Глава 21. Рискованный шаг

Где-то там, за тонной камня допросного блока и железных дверей, текли обычные дни во Дворце Веласки: где-то пили утренний кофе, спорили о пустяках, спешили по своим делам, решали чужие судьбы.    Здесь же, в немой гробнице камеры, время растянулось в тягучую, липкую массу. А главным врагом оказалось не тело, изнывающее от жажды, и не голод, скручивающий желудок. Эта медленная пытка по его приказу имела очевидный конец: допросить можно лишь живого. И только живой может согласиться на сделку. А значит, скоро придут. И дознаватель, играя доброго следователя, обязательно даст то, чего так жаждет её тело.   Истина была проще. Вчера она отогнала сержанта. И теперь вся тревога сосредоточилась в ожидание.    Ожидание шагов в тишине.   Ожидание щелчка замка.   Ожидание того, кто войдет в эту дверь.   Сидя на койке, она замирала, затаив дыхание, ловя редкие звуки допросного блока. Порой шаги то приближались, то удалялись, доводя её нервы до предела.   Смогу ли я по шагам понять, кто приближается? Для этого их нужно лучше слышать…   Она поднялась. Пол сразу качнулся, поплыл. Слабость была данностью, с которой приходилось договариваться.   Виола инстинктивно потянулась к опоре. Ладонь уперлась в стену и повела пальцами по её шершавой, прохладной поверхности. Спустя несколько коротких шагов она доплелась до глухого металлического предела её мира — запертой двери.    Рука девушки провела по холодной поверхности: глазок, закрытый с той стороны. Заслонка для передачи пищи, тоже закрытая. Ни ручки, ни щели.   Она медленно сползла по ней на бетонный пол, прислонившись боком к твердой поверхности.    Сейчас тишина в блоке могла показаться абсолютной. Но если прислушаться, сквозь неё проступали звуки жизни за стенами её коробки: отдаленные, приглушенные шаги. Одиночные. Редко парные. Их ритм, тяжесть могли рассказать истории, если слушать внимательно.    Кому принадлежат эти шаги? Идут к этой двери? Или пройдут мимо? С каким намерением?   Виола, сидя на полу, поправила своё серое платье. Униформа ассистента секретаря Дворцовой Канцелярии даже отдаленно не была похожа на тюремную робу. И в этих стенах этот образ казался невероятно чужеродным. Будто она потерявшаяся служащая.    Вновь жажда скрутила горло новым, болезненным спазмом. Она сглотнула, но в сухом горле лишь болезненно дернулись мышцы. Мысли, острые и ясные ещё вчера, теперь плыли.   Я очень хочу пить…   Когда звуки в коридоре затихали, в этой пустоте её мыслям было необходимо зацепиться когтями за что-нибудь. Даже болезненное.    Человеку нужен тыл. Угол, в который можно отступить, опора, на которую можно мысленно облокотиться. Теперь у неё не было ничего. Только эти четыре сходящиеся стены, она сама и ощущение абсолютной, беспросветной незащищенности.    Является ли Берия всё ещё моим тылом? — горькая надежда или выученный самообман?   Умом она понимала: цепочка ведёт туда. От них Яков получил её внутреннее досье. Это не могло быть случайностью. Но как? Почему? Он не мог просто попросить, а они — просто дать.    Верить в прямое предательство не хотелось. Нужно было либо знать, либо опровергать.    И для принятия не хватало самого главного — причины. Предательства без причины не бывает.   Мне так хочется пить…   Она вновь сглотнула пустоту.    Ладно. Сейчас надо готовиться к неизбежному.   Мысли, вязкие и медленные, переползли к более насущному — к допросу.   Они наверняка будут предлагать сделку, сыпать обещаниями, лгать.    Виола вспомнила дело «Веро́ники» из разведки. Страна и года событий были засекречены, однако в Центре подготовки историю знали хорошо. Когда «Веронику» раскрыли, её не расстреляли. Её сначала убедили, заставив выйти в эфир и передать сигнал «все чисто», заманив в ловушку всю её группу. А потом «Вероника» сидела в той же камере и смотрела, как одного за другим уводят и казнят её товарищей, зная, что это она их подвела. И только после этого, когда от неё осталась одна ничего не значащая оболочка, её ликвидировали. Быть разменной монетой в чужой игре — вот самая ужасающая участь. Смерть была бы лучшим исходом.    Поэтому она пропустит мимо ушей любые предложения.   Потом будут вопросы о сети, о заданиях, о агентах. Молчать? Нет… От меня они получат красивую картину, расписанную ложью. Отниму у них силы и время. А когда их вежливые методы исчерпаются, непременно начнется боль.    И, чтобы стерпеть, я буду думать… о весне.    