вымер хренову тучу лет назад! Трио отпрянуло автоматически, оттолкнувшись, выпуталось из кустов, уселось на пятые точки и вылупилось на эку невидаль.       Тираннозавр снова рявкнул, короче и злее. Медленно понурил морду. Зрачки утончились до почти незаметных прорезей. Он завершил расстановку преимуществ.       — Бежим.. — проронил Сэм себе под нос, голос его охрип и не подчинялся. — Бежим, — повторил он громче. — Бежим, бежим, БЕЖИМ!!! — заорал он во всё горло, вскакивая на ноги и за шкирку поднимая брата за собой.       И в эту же секунду хищник сорвался с места.       Насколько умно было пытаться убежать от тираннозавра? Примерно настолько же, насколько умно было бы сидеть и ждать, пока тебя сожрут. И там, и там — шансов ничтожно мало.       Они бежали так, как бегут от смерти. О какой согласованности и сплочённости может идти речь, когда тебе на пятки наступает чудище древнее дьявола?! Пористый грунт проваливался под каждым шагом, лианы цеплялись за одежду, будто сами джунгли проверяли их на прочность. Дин слёту врезался в заросли плечом, прокладывая себе путь. Ветки били наотмашь, не жалея, хлестали по лицам, царапали скулы. Дин не чувствовал боли, лишь резкий, металлический привкус страха на языке.       Позади бабахнуло. Не взрыв — удар тирана. Динозавр ломился сквозь лес с такой непринуждённостью, словно тот был сделан из бумаги. Стволы толщиной с бедро человека ложились под зверя, как спички. Земля непрерывно дрожала, лишая устойчивой опоры..       Он слишком большой. Слишком быстрый.       Сэм бежал правее, длинные ноги выигрывали время. Он непроизвольно считал такт шагов за спиной. Старался вычислить траекторию, понять, есть ли хоть доля вероятности уйти зигзагом, спрятаться за валунами, использовать массу противника против него.       Гиганты плохо маневрируют. Не просто же так они вымерли.       Сэм обернулся — и зря. Исполинская тень уже накрывала их, челюсти жадно клацнули там, где они были мгновение назад.       — Петляйте! — крикнул он, сам не зная, услышат ли друзья его совет.       Ева, к своему удивлению, не отставала. Она бежала наравне с Винчестерами, скользя между стволами, пригибаясь под скоплениями лоз, удачно прошмыгивая в каждую щель. Ветки, как розги, бичевали открытые участки кожи, кровь струилась ажурными, элегантными ручейками, но она не нарушала темп, умудряясь мысленно корить себя за то, что прогуливала физкультуру в колледже.       Не по прямой — лавировать.       Она слышала свистящее дыхание смерти позади лучше, чем собственное. Слышала, как когти впиваются в почву, разрывая её в клочья. Сердце колотилось не в груди — в глотке.       Вперёд.       Вперёд.       Вперёд.       Дин споткнулся о корень, упустил скорость, чудом удержавшись от падения. Ладонь вспорола кора, но он даже не взглянул на рану.       Живая мясорубка щёлкнула совсем рядом.       — Быстрее! — гаркнул он, не желая признавать, что быстрее уже невозможно.       Кусты планомерно превращали ноги в отбивные, украшая их жгучими полосами. Лианы обвивали щиколотки, шеи, тянули назад. Лёгкие полыхали, и каждый новый глоток воздуха приносил больше грязи, чем кислорода.       Как ни прискорбно, несмотря на всё их горячее усердие, разница в скоростях стремительно сокращалась.       Ева зачем-то оглянулась: чешуйчатое рыло азартно протискивалось через листву, брызжа вонючей слюной. Расстояние — не больше десятка метров.       Он догоняет.       Джунгли вдруг поредели. Впереди мелькнул просвет. Открытое пространство — худшее, что могло случиться.       Тварь торжествующе взревела.       Им было всё равно, куда бежать. Главное — двигаться.       И вот, деревья расступились подобно картонным декорациям на колёсиках, отодвинутым ассистентами перед следующим эпизодом пьесы.       Земля исчезла. И никто не успел закричать.       Мир свернулся в трубочку и покатился, как пнутый мяч. Ничто не убереглось от травм: руки, ноги, лицо — всё ныло от новых и новых оплеух. Что-то гадко хрустнуло — то ли сухостой, то ли надежда на целые рёбра. Они кубарем неслись вниз, хватаясь за траву, за корни, друг за друга.       Перед глазами — зелёная каша. В носу — грязь. Во рту — комья земли. В голове — звенящий вакуум.       Хруст. Удар. Хруст. Камни вонзаются в колени. Острые сучья рвут одежду. И кожу.       Тишина.       Ева не сразу осознала, что лежит. Лежать.. так непривычно, что даже некомфортно.       Ощущение странное, будто её окунули в джем. Всё вязкое, мутное, звук — как из-под воды.       Девушка попробовала пошевелить пальцами — отклика нет. Вдохнула глубже, лёгкие отозвались щемящей болью, но наполнились.       Какой-то разговор на фоне. Или ветер? Она прищурилась. Зрение раскололось на пятна, коричневый, зелёный, синий. Кадр качался, как на камере без стабилизатора.       И вдруг прямо над ухом, без подготовки и мучительно громко:       — Ева, вставай, бегом!       Приказ шарахнул по взболтанному мозгу, словно пощёчина.       Сэм.       Неизвестно, заметил ли он её контузию, но его вопль расчесал наваристый туман. Реальность распогодилась. Звуки вернулись шквалом. Вайцнер перевалилась на бок, опираясь на локоть. Ладони содраны в мясо, от слякоти в дыхательных путях всё свербит.       А Сэм уже стоял, сжимая плечо, щёки в ссадинах, вместо волос — копна, но глаза ясные. Дин рядом, пошатывается, кровь текла по виску, окропляя дурацкий костюм зануды.       — Туда! — Сэм указал вперёд.       На миниатюрной поляне, сродни анекдотичной опушке, аккомодировалась одинокая, покосившаяся хижина. Бревенчатая, облезлая, как сарай, забытая годы назад. Над входом виднелась выцвевшая табличка: «Staff Only».       Ева моргнула несколько раз, утирая со лба испарину тыльной стороной кисти.       Служебное помещение?..       А где, простите, персонал?       Ответ пришёл из-за спины. Сверху, оттуда, откуда они съехали, раздался оскорблённый рёв — разъярённый, голодный.       Край обрыва осыпался. Силуэт громадной головы выписался на холсте бирюзового неба. Ящер не собирался сдаваться. Он уже прикинул курс.       — Двигаем! — махнул рукой старший Винчестер.       Подошвы ботинок стащили слой рыхлого дёрна, словно скальп с черепушки фиаско. Сердца, едва отстроившие каденцию, снова застучали с удвоенной частотой. С гребня утёса кувырком сползла горстка некрупных булыжников — неподъёмная туша начинала спуск.       До двери — рукой подать. По свободной от зарослей площади. И позади уже не только рёв — грохот прыжка.       Три шага.       Два.       Один.       Дин протаранил дверь, та жалобно крякнула, петли взвизгнули, створка распахнулась настежь безотказно. Сэм буквально швырнул Еву внутрь, в темноту, и влетел следом. Парни захлопнули за собой дверь и всем весом припали к ней, когда ту пихнуло снаружи. Юрский титан впечатался в лачугу. Стены тряхнуло, а потолок раскрошился щепками.       Окружение подёрнулось белёсой рябью, зашипело, дробясь на статические помехи. Хижина растворилась. Насмешливый «цок», будто кто-то за кулисами переключил тумблер.       Сигнал потерян.

***

За 3 дня до...       Ева устроилась в позе лотоса на диване в гостиной. В руках развернулась тяжёлая, старая книга с потёртым корешком и закладками из пожелтевших газетных вырезок. Вайцнер откопала её на окраине полки, между атласом тектонических трещин и справочником по древним культам. Наименование показалось ей многообещающим: «Крупнейшие природные катастрофы в истории человечества». Не для впечатлительных, само собой.       Девушка перелистнула страницу.       1815 год. Извержение вулкана Тамбора. Год без лета. Пепел, заслонивший небо. Голод, болезни, тысячи погибших.       1883 год. Кракатау. Звуковая волна обогнула планету четыре раза. Сотни прибрежных деревень смыты цунами.       «Четыре...» — она задумчиво склонила голову на бок.       Люди так любят считать. Скорость волны, магнитуду толчков, количество жертв. Измерить — значит, понять. А понять — значит, приручить. Но это ведь ложь. Природа не нуждается в их понимании.       Фотография: чёрно-белые руины индонезийских посёлков. Когда рушится здание, люди ищут виноватого. Когда полыхает весь город — они ищут Бога.       Им жизненно необходимо верить, что за деструкцией стоит намерение. Потому что намерение можно осудить. Пресечь или скорректировать.       Интересно, думали ли они о том, что иногда катаклизмы — это не наказание, а.. просто естественная динамика мира? Народ зовёт их трагедиями. Но для самой стихии это всего лишь процесс.       На снимке ниже — обугленные остовы деревьев после извержения.       Давление магматических очагов копится годами. Пласты сдвигаются медленно. Глубоко внутри всё уже давно решено. Несчастье начинается задолго до того, как люди его замечают. Под тонкой коркой безмятежности неторопливо, но с роковой предопределённостью теплится крах.       Люди строят. Природа ломает. Люди строят снова.       Упрямые создания.       Ева процитировала про себя строчку о «необратимых изменениях климата» и внезапно замерла. Идеи упорядочивались слишком чётко, холодно и гармонично.       Она резко захлопнула книгу и тихо фыркнула, будто поймала себя на чём-то постыдном.       — С ума сойти... — пробормотала она, потирая переносицу. — Размышляю совсем как он.       