Глава 16. Враг государства. Часть 2

Шпионка переступила порог кабинета врага.    Дверь была приоткрыта. Она сделала шаг внутрь, намеренно оставив за собой щель.    Пространство просторного кабинета было погружено в вечерний полумрак. Горела лишь одна лампа на массивном столе, отбрасывая гигантские, колеблющиеся тени на стены.    — Ваше Превосходительство. Ассистент секретаря Виола Павлова прибыла по Вашему приказу, — голос прозвучал нервно, бесцветно, по легенде.     Она остановилась на почтительной дистанции, не отходя далеко от двери.   Он сидел за столом. Его взгляд был погружен в документы, разложенные перед ним.    Не глядя на неё, он произнес.   — Закрой.   Одно слово. Точное. Без интонации. Оно повисло в воздухе. Закрой дверь. Закрой рот. Закрой для себя последнюю надежду на спасение.   Виола почувствовала, как по спине пробежали ледяные иглы.    Скрытая угроза была очевидна. Что бы ни случилось дальше, это не для посторонних ушей.   Мгновение она боролась с импульсом сделать вид, что не поняла. Но это было бы самоубийством. Медленно, не желая этого, она повернулась к двери. Спиной к нему.    Каждый мускул кричал об опасности. Её пальцы коснулись холодной латунной ручки. Толчок. Массивная дверь бесшумно вошла в косяк. Щелчок замка прозвучал очень громко, так ей казалось.   Теперь они были одни.   Когда она снова обернулась к столу, его взгляд уже был на ней. Он отложил документ и откинулся в кресле. Глаза, тёмные и пронзительные, медленно скользнули по её фигуре, с головы до ног, будто сдирая слой за слоем её легенду, её униформу, её защиту.   — Ассистент секретаря так много работает, — его губы тронула чуть заметная, холодная усмешка. — Не объяснишь?   …   — Я... я просто выполняю свои обязанности. — голос дрожал, выдавая именно ту неуверенность, какую он ожидал услышать. Его вопросы в очередной раз заставляли её извиваться наиболее усердно. — Стараюсь не подводить Глеба Ивановича. Я не… не понимаю...   Он медленно наклонился вперёд, локти легли на полированную столешницу рядом с документами. Свет от лампы упал на его лицо, выделяя скулы, заострив тени. Пальцы сложились перед ним домиком, упершись в подбородок. Взгляд, тяжелый и неподвижный, пригвоздил её к месту.   — Скажи мне кое-что, Павлова.    Пауза растянулась, наполняясь гулом в её ушах. Он наблюдал, как под этим взглядом мельчают её зрачки. Кот, позволяющий мышке сделать один последний шаг.   — Когда ты последний раз была в длительном отпуске?   Вопрос прозвучал так неожиданно, что на мгновение её мысли остановились. Отпуск? Она проработала здесь семь месяцев. Отпуск полагался. Но длительный? На кой черт ей длительный отпуск? Что за странный вопрос? Она стояла, чувствуя, как мышцы налились сталью. Это не вопрос. Это ловушка, но она не могла разглядеть её контуров.   — У меня... не было отпуска еще, Яков Игоревич, — голос выдавил сам себя, тонкий и беззащитный.            Он не изменил позы. Только его губы тронуло что-то, отдаленно напоминающее улыбку. Та же улыбка ножа.    — Семь месяцев... без отпуска. Столь долгая работа без отдыха вредна для психики. Более того… В моей стране у каждого трудящегося есть право на отдых.   

«А в твоей?»