О том, как капли дождя падают на её язык. Как пахнет земля после грозы. Как поют птицы, которым неведомы долг, предательство и эти чертовы серо-зеленые стены.   Образ капли воды, скатывающейся по стеклу, росы на траве были пыткой, сладкой и мучительной одновременно. Виола так хотела пить, что казалось, вот-вот сойдет с ума. Но реальность неумолимо возвращала её.    Я никогда не увижу весну. Ярость, внезапная и жгучая, подкатила к сухому горлу. Она так наивно мечтала о ней сидя в комнате отдыха, среди болтовни и запаха теплых плюшек. Это накатившее чувство заставило отступить даже жажду. Безжалостные стены, казалось, будто сдвинулись, сжав её еще теснее.    Время текло и веки тяжелели. Облокотившись на монолит двери, Виола дремала урывками, проваливаясь в короткие, тревожные дремы. И сквозь один из таких полуснов её пронзило звуком.     Шаги. Их было… больше двух. Трое.    И они не проходили мимо. Они целенаправленно приближались. К её двери.   Виола рванулась, поднявшись с пола. Мир закружился, в глазах потемнело, и она едва не рухнула, схватившись за холодный запертый металл.    Игнорируя слабость, она оттолкнулась от двери, пробежала несколько шагов до койки и резко опустилась на её край. Руки уперлись в тонкий матрас, пальцы впились в грубую ткань.   Что сейчас будет? Кто? И насколько будет больно?   Глазок не открывали. Прямо сразу — глухой стук ключа, два поворота в замке. Скрип тяжелых петель.   Когда дверь открылась свет из коридора ударил в глаза. Она инстинктивно зажмурилась, отчего пришлось заставить себя открыть их — сначала один, потом другой. Медленно преодолев сопротивление век, она испытала глухое, бессильное раздражение.    Опять он.   Свет сзади очерчивал мощный высокий силуэт, скрывая лицо в тени.   Яков Игоревич Бролдов не остался стоять на пороге, сделал шаг вперёд, зайдя внутрь её камеры. На нем был светлого оттенка форменный китель, без шитья, но безупречно сидящий на его широких плечах. Выглядел он так, будто зашел сюда по дороге с какого-то скучного совещания, слегка сбросив груз дня по дороге.     Да когда уже начнется нормальная, предсказуемая пытка?    А потом её взгляд скользнул по его руке вниз, застыл на прозрачном стекле фляги, и в груди что-то коротко и подло дернулось. Вода.    И тут же, следом, накатила волна такого жгучего стыда за эту потребность. Она ненавидела себя за этот животный, мгновенный блеск в глазах, который он наверняка уловил. Ненавидела даже сильнее, чем его.           Мужчина медленно оглядел камеру, будто оценивая обстановку, потом её. Его взгляд скользнул по лицу девушки, по потрескавшимся губам, задержался на руках, всё ещё впившихся в матрас.   Он не говорил ни слова. Пройдя вперед пару шагов, бросил сверток с хлебом и флягу ей на матрас, в паре сантиметров от её сжатых пальцев.   Отойдя к стене напротив, он прислонился спиной, скрестив руки.   Виола обратила внимание на две фигуры, сопровождавшие его. Дворцовый охранник из личного штата, безупречный и безликий, остался за порогом открытой двери, в коридоре. В камеру же, вслед за Правителем, следуя процедурам и стараясь ступать неслышно, вошел тюремный надзиратель. Незнакомый. С нашивками капитана. Его роль была ясна: обеспечить безопасность визита и контролировать поведение этой заключенной. Он замер у стены, вытянувшись в струну.    Однако взгляд на этот серо-синий мундир тюремного волка вызывал в девушке тревожные воспоминания и напряжение.    Темные глаза Якова пристально замерли на ней. Он знал, добыча никуда не денется. И изучал каждую микроскопическую трещину в её облике. Видимо ждал, когда инстинкт пересилит гордость.    Тюремный капитан, бледный как стена, робко спросил важного гостя:    — Ваше Превосходительство, прикажете принести стул?   Яков даже не взглянул на него. Не ответил. Его внимание было приковано только к ней. К её рукам, которые не решались двинуться. К её глазам, которые не могли оторваться от фляги.   В горле девушки непроизвольно сжался спазм жажды. Он наверняка это заметил.   Виола смотрела на флягу. Она не хотела ничего принимать от этой системы, от Веласки. От него. Но тело, пересохшие слизистые, каждый клеточный импульс вопили о воде.    Стекло казалось прохладным и на нём конденсировались крошечные капельки влаги.    — Ну? — раздался его голос. Негромкий, безразличный. — Хочется солгать, что пить не хочешь?    