Она мотнула головой в ноющем желании стряхнуть с себя чужую инфлексию. Чужую логику, в которой судьба — стратегия, инструмент. Ей не понравилось, с какой лёгкостью эти закономерности складывались в стройную, красивую систему.       Выдох. Заставить себя вновь открыть том, уже с целью исследовать, а не соглашаться. Между осознанием силы и наслаждением ею.. должна быть какая-то разница.       На кухне, за шатающимся столом, который теперь держался исключительно на упорстве и десятке гвоздей, ключом било охотничье занудство. И без того сонная атмосфера пропиталась терпким кофе без молока и подгоревшими тостами, которые давно съели, но запах не выветривался, вопреки сквозняку. Ленивый, жёлтый свет лампы подчёркивал царапины на обоях и круглые отпечатки от кружек на столешнице.       Спина Сэма была практически педантично ровной. Локти на столе, перед ним — ноутбук, рядом — многотиражки и листовки, аккуратно структурированные по датам выпуска. Его угловатое лицо казалось неласковым, и ответственной за это была сосредоточенность. Глаза инициативно сновали от абзаца к абзацу, иногда он машинально прикусывал внутреннюю сторону щеки, силясь выудить рациональное зерно из потока чепухи.       Дин напротив него распоряжался пространством иначе. Он не сидел — он расселся. Стул под ним опасно покачивался, одна нога носком регулировала баланс, другая упёрлась в перекладину стола. Кофе давно остыл, он морщился и всё равно периодически делал глотки — просто чтобы не выглядеть совсем уж беспечно.       Мордашка старшего Винчестера транслировала то особенное выражение, которое вырисовывалось всякий раз, когда работа вставала на паузу, — скука, приправленная нетерпением. Он жадно и пламенно любил выходные, но с каждым днём пребывать в бездействии становилось всё утомительнее.       Он то и дело одаривал брата разведывательскими взглядами, как тот, кто уже сфабриковал повод испортить тишину, но подстерегал эталонный момент. Холодильник, что монотонно гудел цокающим басом, заслуживал презрение зеленоглазого охотника с перерывами на снисходительность и даже призраки надежды, словно тот мог внезапно отворить портал в более интересный эпизод.       Сэм же, наоборот, чувствовал себя в статусе часового почти комфортно. Для него интервалы между приключениями — не пытка, а важный элемент общего порядка их нелёгкого ремесла, шанс систематизировать мысли и восстановить физические силы. Он не ёрзал, не вздыхал показательно, только шуршал бумажками да стучал по клавишам, бегло похлёбывая крепкий чёрный чай.       Братьев опутала нить молчания, но не натянутая, а обыденная, не сковывающая и не выдавливающая пустой трёп. Не более чем два охотника на тайм-ауте, покамест переоборудованные в зубрил объявлений и дайджестов.       Или так это ощущалось только Сэмом.       Дин зажевал губу. Охотник без цели — как двигатель на холостых.       — Мы что, на пенсии? — Стул глухо топнул об пол всеми четырьмя ножками. — Сидим, ждём знамений. Может, ещё вязать начнём? — Голос пронизывало преувеличенное мытарство, наполовину искреннее, наполовину адаптированное на извлечение внимания.       Сэм не оторвался от экрана. Лишь тень под скулой едва заметно шевельнулась.       — Ты не умеешь вязать.       Дин медленно повернул к нему мину, недвойственно сообщающую во всеуслышание глубоко уязвлённое достоинство.       — Это не мешает мне страдать.       Он загадочно развёл руками, будто уже представлял себя в кресле-качалке у окна с клубком пряжи, тоскливо созерцающего закат.       Газеты мягко заворковали под деликатными касаниями долгогривого парня.       — Бобби прав. Пока мы караулим «приветы» от Люцифера, можно заняться и чем-то попроще. Тут в Оклахоме кто-то жалуется на демона в стиральной машине, — деловито произнёс он.       Для Сэма это и вправду был хороший вариант. Маленькое дельце, конкретная задача, понятный алгоритм.       Дин уставился на брата так, словно тот предложил ему добровольно сортировать чужие носки. Но даже стиральный демон отзывался в душе перспективой приятнее, нежели просиживать штаны, глядя в стенку.       — О, наконец-то враг по степени жути соответствует моему настроению, — пробормотал он и, не спрашивая разрешения, подтянул к себе ноутбук Сэма. — Дай сюда.       Сэм инстинктивно придержал край крышки.       — Дин..       В этой короткой острастке было всё: «не трогай», «я работаю» и «ты всё равно сделаешь по-своему».       — Я просто посмотрю.       Он уже смотрел. Курсор проскакал по экрану, кликнул по вкладке — и Дин вдруг замер. Брови поползли вверх, губы скривились.       — Издеваетесь..?       Кричащий, слишком броский для общей серости новостного сайта баннер застал Винчестера врасплох, распростёршись на добрую треть дисплея: чёрный фон, испещрённый синими электрическими вспышками, будто молния затвердела в момент удара, а на переднем плане — разинутая в рёве пасть тираннозавра, с блестящими, выбеленными зубами, с крошечными каплями цифрового дождя на чешуйчатой морде, которые, по всей видимости, были призваны создавать эффект погружения. Огромные, отполированные когти выходили за границы постера — имитация присутствия, дешёвая, но старательная.       — Что там у тебя? — нехотя осведомился Сэм, уловив перемену в интонации брата.       — Не поверишь. — Дин многозначительно хмыкнул, точно собрался зачитать диагноз. — «Парк Юрского периода». Полный марафон, режиссёрская версия. 3D, 4D, чёрт знает, сколько D, — последнюю «D» он выплюнул нарочито привередливо, скептически поморщившись. Но взор — зараза — ещё раз скользнул по логотипу, по массивной туше ящера, по заманчиво пульсирующей кнопке «Купить билет».       Сэм нахмурился, но ироничная улыбочка всё же подёрнула точёный подбородок.       — Шутишь? Ты же фанат.       Дин громко фыркнул, решительно, даже излишне резко клацнул мышкой по крестику, очищая экран от всплывшей рекламы, и с неприкрытым облегчением агента, разоблачившего мировой заговор, откинулся на спинку стула.       — Был. Пока не понял, что это мемуары о человеческой тупости. «О, давайте клонируем хищников размером с автобус! Что может пойти не так?» — Расстоянием между разведёнными в стороны ладонями он проиллюстрировал воображаемый автобус, а затем хлопнул с намёком на очевидность ответа.       Сэм, лишившийся рабочего уклона, тихо, с легко декламируемой теплотой, посмеялся над энтузиазмом, который вдруг пробудился в ещё минуту назад едва не поросшем плесенью осенней хандры Дине.       — Пфф. Почти всё. Но это всего лишь кино.       Дин покачал головой, сверля монитор уже не с раздражением, а с тем уникальным для него азартом, что являлся, когда спор приобретал принципиальный характер.       — Это предупреждение.       — Да? О чём же? — Сэм уже не прятал потехи.       — О том, что вымершее должно оставаться вымершим. А кучка псевдоэкспертов с комплексом Бога пускай и дальше практикуется на ГМО, — заключил Дин с акцентированной серьёзностью и окончательно сместил вектор интереса на новости, закрывая тему. И только настоящий спец по этому скряге смог бы зафиксировать микродвижение гордого кивка самому себе.       Сэм молча наблюдал за ним ещё немного с той смесью скепсиса и нежной усталости, которую обычно провоцировали диновы «глобальные выводы», однако довольно оперативно подхватил прежний темп. Кончик карандаша вновь методично зашнырял по столбцам текста, мозг вернулся в режим скоростного анализа, сепарируя бред от зацепок, когда очередной, на первых порах, репортаж не послужил стоп-краном. Чем он привлёк такого искушённого рецензента, как Сэм? Диссонанс. Фальшивая нота среди однообразия мелодий.       — Погоди.. — выдохнул он, не отлипая от публикации.       Для Дина это «погоди» прозвучало слаще любой фанфары. Он мгновенно воспрял, как мангуст, засёкший движение в высокой траве.       — Ну давай, удиви меня, Ватсон. — Демонстрируемый мотив — праздное ехидство, но корпус уже склонился вперёд. Скука, до этого густо размазанная по кухне, словно масляный крем по пирожному, разжижилась заветной интригой.       Сэм несколько раз проштудировал страницу, повторно ознакомился с подзаголовком, словно опасался, что чутьё его подвело.       — Секунду.. Вот. — Он на миг отстал от текста, мельком убедился, что брат его слушает. — Владелец строительной фирмы погиб во время презентации нового ЖК. По словам очевидцев, прямо в разгар его речи с потолка сорвалась художественная модель земного шара. Мужчина скончался на месте. Свидетели утверждают, что перед падением макет принялся вращаться неестественно быстро, а из динамиков раздался злорадный смех: «Планета не резиновая».       Финальная фраза прозвенела фальцетным «ми». Даже холодильник заткнулся, предвкушая стоящий кейс.       — Координаты? — Дин нежданно-негаданно перестал быть похожим на Дина. Ни шутки, ни комментария — хотя те напрашивались — только профессиональная сопричастность. Глобус-убийца с голосовым сопровождением — это, пожалуй, самое креативное, что он видел после проклятой куклы-каратистки.       Сэм уже вовсю одолевал разворот с региональными сводками.       — Огайо, Веллингтон.       Дин тут же забарабанил по клавишам, как офисный клерк, который вдруг осознал, что дедлайн был ещё вчера.       — Нашёл. — Он навис над ноутбуком, прищурившись. — Неспокойно там нынче, да?       