Глава 23. Красная нить

Прохлада бетона под боком. Твёрдая, шершавая, безжалостная. Виола лежала на полу, свернувшись клубочком. Четыре стены. Тусклая лампочка под решёткой на потолке. Железная койка с тонким матрасом и валиком-подушкой, который не заслуживал этого названия. Железный унитаз в углу. Монолитная дверь с закрытым глазком и тяжелым засовом.   Это новая реальность.    Она перевернулась на спину, позволив холодку бетона просочиться сквозь ткань платья в лопатки. Взгляд упёрся в потолок, в лампочку. Стеклянный пузырь в железной клетке. Свет был слабый. И скорее подчёркивал темноту в углах, чем освещал.   Ей подумалось, что она бы хотела лежать так на траве. Настоящей, зелёной, пахнущей землей и жизнью. Чувствовать, как стебли щекочут шею и оголенные предплечья. Смотреть вверх, в бесконечную синеву, где плывут кучевые облака, похожие на диковинных зверей или на далекие, невозможные острова. Просто смотреть. Без цели. Без долга. Без страха.    Она никогда этого не делала. Хотя может быть, в детстве? До того как…   Десять лет она непрерывно играла роли, которые ей приказывали. А семь лет до того её воспитывали, учили, чтобы она играла их лучше всех. Центр в Берии вложил в неё знания, навыки, дисциплину. Они её вырастили.   И всё же внутри оказалась какая-то коррумпированная крыса.     Глаза начало щипать. В горле встал тугой, болезненный ком. Захотелось… заплакать? О чём? О преданном доверии? О выброшенных годах? О себе, ставшей разменной монетой в чужой, грязной сделке?   Не время. Не сейчас. Слёзы — роскошь. Они ничего не меняют. Они лишь размывают зрение, а видеть нужно ясно. Особенно здесь.   Конечно, Виола не могла слепо поверить словам Якова. Но логика складывалась в чёткую, отвратительную картину. Всё становилось на свои места. Как на неё вышли. Откуда у него её внутреннее досье. Она не совершила ошибки. Её просто сдали.   Виола с усилием поднялась с пола. Тело отозвалось слабостью, дурнотой, лёгкой дрожью в коленях. Эффекты голода.    Вчера после его ухода она первым делом достала из свёртка принесённый им хлеб. Разорвала его на множество мелких, крошащихся кусочков и одним движением смыла в унитаз.   С водой так поступить не смогла. Выливать воду — глупость, достойная истерички, а не агента. Когда жажда станет невыносимой, животная часть мозга затмит все принципы и заставит пить из того же унитаза. Да и вода — это не только питье. Это возможность умыться. Хоть какая-то минимальная гигиена в аду.   Уже вечером, после его визита, за дверью раздался лязг. Засов, ключ. Дверь приоткрылась, и надзиратель молча поставил поднос. На нём — миска с какой-то мутной баландой и кружка с водой.    Баланда отправилась вслед за хлебом. Вода осталась.   Сегодня это снова повторилось. Тот же лязг, те же осторожные, почти робкие движения надзирателя. Он не сказал ни слова, поставил поднос и исчез, стараясь делать всё быстрее, тише, почтительнее.   Слух сработал. Они боялись. Не её. Того, чьё внимание она, по слухам, привлекла.    Однако Виола чувствовала тревогу. Её до сих пор не вызвали на допрос. С ней не работали по протоколу.   А значит, она не могла подготовиться. Не могла выстроить линию защиты, придумать легенды для мелких деталей, настроить психику на долгое сопротивление. Не могла предсказать следующий ход врага. Противник, который отказывался следовать правилам, был самым страшным.   Выхода, по её расчетам, было два. Список на обмен или список расстрельный. Совершенно очевидно, на каком листе она бы хотела оказаться.   Ценная, живая шпионка Берии в обмен на ценного, живого учёного Веласки.   Вернись я на родину, мой доклад точно запустит расследование. И та крыса, что решила, что купюры важнее долга, получит по заслугам. Если, конечно, это не сама верхушка… Тогда шансов нет. Но это уже детали.    Был и третий вариант — сдать всех в обмен на жизнь и послабления. Его она даже не рассматривала. Не в её природе подставлять десятки таких же, как она, из-за одной предавшей крысы.    