Медленно, будто каждое движение давалось невероятным усилием воли, она разжала пальцы, отпустив ткань матраса, и потянулась к фляге. Руки предательски дрожали. Пальцы обхватили флягу. Холодок прошел по коже. Она попыталась открутить крышку. Раз. Не вышло. Два. Не хватало сил. Сердце бешено заколотилось от унизительной беспомощности. Она чувствовала его взгляд на себе — тяжелый, неумолимый.   Он наблюдал.    И наконец крышка поддалась с тихим щелчком. Запах чистой, простой воды ударил в ноздри.    Виола поднесла флягу к сухим губам и… вода обожгла, наполнила, оживила. Жидкость была безвкусной и самой сладкой на свете. Она пила, прикрыв глаза, забыв на секунду обо всём — о нём, о камере, о предательстве. На миг существовала только эта влага, текущая в неё.   Она не смогла остановиться. Дрожащие руки крепко сжимали флягу. По запотевшему стеклу скатились несколько капель конденсата, и дойдя до горлышка сорвались от поверхности. Капая, они стекали по напряженной шее, ключице, заставляя её вздрогнуть, оставляя влажный след на коже, прежде чем исчезнуть под тканью платья... Виола чувствовала каждую каплю.   Когда она оторвала флягу ото рта, дыхание сбилось. Она чувствовала, как её взгляд, очищенный от тумана жажды, снова становится острым. Только тогда она посмотрела на него.    Яков все так же стоял, облокотившись на стену. Его лицо ничего не выражало.   Это не милость. В любой момент он может приказать забрать воду.   Жгучее унижение смешалось с остатками ярости. Виола с силой, от которой свело пальцы от напряжения, закрутила крышку обратно.   Затем, она посмотрела на него и протянула флягу. Вода плеснулась о стекло. Внутри оставалась еще половина.   — Заберите, — прохрипела она, голос был грубым от воды и непрошеных эмоций.    Яков не шевельнулся. Он просто смотрел на Виолу, на её руку, дрожащую от напряжения, на влажный след, застывший у неё на ключице. Тишина становилась всё более густой.    Фляга, тяжёлая и мокрая, всё ещё была протянута в пустоту. Жидкость внутри предательски плескалась, и каждый звук был пыткой.   Тогда Виола отвернулась от государя и резко протянула флягу в сторону тюремного надзирателя, стоящего у стены возле открытой двери. В конце концов ей было неважно кому отдавать. Важнее было просто вернуть.    Капитан вздрогнул, он готов был уже забрать, но его глаза метнулись от её протянутой руки к неподвижной фигуре Правителя, застывшей у стены. Вопрос — брать или нет, можно ли отнимать у заключенной то, что дал сам государь, — застыл у него на лице немой паникой. Он не посмел пошевелиться без приказа.   Яков медленно перевёл взгляд с неё на капитана, который так и замер с приподнятой рукой. Почти незаметное движение головы — нет. Капитан тут же отдёрнул руку и выпрямился, уткнувшись взглядом в противоположную стену.   Виола, не меняя выражения лица, швырнула флягу на матрас рядом с собой. Вода глухо стукнула о стекло. Ладно.   — Спесь еще не сбило, — произнёс Яков. Констатация, не вопрос. — Голод, жажда, одиночество… а ты всё еще делаешь вид, что у тебя есть выбор. Какой, интересно?   Виола не ответила. Её взгляд скользнул по фляге у бедра, чувствуя, как её присутствие жжет кожу через ткань платья. Вода внутри дразнила, но она заставила себя смотреть на него. На его безупречный, светлый китель.    Яков молчал несколько секунд.    — Ты шпион, — в его голосе появилась легкая, холодная усталость. — Тебя учили оценивать ситуации. Оцени эту. Твоя служба считает тебя предателем. А ты теперь на полном содержании у врага.    Она сглотнула неприятный ком в горле. Ей так хотелось его выгнать или хотя бы уколоть. Горькая, едкая фраза сама собой вырвалась у неё:   — Интересное у вас полное содержание. Почти пансион.    Он усмехнулся в ответ. Рефлекс на её дерзость или так реагируют, глядя на упрямого ребенка, который тычет палкой в танк? В любом случае, казалось, он был развлечен.    Виолу взбесила эта тень усмешки. Весело ему, видите ли. Она смотрела на него, и в её глазах вспыхнул осознанный, жгучий огонь. Ненависти? Да. Но не к нему даже — а к той ловушке, в которую он её загонял. Оценить ситуацию… Служба считает предателем… Яков Игоревич, я знаю на что Вы намекаете.   Понимая его чуть лучше, она осознавала, он хочет, чтобы она сама просила сдать своих.    Нет.    — Мне… нечего вам предложить, — выдавила она смотря ему в глаза. Голос звучал твердо и решительно. Вышколенный шаблонный ответ. Отказ от сделки.    Яков тихо выдохнул. Звук был настолько насыщен презрением к этой заученной фразе, что Виолу сжало внутри. Но его тяжелый взгляд скользнул не по её глазам, а ниже — по той самой влажной линии, что шла от шеи вниз, по ключице, теряясь под воротником платья. И, пожалуй, это тоже его сейчас в ней раздражало. Не меньше, чем её упрямство, её игра.    