Сэм перевернул лист, и у внешних уголков ореховых очей сформировались «гусиные лапки» — не от веселья. Он вычислил закономерность.       — Ты о «покайся, неверный»? — усмехнулся он, анатомируя ту же статью, что Дин уже скроллил в виртуальном варианте, только в печатном, шуршащем, более осязаемом состоянии. Бумага в его руках рекомендовалась надёжнее, чем непостоянные вкладки на дисплее, но содержание было ничуть не менее гротескным.       — Именно. — Дин подмигнул брату с тем специфическим удовольствием, коему подвержён заядлый садист, радующийся чужому позору как развлекательной колонке. — Мужчина, известный в городе как примерный семьянин, был обнаружен связанным… капроновыми чулками. По докладу полиции, в доме играл марш Мендельсона, а на стене губной помадой была выведена надпись: «Покайся, неверный».       Кухня будто сделалась теснее от количества морализаторского абсурда, просочившегося в неё вместе с новостями.       Сэм пятернёй прочесал шевелюру, но оставался сконцентрированным.       — Позже выяснилось, что у него было три параллельных романа на стороне.       Старший Винчестер присвистнул без доли сочувствия. Он проворно, настырно прокрутил колёсико.       — Ха, а вот ещё «беспрецедентный случай»: местный предприниматель почил при странных обстоятельствах. Сотрудники говорят, что мужчина в приступе беспамятства пытался съесть вывеску его же компании с лозунгом «Честность — лучшая политика».       Сэм с натугой опустил газету на стол, тактично, будто та могла обидеться на неуважение.       Не слишком ли символично для классического полтергейста? Проклятие с социальной подоплёкой? Все случаи — наказание, подогнанное под грех. Измена, ложь. Экспансия застройки. Музыка, яркий реквизит.       Веллингтон — маленький город с большими нравственными проблемами. Или с палачом, чьё чувство справедливости гораздо изобретательнее, чем у стирального демона. За 2 дня до...       После того, как ориентир был единогласно определён — тихий, по первому впечатлению, ничем не примечательный городок в штате Огайо — сборы начались без лишних дискуссий. И почему в самых заурядных пунктах на карте чаще других учреждаются эпицентры? Будто истории нравится вершиться там, где громче эхо.       Дин натирал лобовое «Импалы» так добросовестно, как если бы это была единственная вещь в его жизни, которую он способен был привести в идеальный порядок, и выжимал из этой возможности всё до последней пылинки. Сэм аудировал багажник: соль, святая вода, серебро — по старой схеме.       — Ну и? — бросил Дин, швырнув мокрую тряпку в сторону бочек с мусором. — Кто первый скажет, что это напоминает сценарий из подростковых ужастиков?       — Я молчу. — Сэм стоял, облокотившись о крышку багажника, в который раз пролистывая распечатки и отрешённо моргая. — Просто.. почерк знакомый.       — Почерк? Это убийства, Сэм, а не любовное письмо.       Сэм не ответил.       В этот момент на пороге замаячила искра живого тепла среди безликой промозглости осени — волосы Евы, подобно золотому шёлку, струились за ней, разрывая серость бытия. Компактная дорожная сумка небрежно перекинута через плечо. Высокий ворот тёмной водолазки, лаконично обрамляющей грудь и талию, защищал тонкую шею от пронизывающего ветра. Откровенно скучающий вид, будто её выволокли не на охоту за тварью, а на воскресный визит к дальней родственнице со штруделем и расспросами о женихах, ничуть не портил симпатичное личико — наоборот, наделял его только большей энигматичностью и элегичным изяществом.       Она остановилась в паре шагов от машины и обдала братьев холодной требовательностью.       — Мне точно обязательно ехать? — вздохнула она без энтузиазма, всматриваясь в задёрнутое кучевыми тучами небо.       Дин не взглянул на неё, увлечённый инспекцией колёс «детки», словно дотошный отец, собирающий ребёнка в первый класс: всё должно быть идеально, даже если этого никто не оценит.       — Кас сказал, — старший Винчестер, умостившись на корточки у переднего колеса, приложил к одному из ниппелей большой палец, чтобы удостовериться, что нет утечки, — что тебе «не следует избегать внешних стимулов». Эмоции, бла-бла, контроль через принятие, ангельская методичка, третье издание.       Вайцнер абсолютно нагло водрузила свою торбу прямо на чуть ранее вылизанный до скрипа капот. Дин тотчас вскочил, убедился в том, что его труды тут нужны только ему и грустно покосился на уже выброшенную им тряпку.       — То есть, это ради моего эмоционального развития? — Девушка приподняла одну бровь.       — Ну да, — кивнул Дин, глотая возмущения, схватил баул за лямки, освобождая «детку» от неслыханной неучтивости, и безотлагательно закинул его на заднее сиденье. — У нас же тут теперь кружок личностного роста, ты не заметила?       Холодная критика в дымчато-голубых тонах её взора возымела прямо-таки королевский манер.       — Прелесть.       Дин парировал яд ядом — в этом у Евы не было ни грамма сомнений. Его повадки заучивались элементарно, как поведение заводной игрушки — один и тот же маршрут, одни и те же движения, никаких сюрпризов. Если его задеть — укусит в ответ, если надавить на гордость — отшутится, если подлезть опасно близко к сердцу — забьётся под сарказм, как улитка в раковину при малейшем прикосновении. Его язвительность была предсказуемой в своей нехитрой арифметике. Атакуешь прямо — лови жёсткую насмешку. Вздумаешь приказывать — получай демонстративное пренебрежение на блюдичке.       Так и сейчас, она планировала услышать что-то резкое, низводящее, возможно, злое. Но — надо же! — ошиблась.       Парень торжественно выпрямился и отвесил вдруг по-светски элегантный полупоклон, после чего заворковал безупречно вежливо:       — Ваша Милость, сегодня у нас в программе непринуждённая прогулка по провинции. Немного мистики, немного расчленёнки. Всё, как вы любите.       Её прицел был снесён наповал. Наверное, впервые за всё время она не смогла предугадать его отклик — и это мимолётное чувство спонтанности обнаружилось слегка тревожным и.. на удивление, даже приятным.       Подбородок дрогнул, лёд в глазах на миг растаял.       Он правда подыграл?..       Но запинка длилась ровно столько, сколько понадобилось ей, чтобы заледенеть вновь.       — Надеюсь, в репертуар включены крики ужаса и брызги крови. — Сарказм, густой и при этом инертный, ни обороны, ни истерики. Только перчинка.       — Садись давай, принцесса. — Дин стукнул ладонью по крыше авто, из огрубевшего голоса испарился весь артистизм. — Уж прости, дверь перед тобой держать не буду.       О, а вот и он — душный, вечно недовольный брюзга Винчестер. А то Ева уже испугалась, что навыки профайлинга её подвели, и придётся заново учить его замашки.       Заднее сиденье «Импалы» встретило её очаровательным ароматом кожи чехлов, которые Дин полирует чаще, чем бреется, бензина со шлейфом машинного масла и чего-то неповторимо винчестеровского — пролитый бурбон, крошки от сэндвичей, лавандовый.. шампунь? Странно, но здесь мир становился чуточку лояльнее: спереди — двое крепких мужчин, которые принимают решения; за бортом — трасса, у которой есть точный курс. А тот, кто по счастливым обстоятельствам оказался позади, мог позволить себе расслабиться и просто ехать.       Сэм, плюхнувшись на место штурмана, обернулся к девушке с почти житейским любопытством.       — Ты когда-нибудь бывала в Огайо?       «Нет, но мы ведь туда не на экскурсию едем,» — вознамерилась было она съехидничать, но мысли отчего-то умчались совсем в другом направлении.       Огайо.       В памяти замельтешило вчерашнее — книга о природных катастрофах, которую она прочла от безделья. Землетрясения, вулканы, смерчи, лавины — стихия, что подчиняется собственным правилам. Эксцентричная, бесстрастная логика с философским уклоном, ссылающаяся на суждения Войны с его концепцией закономерности разрушений.       — Огайо.. — протянула Ева отрешённо. — Там цунами не бывает.       Природа всегда соблюдает географию. Концы света — вряд ли.       Сэм нахмурился в недоумении.       — Что?..       Дин громко хохотнул, хлопнув водительской дверцей.       — С нашим-то везением? Я бы не зарекался.       Старший Винчестер повернул ключ в замке зажигания, двигатель железного коня бодро заурчал, корпус мягко завибрировал.       Прежде чем тронуться, Дин нашёл Еву в зеркале заднего вида.       — Только давай в этот раз без огненных торнадо. У меня новая футболка.       Девушка развязно пожала плечами, усаживаясь поудобнее.       — Ничего не обещаю.       — Вот об этом я и говорю, — назидательно обозначил Дин. — Просто не лезь, куда не просят, чтобы нам не пришлось носиться за тобой по всему городу, и всё будет нормально.       Он напутствовал почти непроизвольно, в форме шутки. По привычке — так, как твердил Сэму всю жизнь.       Ева же истолковала это иначе. Упрёк за то, что произошло в Прейри?.. По его мнению, она нарочно отлучилась от группы и сознательно отыскала в руинах Всадника? Да как он?..       В салоне стало тихо, как в склепе.       На лице девушки не дрогнул ни один мускул, когда её слова упали на честь охотника осколками заиндевевшей глыбы, острыми, как шипы, лишёнными всякой страсти:       — Как жаль, что ты поклялся защищать меня ценой жизни, да?       Пальцы стиснули руль до ущемлённого писка оплётки. Он жаждал увильнуть, отразить упрёк — грубо, цинично, как умел. Однако, не посмел.       