Чужое предательство не оправдывало бы моё. Он предатель. А не я.    Решение было твёрдым, как эти стены.   Но была проблема. Чтобы попасть в любой список, её должны были вести по протоколу. Допрашивать, выбивать показания, составлять дело и, наконец, судить. А её не трогали. Это пугало и заставляло выдумывать худшие сценарии. На всякий случай она перестала есть. Пока они тянут время, она успеет умереть от голода. Самостоятельно. По собственному выбору.   Поднявшись на ноги, Виола начала мерить камеру шагами. Пять шагов от стены к стене. Разворот. Пять шагов обратно. Иногда она проводила пальцами по шершавой, прохладной поверхности, чтобы удержать равновесие. Слабость давала о себе знать легким головокружением на поворотах.   Мысли, отточенные и быстрые, теперь двигались медленнее, увязая в трясине усталости и шока. Но они крутились вокруг одного и того же.   «Спроси меня за сколько твоя собственная служба продала данные о тебе?»   «Я искал не тебя»   «Другой агент»   Она разбирала эти фразы по косточкам. Но ключевое звено ускользало.    Виола останавилась, упираясь лбом в холодный бетон стены. Незнание делало её беззащитной. Это заставляло прокручивать новые вопросы по кругу.    Какой агент? Кто он? Как поиски привели ко мне? Это была не случайность. В шпионаже случайностей не бывает. Были связи. Нити. Моя нить пересеклась с чьей-то ещё. Чьей?   Разгадка — ключ к пониманию, почему правитель Веласки тратит своё время на личные визиты к шпионке, о которой должен был знать лишь с сухого доклада представителя военной разведки. Почему не передал её в аппарат, который для этого и создан?   Виола медленно опустилась на койку. Пружины неприятно скрипнули. Она закрыла глаза, отсекая убогий пейзаж камеры.   И шагнула внутрь.   Тёмный, бесконечный коридор Лабиринта памяти встретил её прохладным светом и привычной тишиной. Она шла, не глядя по сторонам, минуя залы и повороты. Её ноги сами вынесли её к двери из чёрного дерева.   Зал созданный, для разгадки мотивов Якова.   Виола вошла, остановившись посредине и медленно поворачиваясь на месте. Её взгляд скользил по полкам с аккуратно разложенными данными, по витринам с воспоминаниями, по стенам, увешанным картами военных действий.    Почему его поиски привели к моему досье?   «Я искал не тебя».   Эта фраза жгла изнутри.  
Связь. Должна была быть связь.   Он искал не меня. Он искал другого агента.  И в процессе этого поиска… наткнулся на меня. Почему?   Она искала пересечение, точку, где контур её миссии или легенды мог коснуться контура его стратегических интересов.   А что, если… это действительно что-то личное?   Вдруг мои данные где-то пересеклись с его личными интересами...   Идея показалась такой абсурдной. Личное? У неё и Якова Игоревича Бролдова? Невозможно. Их жизни, их миры не просто не соприкасались — они существовали в параллельных реальностях, разделённых войной, идеологией, самой сутью их существования.   Виола повернулась к центру зала, к каменному пьедесталу, на котором лежало досье Бролдова, сохранившееся в её памяти. Оно было собрано её же кураторами, чтобы шпионка запомнила. Она подошла и положила ладонь на холодную, шершавую обложку. Раньше она изучала этот том, как справочник по тирану. Теперь ей нужна была не характеристика врага, а человек.   Она открыла папку на первой странице.   И начала читать заново.    Место рождения: родился в столице Веласки в семье высокопоставленного военного.    Родители: Игорь Бролдов (министр обороны Веласки, в отставке), Валентина Бролдова (аристократка, урождённая Ливен).    Образование: Кадетский корпус, Военная Академия. Блестящие оценки.    Она перелистнула.    Карьера: стремительный взлёт от младшего офицера до Верховного Главнокомандующего. Подавление мятежа на севере в 22 года. Чистка армейского аппарата. Приход к единоличной власти не через наследование или свержение власти, а через серию жёстких, безупречно просчитанных политических манёвров.    