Он оторвался от стены. Два медленных, неспешных шага разделяющих пространство камеры сократились до ничтожного. Яков остановился так близко, что она почувствовала исходящий от него жар и запах — кожи, дорогого табака, власти. Из-за разницы в их положениях — он стоял, она сидела на низкой койке — ему пришлось присесть на корточки, чтобы их глаза оказались на одном уровне. Его взгляд, холодный и пристальный, провел по той самой раздражающей его влажной линии.   Бедный капитан у стены замер, превратившись в столб полнейшего напряжения. Его растерянный взгляд метался от фигуры Правителя, склонившегося к арестантке, к её лицу. Он совсем не понимал, что происходит между этими двумя.   Виола заметила его остекленевший, полный ужаса и дикого любопытства взгляд. Он, как и все здесь, знал закон этих стен: секреты не выносят наружу. Но в узком круге тюремных волков такая сплетня ей бы не помешала.   — Ты пролила драгоценный ресурс. Впустую. — произнес Яков. Он достал из внутреннего кармана кителя сложенный платок — белый, льняной, безупречный. Протянул ей.   Ирония. Тот, кто лишил её всего, теперь подает платок, чтобы вытереть следы своей же «милости».   —  Я не просила вас её приносить.     — Просьба здесь — лишнее понятие, — парировал он, не меняя тона. — Ты берешь то, что дают.   Его пальцы всё так же сжимали льняной уголок ткани. Она смотрела на этот платок. И её не покидала мысль, что она никогда не согласится сдать своих. А значит её жизнь в скором времени прервётся в этом допросном блоке. Но доживать, будучи растерзанной волками, она не собиралась.    Достаточно ли этого будет для защиты? Для сплетни, что Правитель и шпионка связаны странными отношениями?   Осознание стукнуло её. Слишком мало, чтобы обрасти слухами. Этого платка недостаточно, чтобы убедить их держаться от меня подальше.   Она чувствовала на себе взгляд капитана — пристальный, испуганный. Его обязанность была следить за покладистым поведением заключенной. А гость... гость опустился перед ней на корточки. Со стороны это могло выглядеть... как угодно.   Пожалуйста, пусть он окажется сплетником.   Виола медленно подняла руку. Каждое мгновение растянулось. Внутреннее «я» кричало в панике, умоляло остановиться. Ошибка. Безумие. Самоубийство.    Но отступать было поздно — отчаянная ставка была сделана. И тлела надежда, что её рискованный шаг не только создаст броню, но и заставит Якова прекратить свои визиты. Её пальцы, холодные и легкие от слабости, двинулись мимо белого льна, мимо его протянутой руки.   И в тот миг, когда кончики её тонких пальцев, чуть дрогнув, коснулись его щеки — кожи, выбритой до идеальной гладкости, ещё хранящей прохладу дворцовых залов и жара окончательных решений, направленных против её родины, — время остановилось.   Она почувствовала неожиданное тепло, напряжение челюстной мышцы под подушечками пальцев. Это была кожа живого, опасного человека, а не иконы на портрете. И этот контраст — её лед и его тепло, её беспомощность и его сила — заставил сердце бешено колотиться. Потому что это действительно было самоубийством.    Взгляд сузился, стал острым, абсолютно сфокусированным на её лице. В темных зрачках вспыхнуло нечто нечитаемое. Черная, холодная буря.    Его рука — быстрая, точная — сомкнулась на её запястье. Боль, острая и ясная, пронзила руку до локтя. Хватка была крепкой, безжалостно напоминая о разнице в их силе, о её положении.    Не сводя с неё этого нового, смертельно опасного взгляда, Яков бросил через плечо одно-единственное слово:   — Вон.   Приказ. Абсолютный и немедленный.   Виола хотела бы видеть лицо капитана в тот миг, но не могла оторвать взгляд от Якова. Его взгляд пригвоздил её, а боль в запястье приковала её к реальности, к опасности, которую она только что создала.   Тюремный надзиратель, не говоря ни слова, выскочил за дверь, оставив их наедине в тишине, разрываемой только прерывистым дыханием Виолы, ровным, напряженным дыханием Якова и сжатием его пальцев на её запястье.   Дверь теперь была закрыта. А тишина, оставшаяся после ухода капитана, была уже иной. Насыщенной. Взрывоопасной. В ней висел невысказанный вопрос и совершенно необратимый поступок.   Но Виола хотя бы знала: он все видел. Он видел паузу перед тем, как схватили за руку. А пауза — это пространство для самой ядовитой сплетни.