Глава 11. Правило № 4

Тишина в её каморке была густой.  Она швырнула блокнот на стол. Удар прозвучал слишком громко.    Доказательство. Улика. Признание вины, которое ей вручили в руки и отпустили гулять по дворцу. Но оно сработает только в одном случае — если информация утечет. И она должна была утечь.    Мысленный взор выхватывал обрывки фраз с совещания: «Лесная стража... Пеленгация... Сорок восемь часов...».   Ее внутренний долг кричал внутри: Сообщи! Предупреди!.    В условиях, когда за мной почти наверняка установлена слежка?    Она сглотнула, чувствуя, как горло сковала сухость. Пальцы сами сжались в кулаки, и короткие ногти впились в ладони, пока не появился знакомый призрачный укус боли. Острая, ясная, реальная. Это физическое чувство стало якорем в шторме.   Воспоминания в лабиринте памяти бережно хранили Шпионский устав Берии. Свод правил, который помогает действовать, как велит Родина, всегда, несмотря на происходящее вокруг.   Она мысленно перебрала пункты, как молитву.  

Правило № 4:  «Не подставляться в условиях повышенной опасности разоблачения.  Жизнь агента — наш важный инструмент.  Ее следует расходовать с максимальной эффективностью…»

  Передача информации сейчас — это не эффективность. Это самоубийство. И не только ее. Это подставит всю сеть. Если за ней следят, то она приведет к кураторам, к связным, к точкам передач.   Решение давило на плечи неизбежными последствиями. Тяжелое, горькое, но единственно верное.    Она не передаст информацию с совещания.   Она сглотнула снова, чувствуя, как по вкусу во рту это решение отдает желчью и предательством. Еще сильнее вжала ногти в кожу, уже проступала кровь. Теперь второе.    Она вынуждена сообщить аварийным каналом, что не выполнит задание «Тень в порту». Задание наивысшего приоритета. От него зависили жизни на фронте, ход войны.   Двойная капитуляция. Предательство долга ради его же сохранения. Она никогда не чувствовала себя такой беспомощной.   Взгляд опустился на брошенный блокнот. Казалось, он пульсировал лежа на деревянной поверхности стола. Его нельзя было оставить. Ни на минуту. Ни в столе, ни в потаенном месте.    Он должен быть при ней. Всегда. Пока его не потребуют обратно.   Медленно она принялась раздеваться. Платье помощника секретаря, темно-серое, безликое, легло на спинку стула. Девушка осталась в нижней юбке, чулках и лифчике. Кожа покрылась мурашками от прохлады в каморке.   Она взяла приманку в руки. Шершавая обложка блокнота была холодной. Виола приложила его к боку, спине. Нет. Будет видно под платьем. Потом к бедру. Слишком неудобно.   Наконец прижала его к животу чуть ниже талии. Кожа была гладкой и упругой. Подходит.   Затем взяла свой платок. Ловкими, отточенными движениями она положила блокнот в центр ткани и туго обернула, создав нечто вроде плоского кокона.   Достала из сумочки узкую катушку телесного пластыря на случай травм и канцелярский нож для бумаги со стола. Разрезала пластырь на длинные, эластичные полосы. Приложила сверток к коже. Первая полоса легла сверху, приклеивая гранату к телу. Вторая, третья… Закрепив так, чтобы не было видно, она надела платье.    Сверток с блокнотом оказался плотно прижат к низу живота. Она повертелась перед небольшим зеркалом — никаких заметных выпуклостей. Платье, сшитое из плотной ткани, скрывало все. Положив руку на живот, поверх ткани, под пальцами угадывалась твердая поверхность.    Теперь, чтобы забрать его, пришлось бы её раздевать.    Она знала, что будет делать. Вечером, по пути домой, она активирует аварийный сигнал для отказа от миссии.    Вечерняя столица Веласки, Орделия, была окутана промозглым мартовским туманом. Он стелился по булыжным мостовым внизу, закручиваясь воронками у фонарей, чей свет превращался в мутные желтые сферы, и наконец цеплялся за острые шпили правительственных зданий высоко наверху.    Трамвай с искрящимся бугелем прошел по рельсам, звеня и сотрясая землю. Отрывистые гудки парохода на реке, уносящих последние баржи, дробный стук копыт по брусчатке. Из тумана на дорогах выныривали и снова тонули контуры угловатых автомобилей, их фары едва прорезали серую пелену. Воздух был тяжелым, прохладным, пахнущим углем и кое-чем ещё. Далеко, едва уловимым оставалось дыхание весны, которая никак не могла пробиться в город.   Виола шла, закутавшись в свое скромное шерстяное пальто. Её дыхание вырывалось короткими облачками пара и тут же растворялось.   Внизу живота блокнот, приклеенный к коже пластырем, ощущался не сшитой бумагой и картоном, а тяжелой, ледяной глыбой. Холод замораживал, просачивался внутрь сквозь кожу и плоть, заполняя её изнутри.    Ее шаги были ровными, но каждый стук каблуков по брусчатке отдавался в висках отдельным, отмерянным ударом. Она не спешила, растворяясь в толпе людей выходящих с фабрик и контор. Их усталые лица мелькали и таяли в сумерках, как тени. Все спешили домой. К ужину и домашнему теплу.    Пройдя мимо освещенных витрин с дорогими товарами, она свернула с широкого проспекта в мглу темных подворотен, где ютилась нищета, и наконец в лабиринт узких улочек, ведущих к Старому рынку.    Рынок был огромным шумным муравейником, незатихающим даже поздним вечером. Здесь воздух изменился, стал гуще, насыщеннее. Запах свежего хлеба из булочной сменялся тяжелым амбре дешевого табака. Голоса торговцев, резкие и хриплые, надрывно выкрикивали цены. Она шла по рынку пока запах не стал плотным, соленым и резким. Рыбные ряды. Она сделала глубокий вдох, возможности оттягивать неизбежное не было.   Через несколько минут она вышла с другой стороны ряда. В руке болтался пакет с рыбой для ужина, в качестве прикрытия. Но теперь без задания. Аварийный сигнал был передан. Без комментариев. Без объяснений.    Девушка в неприметном пальто покидала Старый рынок, проваливаясь в туман. Она была жива, цела и абсолютно, беспросветно пуста.   Медленно, неумолимо, ледяная глыба внизу раскалялась жаром изнутри. Блокнот пульсировал, вживляя в плоть её собственный немой укор: «Предатель».    И пока она брела домой, сквозь наступающую ночь, жар под платьем казался невыносимым.