Глава 22. Побочный результат

Время остановилось. Мелькнувшая в глазах этого мужчины чёрная, холодная буря поглотила сначала свет тусклой лампочки, затем её тень на стене, и наконец — её отчаянный жест. Это было подобно силе сходящейся лавины. Абсолютная, голая опасность.   После побега капитана, хватка Якова не ослабла. Боль пронзала её запястье — но это был лишь побочный эффект. Главное происходило в его глазах.   В тот миг Яков даже не дернулся от неё. Не отпрянул. Она не могла оторвать взгляда, когда нечто первобытное рванулось из его глубин на поверхность, угрожая сорвать столь безупречный контроль. Не гнев. Другое. Можно ли предсказать куда двинется буря? Нет. Можно только наблюдать. И Виола как раз оказалась в эпицентре, сама создав её.   Тишина вибрировала в сжатом пространстве камеры, как наэлектризованный воздух перед ударом молнии. Ей было мучительно трудно дышать, а он не говорил ни слова.    Но столь стремительно разразившаяся внутри буря, была в мгновение усмирена. Лишь усилием воли. Только мышцы на его скуле вздрогнули в микроскопическом, подавленном спазме. После чего челюсть мужчины, под её пальцами, стала твёрдой, как сталь. Вся перемена уместилась в тот миг, пока его пальцы смыкались на её запястье.    Но Виола чувствовала кожей опасность, словно она сунула руку в клетку с тигром и дёрнула его за ус. И когда тигр посмотрел на неё, в его глазах отразилась вся безмерная цена её поступка.   А теперь он искал смысл, чтобы решить в какую часть этой женщины вонзить клыки.   Она видела в его взгляде — он теперь просчитывал её диверсию. Взвешивал её жест, её мотив. Темные глаза сканировали каждый мускул её лица, расширение зрачков, частоту дыхания, малейшую дрожь ресниц. Он искал источник, ключ. Яков не сводил с неё глаз. Мысль о глупости была отметена первой же. Флирт — следом. Она не пыталась ему нравиться. Она что-то замышляла.   Но желание Виолы было всего то выстроить прочный щит из слухов перед лицом тюремных охранников. Как ему могло прийти в голову нечто столь простое? Ведь еще несколько дней назад эта женщина без колебаний разгрызла капсулу яда, предпочитая смерть.   А теперь она защищалась. Знал бы он её истинный мотив, мог бы решить, что она действительно хочет жить и будет за эту жизнь бороться. Однако, этот непостижимый, неразгаданный жест он трактовал четко, что бы это не было: самоубийственно, двусмысленно, тонко. Интересно.   А что он мог от неё узнать? Она бы не выдала ему страха перед грубыми руками в темноте, и этого женского жгучего инстинкта самосохранения, который мог быть изощрённее и отчаяннее любого заученного шпионского устава.    — Интересно, — его голос прозвучал тихо, будто продолжая внутренний диалог. — Даже в таком положении ты продолжаешь играть в шпиона. Но ты просчитала все последствия?   Не ожидая и не требуя ответа, он плавно привстал с корточек и наклонился ниже, всё еще держа её запястье.    Его губы оказались в сантиметре от её уха. Яков полностью нарушал её личное пространство. Нарушал, но не извращал. Пока. — Уверена, что выдержишь? — его бархатный голос опасно смягчился. Но дуновение воздуха, выходящего вместе со словами, обожгло её кожу. Он разжал пальцы, и в освобождённую, онемевшую ладонь девушки вложил тот самый льняной платок.   Виола, не опуская глаз, провела тканью по влажному незаметному следу на шее и ключице. Затем протянула платок обратно. Ткань отправилась во внутренний карман светлого идеального кителя. Пара шагов назад, и он у той же стены, где стоял прежде.    Что ты задумала? — висел в воздухе невысказанный вопрос.   Виола следовала за ним взглядом. Они были одни. Охраны не было. Свидетелей тоже.    