Рациональный автократ. Холодный прагматик. Стратег.    Сухие строчки. Легенда власти.    Она читала, и каждая фраза отдавалась эхом его голоса в камере. «Мне нравится иметь дело с королём Берии. Он уже давно погряз за этой границей». Да, он был стратегом. Он видел слабость в самом верху Берии. И он её презирал.   Но где связь? Где личное?   Она пролистала еще несколько страниц, закончив с биографией. Ничего. Ни одной ниточки, ведущей к ней или к таинственному «другому агенту».   Раздражение, острое и колючее, подкатило к горлу. Информация, которую ей дали, была до неприличия сжатой.    Там были факты, доступные любой амбициозной веласкианке, поступающей на службу во дворец: скупые биографические сводки из газет, основные вехи карьеры, озвученые в новостях по радио, официальный портрет. Контакт с Яковом Игоревичем Бролдовым не планировался кураторами. Её легенда должна была растворяться в толпе серых платьев, а не привлекать взгляд того, кто вершит судьбы.   Нити не сплетались. Она листала страницы, не находя ответов, пока её пальцы не замерли на знакомой строке. Текст был отпечатан жирным чёрным шрифтом, который врезался в бумагу:   «ИЗБЕГАТЬ ЛЮБОГО КОНТАКТА»   Раньше она читала это как стандартное предупреждение для агента глубокого внедрения: «не привлекай внимания высшего руководства». Теперь же, проводя подушечкой пальца по рельефу букв, она чувствовала иной, куда более мрачный вес. «Любого». Даже случайного. Даже мимолётного взгляда в коридоре.    Холодная тревога скользнула по позвоночнику.    Зачем так акцентировать? Если контакт не планировался в принципе, зачем выделять это отдельно?   Это был не совет. Это был тотальный запрет, знаменующий катастрофу. Не «будь осторожна», а «если соприкоснёшься — всё кончено».   С лихорадочной скоростью она вернулась к биографии. Теперь она читала между строк.    И последовала она к самому тёмному слепому пятну. Двадцать лет назад. Год, когда Якову было двенадцать, а ей семь.     «В обозначенный год Бролдовы пережили покушение в фамильной резиденции. После чего последовало резкое падение социального статуса семьи…   …Отец скончался от болезни, вследствие покушения, через два года…   …Смерть матери, Валентины Бролдовой, наступила в результате длительной алкогольной зависимости. Официальные источники связывают с тяжёлым психологическим состоянием после краха репутации семьи…   …Организатор и исполнитель не установлены. Расследование свёрнуто по политическим причинам…»     «Не установлены» в таких делах никогда не означало «неизвестны». Скорее это говорило, что на широкую публику детали инцидента не освещались.  Виола оторвала взгляд от строк, но чувство не отпускало. Статус семьи был утрачен... но почему «утрачен», если на них было покушение? Жертвы обычно вызывают сочувствие, их статус скорее укрепляется.    Между строк читалась история не о случайном насилии, а о чем-то ином. О тонких, грязных играх. И… что более вероятно в мире теневых войн тех лет, само покушение носило признаки работы спецслужб.    Возможно, «другой агент», которого искал Яков, был участником тех событий. Если так, то ему сейчас под пятьдесят, если не больше.   Как нить от такого человека могла потянуться ко мне?   Агенты, если живы, в таком возрасте могли уйти в госслужбу, стать чиновниками, преподавателями, кураторами...    Все лица всплывали и таяли, не цепляясь. Ничего. Ни одной связующей нити.   Виола в последний раз пробежала глазами по сухим, беспощадным строкам о покушении. В животе скрутилось тягучее, тошнотворное чувство — не страх, а предчувствие. Будто она стоит на краю обрыва, и сейчас тьма из него схватит её за лодыжки и против воли утащит на дно, поглотив целиком. Ей будет очень, очень плохо.    Она резко захлопнула тяжелое досье, пытаясь отсечь нарастающую панику. Но тревога не уходила.    И тогда она почувствовала это – тонкое, жгучее стягивание на запястье левой руки. Виола непроизвольно вздохнула — коротко, резко — и посмотрела вниз.   