  Он сделал паузу, дав незаданному вопросу повиснуть в воздухе между ними. Взгляд не отпускал её ни на секунду. Шпионка прекрасно понимала, что его слова и их смысл имеют разную текстуру. Она позволила себе лишь в робком непонимании опустить взгляд на ковёр.    — Я думаю, вы его заслужили. Вам определенно требуется перемена обстановки.    Он опустил руки, и его ладони легли на стол отодвинув документы. Затем он медленно поднялся из-за стола и обошел его, чтобы прислониться к краю. Он был теперь ближе.    Её тело отозвалось на его приближение — предательской дрожью в коленях, ледяными мурашками по коже. Дыхание перехватилось, а губы беззвучно задрожали. Идеальная картина испуганной женщины, которая ничего не понимает.    — Скажи мне ещё кое-что, Павлова. Как бы ты охарактеризовала твою нынешнюю… жизненную ситуацию?   Вопрос абсурдный и смертоносный. Что он хочет услышать? Ей описать «жизненную ситуацию раскрытой шпионки»? В ней нет понятия «жизнь».    — Я… я не понимаю… — она заломила руки, пальцы впились в собственную кожу. — Если я что-то сделала не так… если что-то не так… Я не виновата! Я ничего не делала! Я не понимаю!   Он оттолкнулся от стола и сделал шаг к ней. Высокий и внушительный. Его тень, искаженная светом настольной лампы, накрыла её.    Остановился близко. На опасном расстоянии. Виола не поднимала взгляда.    Он поднял руку и медленно, почти не касаясь, провел тыльной стороной пальцев по её напряженной щеке. От виска к подбородку. Прикосновение было обжигающе-холодным.   Её глаза сами собой наполнились горячей влагой, окрашивая белки в розовый. Игра? Или её нервы, натянутые в струну за последние недели, наконец пели от напряжения?   Он не спрашивал, шпионка ли она. Это уже была решённая для него данность. Игра была не в том, чтобы поймать её на лжи, а в том, чтобы заставить её в этой лжи захлебнуться.   Дойдя до её подбородка, его пальцы сомкнулись. Не грубо, но с такой неотвратимой силой, что голова девушки была запрокинута назад, заставляя её смотреть на него снизу вверх. Её собственное дыхание застряло в горле.   Его тёмные глаза прищурились, поймав её взгляд. Она лгала, и он это видел. Он знал, и она это понимала. Но не могла сдаваться. Не сейчас.   — Тебе не идёт притворяться дурочкой, — его низкий, контролируемый бархатный голос прозвучал тихо, почти ласково. — Не думаю, что ты так наивна, как пытаешься казаться.   Виола дёрнулась назад с немой, отчаянной силой, прерывая этот контакт. Его пальцы, сомкнутые на её подбородке, соскользнули. Её ноги подкосились нарочито нелепо. Она рухнула. Без всякой грации. Колени с глухим стуком ударились о мягкий пол.     Ассистентка секретаря не просто плакала. Она рыдала. Её тело сотрясали конвульсивные, неконтролируемые спазмы. Она знала физиологию настоящей истерики. Она сделала всё именно так.    Слёзы текли ручьями, горячими и солёными. Но они также были и её настоящими — организм, измученный неделями напряжения и страха, с готовностью откликнулся на команду. Она не пыталась их сдержать. Наоборот, она специально думала о самом страшном: о том, что её заставят предать, выдать своих или работать на врагов.    Её тело сжалось у его ног. Она могла видеть лишь его полированные сапоги и ковер.    — Я просто работаю... Я всегда все делала вовремя... Глеб Иванович... он может подтвердить... — она лепетала, намеренно перескакивая с одной мысли на другую. — Пожалуйста, скажите, в чем меня обвиняют? Прошу вас... Я все исправлю!   Слёзы стекали по лицу, шее, капали на воротник платья и дорогой ковер перед его ногами.   Яков смотрел на неё несколько долгих секунд. Он наблюдал за этой мелодрамой с холодным любопытством. Любопытство хищника, который наблюдает, как извивается добыча. Зачем извиваться, когда выхода уже нет?   — Хватит, — его голос прозвучал ровно, безразлично, перебивая её рыдания. Приказ прекратить более неинтересный ему шум.   