Клятва вообще жуткая штука. Она звучит доблестно в момент произнесения и превращается в казнь, когда наступает время исполнять.       Сэм метался от Евы к брату, чувствуя, как между ними что-то меняется, но никак не мог понять, что конкретно и почему. В какой момент язвенный бартер почерпнул мотивы напоминания об ответственности?       — Пристегнись, — процедил Дин, рванув рычаг трансмиссии на попятную, и машина бойко тронулась.       Вообще-то оставить её в доме было бы проще, чем возиться с её нестабильными настроениями. Но Кастиил ведь фигни не скажет.       «Эмоции — не побочный эффект её силы. Они — проводник. Пока она изолируется, её способности остаются бесформенными».       Дин тогда отнёсся к этому недоверчиво. Таскать девчонку, которая и пистолет-то еле держит, на охоту — себе дороже. А Сэм задумался. Жизнь редко наказывает сразу. Она открывает перспективу подковаться, а после экзаменует пройденный материал.       «Сила не повинуется давлению. Она реагирует на состояние. Страх, гнев, смятение... Если Ева наловчится выявлять их в зародыше и не отталкивать, а солидаризироваться — она сможет дирижировать энергией, и та прекратит вспыхивать хаотично».       Разумеется, для Евы, как, наверное, для любого нормального человека, легче всего было закрыться. Делать вид, что ничего не задевает: ни их подозрения, ни собственная боль, ни вселенская дискриминация дьявольских дочерей.       Но если Кастиил прав, значит, каждое раздражение, тревога или даже эта фальшивая, апатичная надменность — не слабость, а тренировка. И охота, в его аргументе, не столько риск, сколько.. полигон.       Дин, конечно, ничего подобного вслух не признал. Но в его голове всё было куда приземлённее ангельских теорий.       Стоило выпустить девчонку из области видимости хотя бы на пару минут, как обязательно творилась какая-нибудь напасть. То ураган врубит прямо в доме, то травит народ толпами, то уличные бои со Всадником Апокалипсиса учинит, а порой и вовсе потом смотрит так, будто не уверена, кто именно сейчас внутри её кожи. Отличный набор симптомов для «пускай посидит здесь одна».       Так что да — если выбирать между «эмоциональной лабораторией с угрозой взрыва» и «эмоциональной лабораторией с угрозой взрыва под присмотром», он предпочёл второй вариант. Хотя, если уж по совести, Дин прекрасно понимал: коли дьявольская сущность вздумает опять активировать режим Халка «ломать-крушить», ни он, ни Сэм помех не окажут. Они видели, как это было. И едва ли это можно было осадить дробовиком и латынью.       Плюсом ко всему, бросать её один на один с Бобби, или, скорее, бросать Бобби один на один с ней — варварская подстава по отношению к старику, который и убежать-то не сможет!       Лучше пусть «бомбочка» едет с ними. Под каким-никаким контролем, под наблюдением, под рукой.       Младший Винчестер, как ему и свойственно, опирался не на контроль, а на последствия. На то, к чему в прошлый раз привели эти самые внешние стимулы. Если эмоции для неё — не препятствие, а топливо, то ей нужен тот, кто не даст этому топливу воспламениться до катастрофы от страха или от чего-то ещё.       Сэм не считал Еву слабой, но знал, что в одиночестве человеку проще убедить себя в собственной чудовищности. А Еве и без того слишком часто намекали на то, кем она якобы является, будь то люди или события.       С ними в машине и на охоте она быстрее усвоит то, как работают охотники, какие повинности на себя возлагают, как отличают того, кого спасать, от того, кого карать. Это ведь тоже стимул. Только другого рода.       А ещё.. ему было спокойнее, когда она рядом.       Порядок — уморительная вещица. Все его хотят, пока не узнают, в какую копеечку он обойдётся. А он, негодяй, хочет жертву. И иногда жертва — это согласие.       Траектория падения давно вычислена, две звезды должны столкнуться, чтобы вспышка выжгла тьму быстро и безболезненно, аккуратно, эстетично, чёрт возьми. Авария, разыгранная по нотам. Смерть по расписанию, о, небо обожает расписания. Предварительная бронь, распределение ролей и, конечно же, грандиозный финал.       И вот, сосуды наконец выточены, столетия ожидания, годы уламываний. Немного манипуляций, немного ангельской дипломатии — и мир уже готов к контролируемому безумию. Сгорит лес? Да, но не континент. Красота. Древняя сила схлестнётся в отведённых формах. Форма ограничит хаос, ведь хаос без формы пожрал бы всё.       И тут — на тебе, сюрприз. Лишняя переменная, не предсказанная, не учтённая в скелете уравнения. Монолитная кровь вдруг разделилась и дала побег, который ещё и ожил. Причём нехило так ожил — в полноценную ветвь, с шипами, с характером, с амбициями. Никто не любит сюрпризы, когда дело касается конца света. Особенно сюрпризы, которые не просто путаются под ногами у сосудов, но и пускают корни под самим фундаментом мироздания. Архитекторы в бешенстве!       Две крепости, прежде почти осаждённые, теперь намертво заперты изнутри. Врата охраняет не страж, не солдат, не пророк — шанс. И из-за этого шанса переговоры бессмысленны. Какой дурак уступит ключи, когда рядом стоит милая, молоденькая альтернатива?       Ха-ха. Стоило заявиться новой крови — и два почти завершённых контракта оказались с примечаниями мелким шрифтом. Небо не в панике, оно взвешивает ошибку, тормозящую сценарий, которая ещё и смеет чувствовать. А архангелы учатся сомневаться. И это существа, которым, кстати, миллиарды лет!       Впрочем, всегда есть эквивалентные решения. Если переменная неудобна в уравнении, её можно вынести за скобки. Обособить. Посадить под замок в роскошную, бесконечную формулу с множеством дверей и без единого выхода. Ведь параметр, который может прийти к выводу, что выбирать одну из предложенных сторон слишком скучно — это уже не параметр. Это сбой системы. с б о й с и с т е м ы.       Слова тонкой реверберацией развеиваются в темноте. Темнота плотнеет, уже не бездонная — тесная. Пахнет пылью и металлом с лёгкой пульсацией, будто сам сон гудит. в ы н е с т и з а с к о б к и. о б о с о б и т ь. п о с а д и т ь п о д з а м о к в б е с к о н е ч н у ю ф о р м у л у с м н о ж е с т в о м д в е р е й. д в е р е й.       Щелчок.       Нет, не щелчок. Сухой треск остывающего мотора.       Пространство качается.       Мрак больше не космический — у него есть потолок. Обитый тканью.       Ровное дыхание. Два разных ритма. Не синхронных, но близких к этому. а в а р и я р а з ы г р а н н а я п о н о т а м. с м е р т ь п о р а с п и с а н и ю. г р а н д и о з н ы й ф и н а л. ф и н а л.       Кожа, бензин, ночь.       Трение шин об асфальт — не рядом, поодаль. Свет фар прокатился по внешней стороне век красной полосой. Свет.. или брешь в Божественной фабуле? Кто рискнёт заглянуть в клетку к голодной пантере? с о с у д ы.       Мерные вдохи спереди сбились переворотом на другой бок. Сталь тихо лязгнула. ф о р м а о г р а н и ч и т х а о с.       Что-то не так?..       Мысль не выстраивается, словно не хватает букв. Всё вроде на месте. «Импала». Ночь. Винчестеры. Заднее сиденье. Сумка в роли подушки. Куртка над головой.       Что изменилось? Неясно. Но так ощутимо, что даже больно. Один элемент.. или уже несколько. Процесс. Осторожный, пока никто не смотрит.       Модификация не в воздухе. Дорога и братья тоже не при чём. Глубже.       Какой-то скрытый знак появился. Маленький, но ломающий весь результат.       Конь сделал свой ход и преградил путь ладье. Доска та же самая. А партия уже другая.       Она открыла глаза.       Крыша «детки» нависла успокаивающе низко, будто пыталась обнять, размытая, но знакомая. На лобовом стекле — кольцевые блики от уличного фонаря. Сэм спал, уткнувшись виском в окно. Дин — откинувшись назад, одна рука под затылком, вторая — на руле. И во сне ему нет отдыха.       Всё так, как было.       Тогда почему мир только что словно бережно сдвинули на сантиметр и вернули обратно. Не весь.       Ева не шевелилась еще какое-то время, как если бы опрометчивые жесты могли спугнуть объяснение.       Тишина. Дин и Сэм. Обочина пустой трассы. Никаких прорех в реальности. Никакого загробного шёпота. Никаких «формул».       Сон. Да?       Мозг так любит символизм, особенно когда последние недели проходят в компании апокалиптических прений двух охотников на сверхъестественное и ангела с небес. Подсознание, как пылесос, втягивает мусор дня и исторгает ночной театр белиберды. Никакой магии.       Рационально, логично, убедительно.       Девушка приподнялась на локте, взор упал на приборную панель. Цифры часов лучились тускло-зелёным.       02:17... 02:71... 02:18.       Вайцнер потёрла переносицу. Зрение балуется. Электроника в старой машине тоже не совершенна.       Она полежала, вслушиваясь в безмолвие салона, будто проверяла на целостность факт своего присутствия здесь и сейчас. Всё было слишком нормально, и это почему-то раздражало.       Девушка, стараясь не пошатнуть авто, выскользнула наружу. Прохлада встретила её без предупреждений — чистая, свободная, не условная. Дверь за ней закрылась мягко, нежно, и с минуту Ева просто стояла, созерцая тёмный силуэт «Импалы», доказывая самой себе, что та существует.       