Глава 24. Личные мотивы. Часть 1

Осознание не приходит вспышкой. Оно просачивается подобно воде — медленно, через незаметную трещину в неприступной стене. Сначала невидимая влага, затем тонкий, блестящий ручеёк стекающий вниз, и наконец поток, который невозможно остановить.   Теперь, когда она знала или почти знала — стены словно сдвинулись на ладонь ближе. Воздух стал гуще, темнее, тяжелее от имени, которое пульсировало в тишине, требуя выхода.   Поначалу Виола ещё цеплялась за вероятность ошибки своего осознания. Досье, покушение, даты событий, запрет на контакт, поведение этого мужчины. Это могло быть стечением обстоятельств. Она так хотела ошибаться.   Девушка мерила шагами пространство, которое выучила до миллиметра. Пять шагов от стены до стены. Иногда она останавливалась, прижималась лбом к прохладному бетону и просто стояла, пытаясь не думать о ненавистном имени. Не получалось.   Тимофей Карин.   Она ненавидела это имя. Ненавидела звук, ненавидела буквы, из которых оно складывалось. Ненавидела, как оно оседало на языке — горькое, чужое, липкое, как застарелая кровь, которую невозможно отмыть.   Ей было семь, когда она впервые увидела его — легендарного героя, вернувшегося из неизвестности. Будучи ребенком, она ждала подарков и сказок. Получила синяки и научилась не плакать, потому что слёзы его бесили.   Она даже мысленно не могла назвать его отцом. Ей хотелось, чтобы это слово пахло чем-то тёплым, защитой, домом. А от него воняло перегаром, болью и жестокостью.    Лучше бы ты выкопал его гниющий труп из берийской земли, — думала она, сжимая пальцы в кулак, впиваясь ногтями в кожу. — И делал с ним что хотел. Топтал. Жёг. Мне всё равно.    А лучше бы нашел, когда тот был жив!   Но это было невозможно. Монстр, исковеркавший её детство, умер семнадцать лет назад на очередном задании.    Его смерть тогда принесла ей ложное облегчение. Ведь мать, оставшись без содержания и без иллюзий, не продержалась и полгода. Собрала чемодан, поцеловала дочь, которую растила как приманку, чтобы муж вернулся в «семью», и ушла. Новая жизнь. Новая семья. Наверно это того стоило.    А потом пришёл господин Шивас, долгая дорога на поезде, Центр Подготовки в столице Берии. Единственное ценное в этом родстве — её работа.    Центр забрал меня, потому что мой отец служил в той же спецслужбе.    Виола сидела на холодном полу, прислонившись спиной к стене, и смотрела на свои руки. Мелкая дрожь была не от голода, а от ярости. Даже сгнивший в земле, мёртвый отец протянул руку из могилы и сомкнул пальцы на её горле.    Если он искал Тимофея Карина… если он хотел мести… то что он хочет от меня?   Что тебе от меня нужно, Яков Игоревич?   Любой ответ означал конец надежде на протокол, на обмен, на пулю в затылок — чистую, быструю, солдатскую.   Смерть — это милосердие. Но он не милосерден.   Она не знала, чего от неё хотел Яков. Виола вцепилась пальцами в собственные предплечья, с силой сдавила, пытаясь унять дрожь. Не имеет права рассыпаться. Не сейчас. Сначала — подтверждение. А потом она решит, что делать с этой правдой, которая разъедает её изнутри быстрее яда. И, для начала, ей нужно было дождаться его, тогда она выяснит…   Ещё один день. Ещё одна ночь. Виола, прильнув ухом к холодному металлу двери, уже выучила расписание охраны по ритму шагов в коридоре. Три раза она слышала, как открывались соседние камеры. Входили, выводили арестантов на допрос — поскрипывающие шаги, лязг ключей, приглушённые окрики. Потом заводили обратно — шаги уже волочащиеся, прерывистые. Жестокая, грубая машина допросов работала. Её же камеру эта машина обходила стороной.   Это было самым страшным.    Её не трогали. Ей просто приносили еду. А она эту еду выбрасывала.    Я не сломаюсь. Я просто уйду.   Именно поэтому и существовал шпионский устав. Если вокруг неизвестность и тьма, то у агента остается опора. Правила. Даже если они велят ей убить себя. Даже если она бы хотела жить. Потому что верность дороже. И это не вышколенный лозунг, а чувство собственного достоинства, которое не позволяет опускаться до предательства.   И вот, спустя ещё одни мучительные сутки, она услышала их.    Шаги.   Виола замерла, не дыша. Отлепилась от двери, прижалась к той части рядом с косяком — туда, где звук проходил ещё чище, без искажений.   Трое.   Они приближались с той особенной, целенаправленной уверенностью, которая не оставляла сомнений. Идут сюда. К ней.   Один — резкий, ритмичный, с тихим металлическим звоном шпор, которые носили только дворцовые офицеры.   Второй — почти неслышный, старающийся ступать мягче. Надзиратель, не привыкший сопровождать гостей такого уровня.   А третий…   Третий шаг она узнала сразу. Не по звуку — по тому, как он звучал. Она не знала, как объяснить это различие — ритмом, самой вибрацией каменного пола, — но ошибиться было невозможно.    