Он не стал ждать. Его рука потянулась к стопке документов на краю стола и выдернула оттуда папку. С глухим шлепком она ударилась о ковёр перед коленями девушки. Застежка расстегнулась от удара, и из неё веером, выпорхнули и рассыпались документы, отчёты и фотографии.   Одни упали лицевой стороной вверх, другие — вниз. Но тех, что лежали картинкой кверху, было достаточно.   И шпионка замерла. Абсолютность его знания ударила её в солнечное сплетение, заставив воздух застрять в горле.    Она обратила внимание именно на фотографии. Это был отчёт. Хроника ее последней успешной миссии. Около трех недель назад, до того как пришло задание, от которого она отказалась. Церковь Святой Анны. На фото рядом с ней иностранный дипломат. Он передал ей засекреченные планы военных поставок в обмен на гарантии безопасности для его родственников в Берии.    Но это было не всё. Она видела не просто себя. Она видела ракурс. Целенаправленный, ожидающий. За ней не следили. Она всегда тщательно контролировала отсутствие слежки. Её пальцы потянулись к этому фото. Ждали. Знали место и время. Знали всё.   Не дотронувшись до фотографии, плечи сжались, и она испуганно всхлипнула, отпрянув от рассыпанных снимков и отчётов, как от огня.    — Кто это? Это не я! Я не была там... Я не знаю этого места...— слезы текли по её лицу с новой силой. Её голос был слабым, разбитым и потерянным. — Почему вы показываете мне это? Я просто секретарша... Я работаю с бумагами... Я...   Она вжималась в пол, стараясь казаться меньше, ничтожнее, у ног своего судьи. Вся её фигура, каждый содрогающийся мускул, кричали об одном: «Я — простая, испуганная девушка, и этот ужас — не для меня!». Её единственным шансом оставалось тонуть в этой роли.   Яков медленно выдохнул воздух через нос — не раздражение, а скорее звук человека, чье терпение подходит к концу.    Он не спеша присел на корточки, опустившись до её уровня. Теперь его лицо было прямо перед её, залитым слезами. Он был близко. Слишком близко.   — Смотри на меня, — его голос врезался в сознание. Таким тоном отдают приказы, не терпящие даже мысли о неповиновении.   Её взгляд, затуманенный слезами, встретился с его. Темные зрачки, казалось, поглощали весь свет в комнате, не оставляя ничего, кроме ледяной ясности.   — Мы оба знаем, что это, — Яков не сводил с неё глаз, выжимая из нее последние капли сил.    Он плавно протянул руку и двумя пальцами, с отстраненной аккуратностью, как будто брал что-то грязное, поднял одну из фотографий. Дипломат пододвигает ей папку в церкви.    — Вопрос теперь... что мне с тобой делать.   Всё кончено. Легенда мертва. Игра завершена. И всё же... почему он один? Где охрана?   С легким, почти незаметным движением запястья он отбросил фотографию в сторону. Кадр, покачиваясь, упал на ковёр и окончательно замер. Его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по ее сгорбленной фигуре, по дрожащим рукам, по лицу, искаженному гримасой страха.   — Видишь ли, у меня есть несколько вариантов, — он сказал это почти задумчиво. — Я мог бы передать тебя в распоряжение Военной Контрразведки. Надо отдать им должное, весьма... изобретательны при допросах шпионов.   Он сделал паузу, давая ей представить эту «изобретательность».   Яков наклонился чуть ближе. Его дыхание почти касалось её кожи.   — Они выбьют из тебя всё. Имена, явки, связи. Обезвредят всю твою сеть. Это будет медленно. Больно. Унизительно. И скучно. Твоя сеть и так мастерски сама себя выдает.    Имеет в виду обыски, которые были вчера?   Он выпрямился, все еще находясь на уровне её глаз, его взгляд держал её на месте.   — Но зачем мне отдавать тебя им, если ты для меня... интереснее живая?   Ледяной шквал пронесся по её жилам. Слова повисли в воздухе, неожиданные и оттого ещё более жуткие. Её рыдания на секунду замерли, застряв в горле.    Она не знает правил этой игры.    Вся военная разведка принадлежит ему. Разве это разные варианты? И выбор в них очевиден: либо доберись через допросы к смерти, либо... сдай своих.     Но сдать — значит предать. А предать — значит сломаться. И все же... я все еще притворяюсь. Я должна. До последнего щелчка у расстрельной стены.    — Я... я не понимаю... — её голос был разбитым, прерывистым от рыданий. Она вжалась в ковер, стараясь казаться меньше, ничтожнее. Она понимала, что её приговорили, но она все еще обязана играть свою роль.   — Я обычная сотрудница... это какая-то ошибка... — выдохнула она, и в этом лепете уже слышалась не наигранная, а настоящая, горькая безнадежность.    Холодный пристальный взгляд изучал её, словно он видел не просто женщину, а нескончаемый поток её лжи, уныло прокручивающийся по кругу.   И это ему надоело.   — Мне не нравится, когда мне лгут, — в его голосе не было гнева. Была холодная, чистая неприязнь и пресыщение. — Но настойчивость в этой лжи, когда все карты раскрыты... Это уже не ложь, а глупость.    Он медленно поднялся во весь рост, вновь возвышаясь над ней. Его взгляд вниз был твердым и ясным.   — Тебя предупреждали о последствиях, если тебя поймают. Это не ошибка — это выбор. Твой выбор. И теперь ты сталкиваешься с последствиями.   Да. В моей стране нас всех предупреждали. Нами будут заниматься, пока не вытащат всё. Потом — смерть от ран или пуля в затылок. Я знала. Я всегда знала. И я знаю, что назад дороги нет. Раскрытый шпион — мёртвый шпион. Мертвый для своей страны.   Так почему я до сих пор здесь? Почему не в камере? Почему не на допросе у дознавателя? Он хочет сделку. Единственная причина. Он хочет, чтобы я сдала своих. Но я не сделаю этого. Не сделаю.   И все её существо, её профессиональная воля, сжалась в крошечный, но твёрдый алмаз сопротивления где-то глубоко внутри.   — Но я не шпион... — её голос сорвался на тонкий, детский плач. Она снова съежилась, закрывая лицо руками, будто пытаясь спрятаться от неумолимой реальности в тряске собственных плеч. — Простите... Я не виновата...   Он смотрел на неё несколько секунд. Смотрел на эту трясущуюся фигурку у своих ног, изображающую невинность, которой не существовало. Уголок рта дрогнул в слабой, беззвучной усмешке, в которой не было ни капли тепла. Удивительная выдержка. Идиотская преданность.   — Ты забавная.   Он развернулся и сделал несколько шагов к своему столу. Его пальцы скользнули по полированной поверхности и легли на небольшую, почти незаметную латунную пластину, встроенную в край стола.    Он нажал на кнопку. — Охрана, — произнес он спокойно, не повышая голоса.   Сердце отдавалось глухим стуком в её висках. В глазах потемнело.   Дверь кабинета мгновенно распахнулась, словно офицеры ждали этого сигнала. Двое вооруженных стражей в темно-серой форме вошли внутрь. Сильные руки грубо схватили её под мышки, поднимая с колен с такой легкостью, с какой поднимают пустую коробку. Её ноги беспомощно повисли.   И когда её уже поволокли к выходу, спиной к нему, Яков, бросил через плечо, отвернувшись к окну:   — Комната в допросном блоке подготовлена к Вашему прибытию. *** Её волокли. Руки офицеров впивались ей в плечи. Ноги, подкашивающиеся и непослушные, волочились по холодному мрамору, потом по грубому каменному полу.   Она рыдала, всхлипывала, бормотала бессвязные оправдания. Эта игра была теперь для них, для этих безликих стражей и, возможно, случайных свидетелей. Они — её ретрансляторы. Каждый её испуганный вздох, каждая слеза — донесение для её судьи.    Под слоем истерики она продолжала фиксировать всё. Поворот налево. Тридцать шагов. Лестница вниз. Металлическая, крутая.    Они не церемонились, резко таща её за собой, её плечи выкручивались в суставах. Каждый жестокий толчок, каждый поворот загонял её все глубже в лабиринт дворца, всё дальше от мира света и воздуха, который она знала. Роскошные ковры и позолота сменились голой штукатуркой, затем — грубым камнем. Воздух сменился — теперь он был спертым, влажным, пахнущим озоном, дезинфекцией.   — Пожалуйста... это какая-то ошибка... — ее голос и плач, эхом отскакивали от голых стен. — Я ничего не сделала...   Она задавала себе вопрос, но не могла на него ответить. Почему? Его время — самый ценный ресурс. И он потратил его на неё. Лично.   