Тонкое запястье стягивала красная нить. Яркая, как свежая кровь, туго натянутая, врезавшаяся в кожу.    Нить тянулась от её запястья в сторону, через весь зал, изгибаясь на мраморном полу, уходя в тень коридоров за черной эбонитовой дверью.    Она попыталась ухватить нить пальцами, чтобы развязать или порвать. Кончики пальцев скользнули по гладкой поверхности. Но чем больше она старалась, тем туже узел затягивался, причиняя боль.    Почему она возникла сейчас?   Виола понимала, что нить в её сознании возникла не просто так. Она появилась, когда её мысль вплотную подошла к краю пропасти. Когда она почти поняла, но инстинктивно решила цепляться за незнание, за удобное отрицание. Неужели она боялась ответа?   Прекратив бороться с нитью, Виола решила посмотреть куда ведет другой её конец. Отрицать глупо, подсознание уже знало ответ.    Повинуясь жгучему натяжению, покинув зал, она шла, не сводя глаз с кровавой нити. Сворачивала за ней в коридоры, которые становились уже и темнее.   Пока наконец не остановилась. Нить вела в запечатанную зону. Детство до Центра было законсервированным прошлым, наполненным болью и забвением.    Не хочу…   Она никогда бы не зашла в эту зону добровольно.    Ярость и отвращение вспыхнули в ней. Она схватила нить у самого запястья и рванула на себя, пытаясь выдернуть её из щели между запертыми дверьми, куда та бесследно уходила. Всё лишь бы разорвать эту связь. Но алая линия лишь туго натянулась, издав высокий звук.    С другой стороны дёрнули в ответ. Рывок был чудовищной силы, грубым, животным, выбивающим из равновесия. Виолу швырнуло вперёд, она вскрикнула, нить острой болью впилась в запястье.    Страх, древний и животный, затопил разум. Слёзы отчаяния и ярости выступили на глазах. Она заторопилась, её пальцы скользили по кровавой нити. Всё тщетно. Нить впивалась. Сердце колотилось где-то в горле, отдаваясь глухим, частым стуком в ушах.   Отвяжись!   И вдруг — пальцы нашли слабину. Один разъедающий болью миг и узел поддался. Нить безжизненно обвисла.   Но, прежде чем она успела выдохнуть, с той стороны дёрнули снова. Алую нить вырвали из её ослабевших пальцев и та, со свистом, рассекая воздух, ускользнула в щель меж замурованных дверей, в темноту забытых лет.    Её глаза резко открылись, впиваясь в серо-зеленую стену камеры. Она вынырнула из лабиринта памяти, как из ледяной воды. Тело девушки била мелкая, неконтролируемая дрожь. Сердце колотилось, лёгкие горели. Виола машинально потерла запястье. Кожа была гладкой и холодной. Ни следа. Ни боли. Лишь память о жгучем давлении разбегалась мурашками.    Виола подхватилась с койки, едва чувствуя под собой ноги. Девушка задвигалась, заходила, заметалась. Движения были резкими, угловатыми, как у зверька в клетке, который только что понял, что в конце ждёт не выход, а пасть.   Мотив этого мужчины с самого начала был личным. До мозга костей. А она, даже не подозревая о наличии связи, была внедрена в его дворец. Кураторы могли предупредить, начальники могли не отправлять её. Они знали, что она не похожа… Но Яков слишком внимателен, увидь её, он бы заметил черты призрака прошлого.    Она подняла глаза к потолку камеры, к тусклой лампочке в решётке, будто могла сквозь камень и бетон увидеть того, кто сидел в кабинете наверху.   — Яков Игоревич… — прошептала она в немую тишину камеры. — Вы искали Тимофея Ка́рина?   Виола поняла ужасающее, невыносимое, простое. Что боится подтверждения больше всего на свете.    «Побочный результат». Да. Горькая, циничная, беспощадная ирония судьбы.    И Яков Бролдов, правитель Веласки, никогда не отдаст её в обмен. Не отдаст дознавателям. Не поставит к стенке. Потому что смерть — это слишком легко. Слишком милосердно.    Нити прошлого сплетались в узел вокруг её шеи. И от этого понимания осознания по телу разлился леденящий, абсолютный ужас.   С самого начала её миссии, её внедрения, у Виолы уже не было ни единого шанса спастись.