Она обошла машину, проведя пальцами по свежему, влажному металлу, и, не раздумывая, запрыгнула на багажник, приютившись так, чтобы ступни упирались в хромированный бампер. Поза представилась откровенно кощунственной — почти слышно, как где-то в параллельной действительности Дин просыпается, видит это и заливается тирадой об «издевательстве над классикой», о «женщина, ты вообще понимаешь, куда уселась?» и о том, что за такое поведение в приличном обществе лишают права приближаться к автомобилю на пушечный выстрел.       От этих размышлений уголок её губ дрогнул.       Он спит. Оба спят. Мир, по крайней мере, в этом радиусе, ещё держится на человеческом упрямстве и усталости.       А вот дьявольская ипостась внутри неё, похоже, не спит никогда. У неё нет терминов «ночь» и «утомление», она не выматывалась, не нуждалась в еде и воде, не требовала стандартизации. И если человеческая часть Евы могла внушить себе, что вся эта бессмыслица про «скобки» и «сюрпризы» — всего лишь итог хронического стресса, то та, другая, что расползлась тёплым слоем скверны под кожей, часть девушки чувствовала иначе.       Она чуяла отклонение. А дедукция в уме звенела всё глуше.       Сначала это было не заметнее самой крошечной звёздочки на небосводе — не шум даже, а уплотнение вещества, словно черепную коробку нашпиговали творожным суфле. Ева напряглась, готовая к аморфному давлению глинистой, сверхвязкой мощи, нестерпимой боли и стихийным скачкам энергии.       Но вместо этого в недрах личности субстанция будто просто.. расправила плечи.       Не позволю.       Чётко и членораздельно. Не расплывчатый гвалт, который понимался только интуитивно, а полновесная мысль. Не её мысль.       Ева передёрнулась. Такая острота речи оказалась более пугающей, чем шорохи, стоны и монструозный рокот.       — ...Ого, — робко шепнула Ева. — До этого ты так.. внятно не говорила.       Ощущение нетерпеливого копошения сменилось штилем на глади океана психики. Ипостась не смутилась.       Ты не слушала.       Голос — во всяком случае, это было похоже на голос — раздавался в голове с акустическим откликом, как эхо в пещере, твёрдый, сухой, без интонаций, свойственных людям. Не обнаруживалось ни агрессии, ни натиска, лишь первородная сосредоточенность черноты.       — Это.. — в памяти мгновенно зарделись чужие фразы, пригрезившиеся раз и не отпускающие до сих пор, — это не сон был, да?       В сей миг за её спиной, как назло, щёлкнул механизм двери. Плечи девы встрепенулись, и хрупкая связь с силой резко оборвалась тончайшей нитью, не сдюжившей нагрузки. Внутри уцелел лишь монотонный гнёт — немой и гулкий. То была не угроза, а предупреждение, ярко обозначившее порог, за которым деяния необратимы и брошен жребий.       Негодование засвербило в груди. Ну вот. Почему именно сейчас? Не вовремя.       Шаги по гравию обочины захрустели приглушённо — чуть ватные после сна, обделённые и ленивой дерзостью, и нарочитым шумом, что обычно сопровождают мужскую ассертивность. Дин шествовал так, будто сам воздух обязан был расступаться перед ним, — порывисто, с характерным перекатом, что изобличало в нём наглеца. Сэм же ступал тяжело, но гладко, почти крадучись, словно не желал никого беспокоить, но каждый шаг исполнялся железной стойкостью, так как останавливаться он не намеревался.       Дин окликнул бы сразу. Сэм — сперва оценит расположение духа по одним лишь атмосферным колебаниям, само пространство вокруг себя преобразуя во внимательность.       «Уже по шагам узнаю? Прекрасно. Диагноз: прогрессирующая вовлечённость. Или стокгольмский синдром. Я ещё имена ангелов путаю, зато Винчестеров различаю по походке,» — отметила Ева с горьковатой усмешкой.       — Всё хорошо? Почему ты ушла?       Сэм вплыл в её поле зрения, и лунный луч, как опытный живописец, поймал в профиль его лицо: тёмные ресницы, откидывающие ажурные тени, прямая линия носа, взъерошенные волосы, постепенно овладевающий проницательностью взгляд.       Девушка физически испытала, как хрипотца его голоса, гибкая и обволакивающая, растапливает льдинки досады. Шипы, которые она уже невольно навострила, снаряжаясь уколоть того, кто посмел нарушить её уединение, вдруг показались нелепыми и неуместными, точно тернии репейника рядом с могучим дубом.       Его рослая фигура замерла в полутора метрах от Евы, не вторгаясь, но и не сторонясь, маркируя некую негласную границу. Ночь, чародейка суровых конверсий, рисовала на ней несуществующие углы, ожесточая черты, однако ту участливость, что обнажалась в его позе и взоре, было не так-то легко отравить недоверием.       Сэм прислонился бедром к заднему крылу, скрестив руки на груди, и терпеливо дожидался, пока Ева легализует его заботу. Или оттолкнёт.       — Просто душно стало. И.. сон странный.       — Кошмар?       — Не совсем.       Сэм кивнул — без нажима, без назойливого «расскажешь?». От него не укрылось то, как инстинктивно сгорбилась её спина, словно под невидимой ношей, как пальцы сильнее впились в край металлической крышки. Этого было достаточно.       Ему были знакомы эти телодвижения: так Ева возводила вокруг себя стену, едва чужое любопытство касалось чего-то сокровенного. Прежде Сэм, может быть, попытался бы осторожно вскарабкаться на эту преграду — не агрессией, но радением, стремясь размотать клубок её волнений. Но не сейчас.       Он понял, что эта стратегия заведомо проигрышная, поэтому просто поселился рядом без цели во что бы то ни стало заслужить благосклонность, не пускаясь спасать там, где отвергали спасение. Не требовал того, что должно быть отдано добровольно.       Сэм выразительно посмотрел на то, как вольготно она обосновалась на грузовом отсеке.       — Знаешь, если Дин проснётся и увидит это, он решит, что Апокалипсис уже наступил.       Металл скрипнул, поддаваясь весу, когда Сэм сел рядом. Парень расположился свободно, не задевая её — но довольно близко, чтобы тепло его тела ощущалось сквозь ткани одежды.       — Переживёт. К тому же, теперь ты соучастник.       Водевильный изгиб губ — не улыбка, но ярлык взрослой, усталой усмешки, выточенной годами. Той, что читалась всякий раз, когда он натыкался на что-то, что другим диктовалось трудностью, а ему — лишь очередным тестом среди многих. Такое «преступление» — смех для мудрой души.       — Я возьму на себя эту ответственность.       Еве внезапно захотелось отвернуться. И вместе с этим.. улыбнуться.       Они молчали, и тишина эта не мучила, а облегала, даруя редкий час расслабления. Ночной ветерок, напоённый запахом дорожной пыли, порхал вокруг едва уловимой печалью, ассоциируясь с путём, что зевал позади, и с шоссе, протянувшимся далеко вперёд.       Так спокойно. Не безопасно — Ева хорошо дифференцировала эти качества. Безопасность — это уверенность в завтрашнем дне. Спокойствие же не обещало стабильности, но смягчало жизнь без неё.       Парень сидел удобно, но не вяло — в его осанке выражалась профессиональная собранность, для которой привычны долгие дни ожидания и быстрые меры после. Длинные пальцы слегка барабанили по металлу, отстукивая ритм, известный ему одному, и в этом нехитром действии его руки притягивали: сильные, с рельефными венами вдоль предплечий, с мощными кистями и широкими запястьями, они будто могли смять сталь или коснуться кожи с невесомой нежностью. И пусть взгляд его направлен вдаль, Ева чувствовала — он ни на мгновение не теряет её из виду. Этот Сэм Винчестер, что сидел рядом сейчас, под лунным прожектором, меньше кого бы то ни было походил на человека, который когда-либо получал удовольствие от того, что причиняет боль.       И именно потому, в этом забвенном безмолвии, свободном от фонового шума — напряжения, предвкушения удара, нужды держать щиты поднятыми — один старый вопрос, давно погребённый в пучине превратностей, поднялся на поверхность, словно пузырьки воздуха со дна чёрного озера.       — Кстати, Сэм.. — Девушка помедлила, точно подгоняя мысль под новый образ собеседника. — Объясни мне вот что. Если вы с братом были в курсе о том, что никакие охотничьи методы не способны нанести мне вред, зачем тогда там, в подвале, вы поливали меня святой водой и швырялись солью?       Сэм рвано выдохнул через нос. Наверное, он надеялся, она никогда не спросит.       — Потому что когда мы ошибаемся, кто-то умирает, — произнёс он негромко. Ева поразилась прямоте, с коей он изрёк столь тягостную истину, ведь та давно перестала быть лишь теорией. — Нам нужно было убедиться, что ты — не «подсадная утка», не ещё одна уловка, подкинутая нам Кроули.       Призрачный звёздный свет плёнкой объял его лицо, цепляясь кистью портретиста за контрастную линию скул, и окаймил графичными мазками веки, наделяя взгляд строгостью. Тени нырнули глубже в складки у висков, и в миг стало ясно: есть в нём что-то суровое, хищное — натура, что охотится не ради забавы или наживы, что реагирует молниеносно и отвечает за последствия без жалоб.       Ева нахмурилась. Новое имя..? Постороннее «Кроули» осело в сознании кряжистым, фальшивым аккордом. Оно ничего не говорило девушке — ни внешности, ни смутного дежавю, ни даже приблизительных догадок. Но всё же имя отозвалось не пустотой, а инородной существенностью, будто под ним разгуливал кто-то умеющий распоряжаться судьбами, не появляясь рядом.       — Кто такой Кроули?       