Она ждала, что дверь распахнется, что его шаги удалятся, что останется только полная тишина и горький привкус авантюры. Но он оставался, да еще и удобно устроился, будто собирался задержаться. Скрестил руки на груди, одна нога чуть согнута. Взгляд, тяжёлый и неспешный, блуждал по её лицу, фигуре, застывшей на краю койки, потом возвращался к её глазам.    Почему он всё ещё здесь?    Вопрос колотился в висках. Он должен был уйти. Оскорбиться. Приказать наказать её. Всё, что угодно, кроме этого тягучего, выжидающего молчания. Это было хуже.   И когда он наконец заговорил, его голос мягко стелился по камере, обволакивая, как дым. Но Виола знала, эта мягкость — ложь.     — Как очаровательно, что тебе дали легенду невидимки… под моим носом, — он произнес «очаровательно», но это был отнюдь не позитивный диагноз для тех, кто её направил. —  Хотя ты гораздо лучше смогла бы привлекать к себе мое внимание.    — Тебя послали ко мне на верную смерть, не иначе. — закончил он. Это была окончательная, беспощадная констатация чужой глупости. В её серых глазах вспыхнули угольки непоколебимой уверенности. Она полностью отвергала его слова.    Боже, какое примитивное, плоское видение!   На верную смерть? Нет. О, если бы ты знал, на какую работу меня послали. И как успешно я её делала.    Ты не понимаешь ровным счетом ничего!   Каждая её невысказанная мысль была наполнена горьким, почти презрительным отторжением. Она подняла подбородок, показывая, что его слова смешны.   — Ваше Превосходительство, — холодно усмехнулась она. — Вы вольны приписывать моим кураторам любые цели. Ваше право, наслаждайтесь. Но ко мне эти выдумки не имеют никакого отношения.   Но даже произнося и вкладывая всю твёрдую уверенность в каждое слово, внутри неё что-то едва заметно дрожало. Она стояла на краю пропасти признания: была трещина, через которую свет её секретов просочился к нему. Именно поэтому её раскрыли и начался ад.   Мысли о предательстве уже поселились в ней ранее. Слишком многое указывало на это. Но и слишком многое говорило против. Берия не сжигала полезную часть своей сети просто так.   — Давай упростим. Оцени сама, как я вышел на тебя? — его вопрос повис в воздухе, такой простой и такой чудовищный.    Он говорил не «моя контрразведка». Я.   Мурашки побежали по её спине, кожа рук покрылась предательской гусиной кожей. Это был инстинктивный, животный страх перед чем-то, что не укладывалось в голове. Всё внутри неё противилось этому.    Это дело военной контрразведки!    Это не твоё дело! Ты — чертов правитель! Займись войной, займись страной, оставь эту грязную работу тем, кому она положена!   Но вслух она выдавила из себя только одно. Самый больной, самый насущный вопрос, который грыз её изнутри с момента ареста. Вопрос, на который у неё не было ответа. Она посмотрела прямо в его тёмные, выжидающие глаза. Пусть все-таки это будет моей ошибкой.    — Когда…— она сглотнула. Звук вышел неровным. Задавать этот вопрос оказалось больнее и страшнее, чем она думала. Даже надежда на собственную ошибку сейчас казалась горьким, но спасением. — Где я допустила ошибку?     Он не ответил сразу. Спокойно смотрел сверху вниз на неё, сидящую на краю койки. Его ответ будто говорил «Ты просила правду — вот она»:   —  В Берии. Когда выбрала эту работу.    Её зрачки резко сузились, в серой глубине вспыхнул и тут же был задавлен острый, золотистый отблеск ярости. Он что, издевается?   — Я не об этом,  — выдохнула она, и в голосе прорвалось раздражение, которое она тоже скрыла. Нельзя давать ему это.   Он слегка наклонил голову, изучая эту мгновенную борьбу.  — У тебя нет власти получать ответы.     — А задавать вопросы значит есть?   — Смотря кому.     — Вам.    Она не отводила взгляда от темных глаз, в которых недавно видела секундное рождение и усмирение бури. А он смотрел на неё так, что ей стало физически тесно в собственной коже. — Мне можешь.    Он отвечал ровно. Без эмоций. И в этом была какая-то непереносимая унизительность для неё.     — Но кажется, — её губы искривились в подобии улыбки, лишенной всякой теплоты, — это самое бессмысленное, что я могу тут делать.   Они смотрели друг на друга несколько томительных секунд. Виола чувствовала, как под его неподвижным наблюдением каждое её мелкое движение — вздернутое плечо, слишком частый вздох, — становится слабостью.   Ей оставалось только насильно сдерживать своё раздражение от того, что её вопросы так и остались при ней. Он не отвечал. Не хотел. Не был обязан.    Как же сделать, чтобы он захотел?   Виола пристально наблюдала за ним, пытаясь понять, какой рычаг нажать, какую струну этого человека задеть.    А он лишь слегка, почти невесомо, приподнял бровь, будто приглашая продолжать.   Но как добиться от него ответа сейчас, она не знала, пыталась понять. А в ответ её голова гудела пустотой. Замечательно!   Возможно, еда и вода помогут соображать лучше. Она бросила взгляд на сверток с хлебом и флягу рядом с ней. Прохладная жидкость манила, а вид хлеба вызывал спазм в абсолютно пустом желудке. Хотя она уже решила, что избавится от этой «милости» после его ухода.    Когда он уйдёт?   — Ваши верные дознаватели еще не заскучали без работы? — спросила она язвительно.    — Не волнуйся за них. Ты уже постаралась. — его тон был ровным, будто он описывал погоду за окном. Но у неё не было окна. — Твой руководитель Глеб Иванович у них в гостях. И идиоты-призраки, заявившиеся к тебе с обысками, у меня под носом.   Холодная волна мурашек пробежала по её спине. Глеб был пешкой, взявший её на работу по искусно поддельным данным, он не знал. Но "призраки" — Яков говорил о её людях. И эти болваны, которые не заметили за ней слежки, теперь были в руках Веласки. Но что-то ей подсказывало, что их содержание отличается от её. И государь их конечно же не посещает. Она ждала, когда и её будут вести в соответствии с жестоким протоколом.    — Вы задержали простого руководителя и местных воров. А шпион сидит без дела в камере. У вас странные приоритеты. — Виола заставила голос звучать насмешливо. — Впрочем, мне это на руку. Так вы войну не выиграете. Никогда.   — «Никогда» — хорошее слово. — он лишь холодно усмехнулся. — Тот, кто рьяно отрицает победу другого, рано или поздно ослепнет в собственном тщеславии. Поэтому мне нравится иметь дело с королём Берии. Он уже давно погряз за этой границей.   — Король не безгрешен, как и любой человек. Но моя страна — это не только Король.   — У тебя нет страны, чтобы так уверенно судить.   — У меня есть страна. Как и у каждого живущего.   — Допустим. — Яков сделал небольшой, снисходительный жест рукой, будто разрешая ей временно пользоваться этой иллюзией. — Берийка. Патриотка... Как ты думаешь, за сколько твоя страна продала все сведения о тебе?   В ушах зазвенела тонкая, пронзительная нота, повторяющая его вопрос, заглушающая все остальные звуки.   Даже вероятность того, что тот, чье лицо она даже не могла представить, мог провести по ней, агенту, жирный крест и поставить ценник, была слишком отвратительна. Ложь. Это должна быть ложь.    — Моя страна не… —  голос сорвался, уперевшись в спазм в горле. Но Виола физически не осилила выговорить «не могла». Потому что… могла?   Нет! Это провокация и извращенная попытка меня запутать!   — Мы с тобой можем даже поменять вопрос. Сделаем лучше. — он чуть наклонил голову наблюдая за ней. — Ты хотела, чтобы я дал ответ. Тогда задавай правильные вопросы. Спроси меня, за сколько твоя собственная служба продала данные о тебе?    — Чушь, — ответила она без колебаний, но в этом слове не было былой силы. Была только хрупкая, отчаянная оборона.   — Ты можешь не спрашивать. — его голос был плоским, почти скучающим.    Он давал ей последний шанс отступить. Зная, что она его не использует.   Горло болезненно сжалось будто её душили. Сердце колотилось где-то в висках. И всё же он заставил её произнести этот чудовищный вопрос.   — За… — шёпот был едва слышен. — За сколько?   — Кошелёк был толстый. Соразмерный аппетитам коррупционеров в Берии. — интонация Якова могла показаться небрежной. Но выражение лица… И глаза были предельно серьёзными.   — Бред. — это было последнее, что она могла вытолкнуть из себя. Виола судорожно сглотнула, чувствуя, как предательская влага застилает глаза.   Слишком многое указывало, что это правда. И пазлы всех событий теперь подходили друг к другу. Только их всё ещё не хватало. Почему именно она? Почему он один? Почему вообще черт побери государь занимается ею лично? Когда начнется хоть что-то понятное?   — Когда придут дознаватели? — её голос прозвучал неестественно громко, разрывая тишину четырех стен. — Я бы хотела разнообразить круг общения.   Он не ответил. Просто смотрел, как она через дерзость пытается отползти на привычную, безопасную территорию — протокола, допросов и чётких ролей в этой мясорубке.    — Есть протокол. — она сдерживала свой голос, не давая ему идти на поводу у предательских эмоций. — Я — шпион вражеской страны. Отправьте меня на допрос!     Зачем ты сюда пришёл лично? — последняя мысль вырвалась наружу только взглядом, полным немой, яростной боли. Яков молча поймал этот взгляд. И оставался абсолютно невозмутимым.   Я была не одна. Разные структуры. Разные ведомства. Возможно даже в самом Дворце. Нас вплетали в сеть Веласки на протяжении многих лет. Но… продали данные именно обо мне. Продавать такой ценный актив не мыслимо. И это стоило бы дорого. Слишком дорого. Зачем переплачивать?    Она не понимала важного — логики его выбора. Всё её аналитическое «я», весь её шпионский ум, выстроивший сотни моделей и прогнозов, наталкивался на одну невыносимую загадку. Это был не вопрос разума. Это был животный, первобытный страх существа, не понимающего, почему капкан захлопнулся именно на его лапе. И этот страх, жгучий и нелепый, вырвался наружу прежде, чем она успела облечь его в безопасную форму дерзости или равнодушия.   — Почему вы искали именно меня? — сорвалось с её губ. — Почему не другого шпиона?    Он посмотрел на нее так, будто она спросила нечто очевидное. И его ответ отнял у неё очередную опору в её рушащемся мире:   — Я искал не тебя. — ответил он. Фраза была короткой, абсолютно плоской и оттого убийственной.    Весь воздух разом вытолкнуло из легких коротким, беззвучным выдохом. А её разум, лихорадочно выстраивавший сложные теории, наткнулся на пустоту. И вопросов снова становилось больше.    Яков видел, как в её серых глазах мечутся обрывки догадок, не складываясь в картину. Уголок его рта дрогнул в тени усмешки. Сейчас.   — Ты побочный результат. Не более того. — пояснил он. — Ответ на дополнительный… малозначащий на первый взгляд вопрос.    Она замерла. Слова висели в воздухе, не складываясь в смысл.   — Какой вопрос? — тихо спросила она, скрывая своё отчаянное требование.    Он снова не отвечал. Игнорирование было совершенным, абсолютным. Отчаянье и ярость боролись в ней. Он не давал ответ на этот вопрос. Может, получится с другим?   — И что же Вы искали? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. Она прощупывала почву, надеясь, что этот вопрос заставит мужчину ответить.   В его глазах мелькнуло что-то — не одобрение, но признание того, что она наконец-то сменила тактику. Казалось ему нравится, когда она так старается.   — Другого агента. — он произнес эти два слова так же просто, как ранее говорил о задержаниях.    Казалось, воздух перестал попадать ей в лёгкие. Она не отвечала. Она не дышала. Не осталось ни одной целой мысли, на которую можно было бы опереться.    Её поимка, заточение, принятие яда, осознание предательства, ожидание боли и конца — всего лишь «побочный результат» в охоте на кого-то другого? А свои ещё и денег за это получили?   Виола не могла ничего сказать. Она просто сидела вытянутая по струне на этой койке, вцепившись пальцами в грубую ткань матраса. Каждая мысль делала настолько больно, что она чувствовала, как одна её часть за другой откалывается и с грохотом падает к её ногам, превращаясь в пыль.    Яков дал ей пострадать. Его слова, её понимание сделают своё грязное дело. Он не торопился. Он то знал это давно.    Она даже не смотрела на него. Взгляд был стеклянным, уставившимся в пустоту где-то у его плеча.   Наконец, его голос, тихий, но твёрдый, разрезал тишину:   — Смотри на меня. Яков не давал ей времени уйти в себя, утонуть в этом шоке, переварить, принять решение. Заставлял остаться здесь, в камере, с ним.    Преодолевая внутреннее сопротивление, она подняла взгляд. Её глаза встретились с его, и она заставила их стать непроницаемыми. Ни страха, ни ярости, ни даже вопроса. Она держалась, не показывая ему ту пустоту и боль, что разверзлась внутри.    Хотя он видел. Видел по мельчайшему изменению фокуса, по едва уловимому расширению зрачков, мгновенно взятому под контроль. Она осознала. И ей ещё предстоит додумать эту мысль до конца, прокрутить её в голове тысячу раз, ощутив всю боль. Конечно, времени у неё для этого навалом в камере. Пусть думает. Пусть варится в этом.    Он видел, как она сдерживается, пытается сохранить маску беспристрастного профессионала. Лгунья. Даже сейчас.   Но его взгляд отметил деталь: белки её глаз окрасились в слегка уловимый розовый цвет. Не настолько яркий, как это было бы, пролей она слёзы. Хотя на искренние слёзы этой женщины он бы, пожалуй, посмотрел с интересом. И повод обязательно представится.    Наконец, Яков оттолкнулся от стены, но прежде чем уйти, сделал шаг к ней. Девушка инстинктивно, почти незаметно, дернулась назад. Но отступать было некуда. Сзади только холодная стена.    Он протянул руку. Она замерла. Но пальцы мужчины лишь коснулись её виска, прошли по коже, ранее холодной, а теперь горящей от внутреннего пожара, и аккуратно, почти нежно, поправили выбившуюся тёмную прядь, заправив её за ухо.    Виола смотрела на него вверх чувствуя одновременно шок, унижение и ярость. Он поймал этот взгляд и удержал его.   — До следующего раза, Виола. — произнёс он.          Следующему разу быть.     Он вышел, не оглядываясь. Дверь закрылась, отсекая свет и звук внешнего мира, оставляя её в привычном полумраке.    И только тогда она позволила своему телу отозваться на услышанное. Дыхание окончательно перехватило. Она зажмурилась, но внутри было лишь белое, режущее пространство полного ничто.   Ведь это — всё это: её плен, её боль, её унижение — было всего лишь побочным результатом.   «Кому-то это стоило хорошей жизни», — пронеслось в голове почти холодно. Эмоции закончились, оставалась только боль.    Война шла своим чередом. Сеть шпионов работала. Мир вращался. А она сидела в камере, осознавая, что была всего лишь чьим-то хорошим единоразовым доходом.