Другой поворот. Длинный коридор, уходящий в темноту. Сталь, камень и безысходность. По обе стороны — тяжелые, массивные двери с засовами для еды и глазками.    Наконец они остановились у одной из таких дверей. Один из охранников грубо вставил ключ, повернул его с громким щелчком. Дверь со скрежетом отворилась.    — Нет... пожалуйста, нет... — её голос сорвался на высокий, исступленный крик.    Офицер Контрразведки, державший ее, сделал единственный, резкий толчок — и она влетела вперед, потеряв равновесие.   Полёт длился мгновение. Затем — удар. Коленом о бетонный пол. Острая, обжигающая боль пронзила ногу, вышибив из легких воздух. Она не сдержала короткий, настоящий стон.   Дверь захлопнулась за её спиной.    Тишина.   Её рыдания, ещё секунду назад такие громкие и демонстративные, застряли в горле, перекрытые этой тишиной. Они были больше не нужны. Спектакль окончен. Зрителей не осталось.   Она лежала на холодном, шершавом бетоне, прижимая ушибленное колено к груди. Слёзы текли по её лицу, но теперь они были тихими, горькими и настоящими. Они были не для Якова, не для охраны. Они были для неё.   Она медленно подняла голову.   Четыре голые стены, выкрашенные в грязный серо-зеленый цвет. В углу — унитаз. У стены — привинченная к полу металлическая койка с тонким матрасом. И единственный источник света — тусклая лампочка под решеткой в высоком потолке, отбрасывающая искаженные тени.   Боль в колене была острой, а плечи горели от грубых захватов охраны. Но сейчас было не до этого.   Пора избавиться от блокнота. Её пальцы, дрожавшие минуту назад от рыданий, теперь двигались с лихорадочной, но точной решимостью. Она встала, опершись о стену, подняла юбку платья и сорвала пластырь. Скомканный сверток с проклятыми записями она швырнула в угол камеры. Теперь это не имело значения. Ничего не имело.   Поправив складки платья, она села на жесткий матрас, и сквозь туман адреналина и страха в памяти всплыли его слова, произнесенные в кабинете с ледяной усмешкой: «Тебя предупреждали о последствиях, если тебя поймают».   Конечно, предупреждали. Конечно, её готовили. Каждого агента глубокого внедрения готовили к такому исходу. Протокол на случай провала. Последний акт верности.   Раз я рассекречена…   Её движения были выверенными, несмотря на дрожь. Она отогнула край платья на плече, и её пальцы нашли крошечный, почти неощутимый шов в чашечке лифчика. Ловким движением она извлекла оттуда капсулу.   Девушка приподняла её к тусклому свету лампочки. Стеклянная оболочка переливалась мягким голубым светом. Жидкость яда внутри перелилась, сверкнув на мгновение холодной синью. Словно слеза. Слеза Берии. Так его и называли. Циничная и в то же время странно поэтичная метафора от людей, не знавших поэзии. Страна любит тебя, заботится о тебе и пускает последнюю слезу о тебе. Не предай нас.   Она не предаст.   Она не позволит им сломать себя на допросах.   Не станет орудием в руках врага против своей Родины. Этот голубой огонек в её руке — её последний акт свободы и контроля. Её тихий, но абсолютный отказ подчиниться.   И все-таки... Почему? Зачем нужен был этот личный разговор? — последняя, навязчивая мысль пронеслась в голове.    Она поднесла её ко рту. Ни секунды сомнений. Шпионка прокусила капсулу. Сладковато-горький, химический вкус заполнил рот. Она сглотнула.   Она легла на койку, уронив голову на жесткий валик. По её щеке скатилась одна-единственная слеза. Её собственная. Эффект яда.    Тихая капля прощания с миром, который она так и не увидела мирным.   Прощай. Так я перейду без пыток сразу к смерти.   Яд начал растекаться по телу, тепло и невесомость, вытесняли страх, боль и непонимание.    Последней мыслью, пронесшейся в тающем сознании, была не мысль о Родине, не мысль о долге. Это был образ тяжелого, тёмного, пристального взгляда, в котором тонул весь свет.   Сознание поплыло, края зрения затянула мягкая, бархатная тьма.   Она не услышала, как её тело обмякло на тонком матрасе. Не почувствовала, как последний спазм прошел по её конечностям.   Она уснула в этой камере. Навсегда. Так она думала.