Пожалел ли Сэм о том, что упомянул демона в суе? Скорее да, чем нет, ведь такие вещи редко толкуются просто, а ещё реже — звучат нормально. Ева, как и любой другой человек, внедряет охотников в понятную ей схему: есть зло, а есть те, кто его уничтожает. Всё. Без нюансов.       Она хочет ответа. Так заинтригована, словно не сомневается, что услышит правду. Был ли у Сэма шанс солгать по-детски наивному любопытству, которое он так старательно в ней искал? Скорее нет, чем да.       — Это наш информатор.       Ева покосилась на него, шифруя в поблажливой улыбочке намёк на их с братом скудоумие.       — Информатор, который подкидывает уловки? Так себе союзник. Он что, демон?       Сэм невольно отвёл взгляд. Конечно. Она пошутила. И из всех самых вздорных домыслов выбрала именно тот, который оказался верным.       — Да.       — Чего?!       Оторопь соскочила слишком бурно, Ева тут же спохватилась, обернулась, проверяя, не разбудила ли вредного хозяина «детки», а после уставилась на Сэма.       — Но он играет на нашей стороне. Иногда.       Ночное светило кривой серебристой полосой заострило его серьёзность.       — Чего?! — Голос девушки понизился почти до шёпота, она подалась к нему, а любопытство сменилось искренним неприятием. — Разве вы не должны...       — Я не в восторге от этого, — спокойно перебил её Сэм, качая головой. — Но порой приходится выбирать между плохим и ещё хуже.       Винчестер провёл по кромке металлического борта большим пальцем. Истина может создать проблемы один раз. Ложь же делает проблемы бесконечными. Стоит однажды солгать — и потом ты сам не заметишь, как выстроишь целую стену обмана, поддерживая предыдущую версию. Ложь никогда не бывает одинокой. В отличие от лжеца.       — Но не якшаться же с демонами в войне против них же! — Подлинное возмущение тем, что мир, в котором охотники сотрудничают с демонами, не помещался в её узкую идеологию порядка и морали, вышло наивным в своей прямоте.       — Мы уже давно не воюем в чистых перчатках, — признался Сэм сухо, вперившись в растворяющийся во тьме лоскут трассы, точно правильные слова валялись прямо на нём — иди и возьми. — И он не раз помог нам. В том числе — найти тебя. К тому же.. мы всегда перепроверяем его показания.       Ева недовольно фыркнула.       — Так вот кому я должна быть благодарна за сломанную жизнь.       Сказать это было легче, чем ожидалось, однако камень, предназначенный огороду некого Кроули, упал между ними неприятным балластом.       Может, так даже лучше. Пусть она увидит их такими, какие есть. Тогда, возможно, она перестанет считать себя изъяном на холсте выдуманного идеала.       Не защищаясь, не споря, Сэм молча встретил устную оплеуху, хотя она посвящалась не ему. Где-то в траве застрекотал сверчок. «Импала» накренилась сначала вправо, затем влево, пока не выровнялась, когда Дин наконец опять улёгся на водительском кресле.       — Если ты ищешь виноватого, — шепнул Сэм, скрывая болезненно поблёкшие глаза под длинными ресницами, — он перед тобой. Апокалипсис — моя заслуга.       Вайцнер сердито поджала губы. Подробностями событий, приведших их туда, где они сейчас, с ней никто не делился. Её там не было, она не стояла вместе с Винчестерами на распутье, не принимала решений, результат которых теперь хладнокровно покоился на их плечах. Она и сама не горела желанием копаться в том, чего уже не исправить. По-хорошему, ей следовало бы отмахнуться и оставить эту историю тем, кому она принадлежала.       Но что-то в том, как буднично Сэм вынес своё признание, как смирно присвоил вину за ужасы, от которых у других людей подкашивались колени, почему-то задело её. Ловя себя на абсурдной потребности возразить, хотя полномочий у неё на это было ровно столько же, сколько у случайного прохожего, девушка всё же не стерпела.       — Глупости. Ты не единственный, кто заваривал кашу.       А Сэм будто заранее предвидел, что она скажет именно это. Разбитая, как треснувшее зеркало, улыбка, в которой всё ещё мерещилась сочность былого отражения, оголила ровные зубы парня.       — Но я тот, кто открыл клетку.       Ева крутанула корпусом, полностью разворачивая к нему по-соколиному упрямый взгляд, струной горизонта в серо-голубых тонах расколовший жизнь охотника на «до» и «после».       — Ты.. — выпалила она, но вскинутая ладонь Сэма остановила её.       — Ева. Прекрати.       Добившись паузы, парень опустил руку не глядя. Кончики его пальцев скользнули по запястью дьявольской дочки. Касание получилось спонтанным, это ясно обоим. Но, зыбкое, почти иллюзорное, для обоих оно оказалось неожиданно ощутимым.       Её кожа.. всё такая же холодная и гладкая, как фарфор. Сэм почти сразу отстранился. Почти. Неловкости не было, лишь штатная осторожность, не позволяющая пересекать рубежи близости. Слишком много жёстких «но» конфисковали у него право касаться просто так, без видимых на то причин, этой чистоты, рождённой пороком.       Когда тёплые, чуть влажные подушечки споткнулись об её запястье, Ева не одёрнула руку. И, когда те исчезли, стиснула пятерню в кулак.       — Я уже смирился, — тем временем продолжил младший Винчестер. — Пускай это не делает меня виноватым в каждом разрушенном доме, но... это делает меня тем, кому с этим жить.       Он удручённо помассировал веки, затем почесал шею под шалью волос.       Сэм Винчестер снова за своё. Опять свёл всё к проблемам. Будто без них никакого Сэма нет. Дин на его месте уже разрядил бы обстановку дурацким каламбуром, переключил бы обречённую тему на что-нибудь более подходящее для уединения с красивой девушкой под ночным небом.       А Сэм.. вновь выставил себя нытиком.       — Прости, — тихо выдохнул он. — Не самый вдохновляющий предмет обсуждений для ночной беседы под звёздами.       — Я сама начала, — усмехнулась блондинка, убирая за ухо волнистую прядь, на что Сэм лукаво склонил голову, подтверждая справедливость.       — А я устроил исповедь.       Два блуждающих взора встретились не случайно. На долю секунды сердца сковало смущение — обычное, человеческое, какое вспыхивает, когда в поиске общности молодые души сталкиваются и понимают, что ищут одно и то же.       — Разочарован? — Девушка с вызовом приподняла бровь.       — На удивление — нет, — не задумываясь, опроверг парень, одновременно пытаясь постигнуть природу снизошедшей на него лёгкости после всего изложенного. — Я не часто говорю об этом, — добавил он, повеселев интонацией. — Но с тобой почему-то молчать не хочется.       Ева продержалась недолго. Смотреть на него такого было просто нереально. Блестящие озарением девичьи очи взмыли к небу, будто оно требовало срочного внимания.       Ещё сегодня утром Сэм Винчестер определялся как безупречная конструкция: рассудительный, эмпатичный, неконфликтный, но инициативный в своей немного навязчивой заботливости.       Сейчас рядом с ней сидел он же, только с другого ракурса, доступного, вероятно, далеко не каждому. Не пример для подражания, не богатырь из книжных легенд — совершенно настоящий человек.       Раньше её раздражала его готовность извиняться за всё подряд, даже за то, к чему имел лишь косвенное отношение. Это детерминировалось нездоровой формой слабости и подсознательным стремлением всем угодить.       Но теперь она увидела в этом иное — силу героя, который не пользуется сподручными оправданиями, не перекладывает крест на других, будь то враги или обстоятельства, хотя мог бы, и никто бы его за это не ругал.       Эта честность или, скорее, честь убила все стимулы сохранять дистанцию. И для неё, и для него.       А горячим, но безучастным звёздам, мерцающим с невозмутимой грацией, не было дела до того, кто под ними прав, а кто виноват. И в их безразличном сиянии есть особая мудрость: над победителем и проигравшим они сверкают одинаково в назидание о том, что все земные распри теряют смысл перед ликом вечности. Сегодня...       Специфичный, занудный треск старых люминесцентных ламп раздался в пустоте, будто над растерянными макушками одна за другой пытались ожить длинные белые трубки с инертным газом, покрытые слоем люминофора.       Свет просыпался неуверенно: вспыхивал неровно, гас, снова силился включиться, пучками выхватывая разрозненные фрагменты пространства.       Окружение медленно проступало из непроглядной тьмы, как фотография в чане с проявителем.       Был и другой звук: барственные, ленивые хлопки с нарочито длинными, издевательскими интервалами, эхом отскакивающие от высоких стен.       Когда зрение наконец адаптировалось полностью, стало очевидно — они больше не в джунглях.       Огромное помещение простиралось во мрак во всех направлениях. Неприступный потолок терялся среди нагромождений металлических балок и спутанных проводов, утопая в потёмках, где растворялись очертания конструкций. Бетонный пол, гладкий и холодный, был исполосован бороздами от шин и въевшимися масляными пятнами.       Ангар — настолько гигантский, что в нём легко приютилось бы несколько самолётов.       Люминесцентные светильники, подвешенные вдоль периметра, монотонно гудели, заливая зал жёсткими, больнично-белыми лучами. Они не освещали — они вытравливали тени, обнажая каждую ребристость, каждый изъян.       И прямо в центре этой импровизированной сцены стоял мужчина. Он аплодировал — неторопливо, с глумливой усмешкой и патетичной торжественностью, будто только что досмотрел особенно удачный эпизод любимого сериала, но гордыня не позволяла ему это признать.       — Браво, — протянул он, прекращая хлопать, своды ангара гулко вторили его голосу. — Вы прошли первый уровень! Честно, я ставил на Ти-Рекса. Вам плюс пять очков за стильное падение со скалы.       Навеселе, он склонил голову набок, любуясь новоприбывшими гостями подобно режиссёру, очарованному актёрами после генеральной репетиции.       Ева успела пронаблюдать на красноречивых физиономиях братьев все стадии процесса узнавания: от гневного замешательства до вспыхнувшего презрения, когда пазл сложился.       Дин сверлил взглядом человека в центре площадки, прищурившись так, словно регулировал оптический прицел, считывал манеру держаться и кичливый, надменный тон. Сэм тоже всматривался, и чем дальше он зарывался в опыт охотника, тем глубже становилась складка меж его бровей — метка напряжённого анализа.       — Ты! — взревел зеленоглазый Винчестер, рысью рванувшись на неприятеля. — Какого чёрта?!..       Сэм спешно придержал брата за плечо, приглушая его эмоциональность рассудительной осторожностью.       — Воу-воу, спокойно, тигр! — Мужчина примирительно вскинул ладони, одарив Дина самодовольной улыбочкой. — Сколько страсти, а ведь мы только начали. — Он нарочно медлил, смакуя запах закипающей в парнях ярости. — Ну, раз уж вы пережили первый акт, самое время ввести вас в курс дела.       — Да к чёрту твой акт! — рявкнул Дин не своим от злости воплем. — Выпусти нас отсюда! Сейчас же!       Маленький носик единственной в данной компании дамы брезгливо сморщился. В ушах всё ещё звенело после головокружительного спуска с обрыва, а крики, набатом грохочущие в просторах строения, лишь разгоняли стучащую в висках кровь.       Внешность нелюдя усиливала напускную несерьёзность: невысокий, подвижный, со светлыми глазами, с чуть растрёпанной русой шевелюрой, по-мальчишески щекастый. Одежда простая, безликая — куртка, рубашка, джинсы — будто выбрана на авось, но эта «обычность» сидела на нём костюмом, который носят не ради удобства, а чтобы не запоминаться.       Названный ранее фокусником тихо рассмеялся, умиляясь пионерскому пылу Винчестера.       Экстравагантный нахал, не снимая широкого, хитроватого оскала, вывел из-за спины правую руку. На указательном пальце ритмично, словно маятник, покачивался прославленный кольт.       — Та-дам.       Братья моментально опознали револьвер, Сэм непроизвольно сжал кулаки, а Дин грязно выругался. Фокусник, удовлетворённый произведённым эффектом, сверкнул искрами азарта в по-щенячьи округлых глазках, по-детски восхищённый собственной проделкой.       Выгравированная на стволе надпись на латыни «Non timebo mala» и мерцающая на рукояти пентаграмма не оставили шансов спутать древний артефакт с заурядицей. Вайцнер инстинктивно съёжилась, даже на приличном расстоянии учуяв исходящую от него вековую ауру магии, сплетённую с металлом.       — Откуда он у тебя? — Сэм, сам едва владея собой, шагнул вперёд, а Дин притормозил его ровно так же, как Сэм его минутой ранее.       — Детали, Сэмми, — театрально зевнул лиходей. — Пыльная бухгалтерия вселенной.       Дин шумно выдохнул, вместе с тем его вид лишился чрезмерной резкости, обретая ту самую зловещую суровость, знакомую Еве ещё по подвалу, а остывший взор просиял сдавленной ненавистью.       Не трудно было догадаться, что тут к чему. Трикстер намеревался попроказничать, ведь в этом его суть. Он — могущественное существо, сеющее хаос и раздоры, коварный плут и обманщик, что балансирует между добром и злом, опрокидывает всё с ног на голову ради шутки. А кольт свистнул, чтобы узникам противиться не повадно было, ну, и для стимула, разумеется. Но вот как ему удалось заполучить артефакт?..       Казалось, ещё немного, и револьвер воспламенится от устремлённого на него внимания. Фокусник, завистливо хмыкнув, ловко подкинул оружие в воздухе и отработанным жестом сунул его себе за пазуху, трепетно огладив внутренний карман куртки.       — Чего ты хочешь? — Стальная строгость в вопросе старшего Винчестера спровоцировала позвоночник Евы окутаться липкими мурашками.       — Всё просто, — безмятежно отозвался трикстер, словно речь шла о домашней партии в нарды после ужина. — Играете, выигрываете, получаете заслуженный приз.       Он вразвалку упёр кулак в правый бок, сродни ведущему викторины для юных эрудитов, которому наскучили одинаковые вопросы. Ближайшая к нему лампа загудела громче, и её искусственный блик, на мгновение став ярче, выдернул из полумрака то, как сверхъестественный чудак напыщенно выдвинул вперёд нижнюю челюсть.       Сэм напрягся, словно лучник, натягивающий тетиву до предела. Бдительный, враждебно гоняющий желваки, он исследовал нечестивца на предмет уязвимостей, прошёлся по каждой сборке ткани на куртке, где только что исчез кольт, затем — по полости ангара, будто выискивал в доступной к изучению области недостающий кусочек логики.       — Зачем тебе это? — наконец спросил он с замученным вздохом, покоряясь простому выводу: они опять вляпались в его козни.       Фокусник преувеличенно страдальчески поднял к потолку очи, без слов интересуясь у Всевышнего, сколько раз ему ещё придётся объяснять очевидное.       — Сэмми, обижаешь. — Он скуксился в притворной укоризне. — Разве я похож на дурачка, который сразу выложит оппоненту все карты? — Его брови взметнулись, испещряя лоб бороздками, а руки развелись в стороны. В комедийных телепередачах за таким обычно следует смех невидимой публики на трибунах. — А где же драматургия?       Ева до сих пор не вмешивалась. Она оставалась позади братьев, наблюдая за происходящим из тени их надёжных спин. Реплики фокусника, его тембр, эта лёгкая, почти кокетливая жестокость — всё это компоновалось в тревожную картинку, которую, она уверена, она уже где-то видела.       Девушка нервно закусила губу. А после вполголоса произнесла:       — А у нас есть выбор?       Это не всё, о чём ей хотелось бы осведомиться. Мыслей было слишком много, одна вонзалась в другую, мешая сконструировать цепочку.       Это.. и есть трикстер?       Вначале под рёбрами клубилось лишь туманное чувство неправильности. Не то чтобы опасности — опасность стала фоном с тех пор, как Ева связалась с охотниками. Это было другое. Более тонкое, раздражающее, какое бывает у придирчивого критика, чей взгляд считывает на полотне дефект, но ещё не может мотивировать своё мнение.       Вайцнер претерпевала нечто несравнимо новое для себя. Так вот какого это — чувствовать, что перед тобой не человек. Не потому, что кто-то так сказал, и не потому, что это ясно из контекста. И не в тех тесных рамках, коими руководствовались охотники: либо человек, либо нет. Здесь что-то сложное, сбивающее с толку и... пугающе знакомое.       Тихая обречённость эхом промчалась по прямой, достигая фокусника, и тот словно только сейчас по-настоящему проникся её присутствием. И широко, как заправский чеширский котяра, ухмыльнулся.       — Нет, — проинформировал он с обезличивающей беспечностью. — Если, конечно, джунгли не показались вам отличным местом, чтобы провести там вечность.       Он кивнул в неопределённом направлении, и девушка волосками на коже ощутила шум душной, первобытной чащи за бетонными «кулисами» ангара. Сердце ёкнуло от неопровержимой резолюции: просто так они отсюда не выйдут.       Что это дурацкое бельмо прямо на холсте сознания, глубоко за гранью зрительного восприятия? Аура? Энергетика? Её мозг пытался сформулировать экспликацию, но тело выносило вердикты быстрее. И эти вердикты были такими отчётливыми, что девушка даже смутилась. Ведь то, что исходило от фокусника, она уже встречала раньше.       Не точь-в-точь, но очень похоже.       Строка из внутреннего, ещё не улаженного дисциплиной справочника, который её нефилимское нутро, видимо, вело без её ведома, всплыла сама собой. Там уже пестрели пометки: Дин, Сэм, Бобби, Война, зазнайка-демон из галлюцинаций в ванной общежития, и.. ещё один пункт.       Кастиил.       Ева не сразу разрешила себе визуализировать его образ, но совпадение было слишком кричащим, чтобы его игнорировать. В том непостижимом слое ощущений, которые она только училась декодировать в привычные человеку, между Касом и трикстером зияло поразительное сходство, за исключением пары подробностей: существо Каса было мягче, осторожнее — свет за тонкой тюлью. Его сила не давила, а у этого... Здесь было плотнее, тяжелее, словно та же самая энергия была сжата в тугой, неподатливый узел. Но фундамент, несомненно, один и тот же.       Это наталкивало на весьма интригующую догадку: что, если это не просто трикстер, а кто-то, кто гораздо ближе к небесам, чем хочет казаться?       Дин молчал, прожигая трикстера ледяной, колючей злостью. Его клейкая ирония всё ещё паутиной витала в воздухе. Старший Винчестер, глотая приступы ярости, процедил сквозь зубы:       — Ладно. Валяй свои правила.       Фокусник только этого и ждал и сразу же оживился.       — Вот так бы сразу! — радостно воскликнул он и потёр ладони друг об друга, после чего щёлкнул пальцами.       Влажный щелчок рикошетом отразился от стен. И тотчас позади трюкача, в дальней, тёмной части помещения зарделось красное пятно неона. Это была табличка.       STAFF ONLY.       Светодиоды взволнованно подрагивали, как бы с нетерпением предвкушая реакцию. Фокусник, загадочно шаля бровями, ознаменовал её появление размашистым жестом конферансье.       — Правил немного, — успокоил он визитёров, прогуливаясь по цементной плите пола окрылённой, почти танцующей походкой. — Ищите двери. Не умрите. — Мужчина — или, по крайней мере, тот, кто выглядел, как мужчина — мечтательно призадумался, точно лелея мысленно приятную мелочь. — А если умрёте... — Он бесшабашно пожал плечами. — Ну, тогда шоу продлится чуть дольше.       Дин скривился, как если бы услышал особенно мерзкую шутку.       — И что это значит, гадёныш?       Трикстер остановился и посмотрел на него с прямо-таки отеческим терпением.       — Это значит, мой хамоватый друг, что у каждого из нас своя роль. Вы — игроки, я — куратор. И пока занавес не опустился, лучше вам об этом не забывать. С вами двумя всё ясно. — Он пренебрежительно прыснул. Его странствующий интерес вдруг аккуратно прокрался мимо братьев, за чьими крупными фигурами всё это время пряталась белокурая «ладья». — А вот у леди.. — промурлыкал фокусник, и пляшущие задоринки в его глазах утроились в интенсивности, — увлекательная позиция на доске.       Слова трикстера ещё не улеглись полнотой смысла в умах «аудитории», как Дин едва заметно сдвинулся вправо — коротко, инстинктивно, заслоняя Еву собой с той самой винчестеровской неподкупностью, которая возникала, когда дело касалось защиты кого-то из своих. Он не взглянул на девушку, но осанка его закостенела, линия плеч обострилась, и между ней и мужчиной в центре зала образовалась простая, но совершенно конкретная преграда.       Фокусник уловил это, его зрачки сузились, и после непродолжительной паузы из груди его вырвался ослизлый хохот, не столько жуткий, сколько противно точный, будто невзначай задетое ногтем стекло.       Он не мчался разглагольствовать. Некоторое время он безмолвно взвешивал положения каждого из участников его эскапады — холодную грозность Дина, чуткий профиль Сэма, призрачный силуэт девушки позади них. Его, вероятно, забавляла их предсказуемость, как если бы воплощалось в реальность то, что он уж не раз прокалькулировал в воображении.       — Вы играете втроём, — сцепив руки в замок, произнёс он спокойно, прозаично, констатируя факт, не требующий обсуждений. — Но до финиша.. — добавил он вовсе без эмоций, с рассеянностью старца, делящегося базовой закономерностью мироустройства, — не обязательно должны дойти все. Иногда сюжет — это естественный отбор. А иногда... кто-то просто остаётся за кадром.       Крайняя фраза прозвучала мягко, беззлобно, словно содержала лишь серую статистику, а не живых людей. Он позволил афоризмам отстояться и вновь улыбнулся — беззаботно и припеваючи.       — Но не спешите меня проклинать, в конце концов, это всего лишь игра. — В голос вернулись мальчишеские нотки азарта, которые сопровождали его странное чувство юмора. — А игры, — подытожил он с томным утолением, — существуют для того, чтобы веселиться.       Незначительная ремарка о бедолагах за кадром резанула слух с опозданием. Вроде бы всё в духе этой высокопарной клоунады, но внутри Евы вдруг прогремел отзыв — не мысль, а электрический импульс проступившей параллели. Тот самый странный сон в «Импале», в коем не было ни лиц, ни мест — только чужие запутанные размышления о сосудах, сюрпризах, альтернативах и сбоях системы.       «Если переменная неудобна в уравнении, её всегда можно вынести за скобки» = «Иногда кто-то просто остаётся за кадром».       Тогда она не поняла, что под этим подразумевается, но тон голоса, ироничный, с усталым артистизмом, говорил сам за себя.       Неужели она.. слышала его? Если так, то откуда трикстеру знать, что там у небес на повестке дня? И тогда, получается, всё это из-за неё? Если Винчестеры — сосуды, то она, стало быть..       За рубежом человечности, за страхом и тщаниями всё рационализировать, шевельнулась соседка по телу. Или, точнее, тот обособленный фрагмент личности, который Ева предпочитала не трогать. Дьявольский. Он видел куда больше, а Еве жаловал лишь противоречивые крошки с барского плеча своего бессмертного величия.       Едва Ева начала смахивать эти крошки в ладонь, чтобы слепить из них маломальски рентабельный тезис, как рядом почти синхронно выкристаллизовалась привычка, привитая совсем недавно.       «Сосредоточься,» — обволакивающе спокойный, терпеливый урок того, кто искренне верил, что концентрация — универсальный ответ на всё.       Ева со всей добросовестностью попыталась сделать то, чему её надрессировывали. Унять шум мыслей, зацепиться за одно ощущение, поймать импульс до того, как тот из искры превратится в пожар, и дать ему колею. Поймать и заставить двигаться так, как нужно ей.       Удержать это зыбкое состояние оказалось почти невозможно. «Попробуй тут сосредоточься,» — мелькнуло негодование. Ведь всё вокруг происходило слишком быстро. Рядом пыхтели два Винчестера, готовые в любую секунду ринуться в бой, а в центре ангара распиналось существо, которое вовсе не было тем, под кого старательно косило.       Фокуснику прелюдия наскучила окончательно. Он зевнул совершенно не наигранно.       — На этом вводный этап завершён. Я тронут, правда. — Он приложил к груди ладонь, отвешивая галантный полупоклон каждому из троицы. — Увидимся на финише.       Мужчина озорно подмигнул ошеломлённой нефилимке, и в следующую секунду его не стало — ретировался без вспышек и сценического дыма, а пространство словно задёрнуло за ним портьеры.       Железная балка под потолком тихо скрипнула, источник света под ней накренился настолько незаметно, что мозги троих товарищей по обыкновению списали всё на усталость. А потом многопудовая стена вдалеке.. затрещала и сдвинулась.       Вайцнер большим и указательным пальцами растёрла глаза, которые, надо думать, уже начали её подводить.       Но иллюзия никуда не делась!       Гигантские серые стены ангара быстро и неумолимо сдвигались внутрь, поперечины звонко лязгали, сминаясь в гармошку, провода натягивались, лампы болтались туда-сюда, нервно помигивая, а безопасная зона настойчиво сужалась — не рушилась сумбурно, но сжималась методично, как огромные механические тиски.       А в противоположной от несчастных «мышек в мышеловке» стороне зала, в решительно теряющем свои размеры помещении, вдруг выкроился единственный элемент, который не изъявлял стремления их раздавить — дверь, нелепо маленькая на фоне схлопывающегося участка, с лениво мерцающей табличкой «Staff Only». Красные буквы зажигались и тухли, словно неохотно напоминая о своём наличии тем, кто ещё не въехал в суть замысла фокусника.       Другого выхода нет. Никаких резервных коридоров, никаких скрытых люков или рубильников. Только эта дверь и молчаливое, издевательское приглашение принять условия игры.       Первым сорвался Дин.       Он даже не обернулся — сиганул вперёд так резво, что подошвы ботинок, жёстко ударившись о бетон, запятнали тот чёрными росчерками резины. Сэм ринулся следом, не задавая вопросов, не роняя комментариев — в такие моменты кому-либо из них редко нужны были слова, чтобы вычислить намерения брата. Они действовали, как зеркальные отражения друг друга, у которых каждый шаг один на двоих.       Ангар продолжал скукоживаться, стены наползали всё активнее, а стоны остовов конструкции и панихидное дребезжание пола с заднего плана перекочёвывали на все остальные, подначивая братьев ещё ускориться.       Ева застыла.       Она всё ещё стояла там же, где была. Расплывчатые гипотезы, преподнесённые новой способностью чувствовать чужую энергию, тарабарщина из сна, вдруг ставшая подозрительно связной, — всё это столкнулось в ней в тяжёлый, оглушающий ком. Мир менялся слишком быстро, а она, наоборот, будто застряла в топком «мгновении до».       Она смотрела, как удаляются спины Винчестеров, слышала надсадные визги гнущихся перекрытий, видела зазывающую табличку над дверью. Но тело не подчинялось.       Интересно, почему порой оно словно живёт само по себе, отзываясь даже на самый незначительный сигнал тревоги, а порой его и пушечным ядром не сдвинуть?       Сэм опомнился только на полпути к двери, когда в турбулентной мозаике событий внезапно не нашёл третьего шага подле них и заметил, что золотистый отлив волос остался далеко позади. Этого хватило.       Он резко сменил траекторию. Круто развернулся и метнулся обратно так оперативно, что даже гул ангара сгинул за его напористым топотом.       И вот он уже рядом. Никаких криков, объяснений, попыток достучаться или встряхнуть. Парень взял всё в свои руки в прямом смысле — просто подхватил её, одним рывком закинул на плечо, как это делают с жертвами ЧП спасатели, у которых нет ни времени, ни терпения на уговоры.       — Сэм!.. — соскочило с губ девушки скорее от неожиданности, чем в протест, когда пол и потолок поменялись местами.       Её восклик, бойкий и живой, показался Сэму мёдом для ушей, и он вновь побежал.       В это время Дин дёрнул ручку. Грузная створка распахнулась наружу, будто только и ждала, когда её наконец используют по назначению. Сэм влетел в проход на всех парах, Дин — сразу за ними, захлопывая дверь буквально за миг до того, как скрежещущие стены ангара сошлись в единое целое по ту сторону.