Девушка вдохнула, даже не заметив, что задержала дыхание. Страх? Нет. Другое. Лихорадочное, жгучее нетерпение. Она ждала этой встречи. Не хотела её — и жаждала.   Виола оторвалась от двери почти рывком. Ноги подкосились от резкого движения, в глазах потемнело, но она устояла, вцепившись пальцами в косяк. Голод делал её слабой. Голод превращал её тело во врага, который вот-вот предаст.   Не смей. Не сейчас.   Она выпрямилась.    Медленно, превозмогая слабость в коленях, пересекла камеру и встала напротив койки у противоположной стены. Там, где в прошлый раз стоял он.   Она не желала сидеть на этой проклятой койке, пока он стоит над ней. Не хотела видеть этот взгляд сверху вниз, лишающий её сил.    Пусть садится сам, если захочет. А лучше — пусть уйдёт.   Разум тут же услужливо подсказал самый вероятный исход: грубые руки надзирателя, резкий толчок, принуждение к «почтительному» положению перед Правителем.    Конечно, она понимала, что Яков не уйдёт. Она знала это так же отчётливо, как слышала сейчас поворачивающийся в два оборота ключ и лязг отъезжающего засова.   Дверь открылась.    Свет из коридора хлынул внутрь, резанул по глазам, выхватив из полумрака высокий, широкоплечий силуэт. Она не ошиблась. Это был он. Конечно.    Яков вошёл.    Виола успела заметить за его спиной мелькнувший серо-синий мундир надзирателя, замершего у порога с каменным лицом.    И дверь за ним закрылась, отсекая свидетелей.    Почему он вошёл один?    Она вжалась лопатками в стену, чувствуя, как бетон холодит кожу сквозь ткань платья.   Почему без надзирателя? Как же тот, кто будет смотреть за покладистым поведением арестантки перед важным гостем?   Виола заставила себя дышать ровно, унимая водоворот эмоций и мыслей, хотя внутри всё сжалось в тугой узел. Это не было предусмотрено. Ни её расчетами, ни протоколом.    Этому мужчине плевать на протокол.   Он остановился, позволив взгляду скользнуть по ней — с ног до головы и обратно. И ухмыльнулся. Коротко, но остро, как лезвие.   Почему эта женщина каждый раз удивляет?   Яков не стал комментировать её выбор позиции. Не стал ставить на место. Вместо этого он просто перевёл взгляд на койку — и сел. Без тени сомнения, без намёка на брезгливость. На нём был темный, почти черный мундир под стать статусу, безупречно сидящий на широких плечах. Он откинулся к стене, закинул ногу на ногу. Одна рука на колене, вторая — на тонком, продавленном матрасе, словно он сидел в своём кабинете наверху, а не в камере пойманной шпионки.   Ему было комфортно. Здесь. В её камере. На её постели.   И теперь его взгляд снова изучал её. Дольше, чем следовало. Дольше, чем позволяли приличия.    Две секунды. Три. Пять.   Тишина сгустилась, стала почти осязаемой.    Виола сглотнула, чувствуя, как пересохшее горло совершает болезненное, судорожное движение. И чувствовала, как внутри закипает раздражение. Стоять так перед ним в закрытой камере, когда он расслабленно сидит в такой вызывающе-властной позе оказалось…   Неловко? Нет. Хуже.    Неправильно.   И почему я решила, что это хорошая мысль?   Она чувствовала, как этот взгляд, тёмный и пристальный, опустился ниже. Он видел. Её скулы обозначились резче, тень залегла под глазами. Ключицы выступали острее, чем несколько дней назад. И платье стало чуть болтаться на исхудавшем теле. Яков видел и понимал, что приказ о голоде истёк дни назад, а она всё равно не ест.   Девушка сама замечала, что за пять дней голодовки ушло всё лишнее — и немного нужного.    Его взгляд был на ней. Долгий. Внимательный.    Инстинктивно, защитно, она скрестила руки на груди — и тут же пожалела об этом. Но глаз не опустила.    А Яков лишь приподнял бровь, наблюдая за этой мелкой бурей, готовый начинать.   — Ты не ешь, — его голос был низкий, спокойный.   — Я предпочитаю другую кухню, — Виола старалась говорить спокойно, даже насмешливо.    — Голодовка — неэффективный способ давления. Ты умрешь раньше, чем успеешь чего-то добиться…   Чего он хотел? Да, она не ела. Она собиралась умереть от голода, если это единственный способ уйти по собственному выбору. Это всё, чего она хотела этим добиться.   — Это пафосно. И бессмысленно. — завершил он.    — Вы уже говорили про бессмысленность, — она отвечала, не отведя взгляд. — Повторяетесь. Я запомнила.   — Очевидно, недостаточно хорошо.   Яков не торопился. Он сидел на её койке и просто смотрел. Изучал. И ждал, когда трещина в ней станет видна невооружённым глазом.   — Сколько раз ты успела прокрутить в голове то, что те, кто должен был прикрыть, просто взяли деньги и сдали тебя? — в его голосе появилась лёгкая задумчивость. — Тишина камеры помогает думать?   Виола едва успела раздраженно выдохнуть в ответ, встречая его взгляд.    — Думала ли ты о справедливости? О том, чтобы те, кто тебя продал, заплатили за это? — Яков спрашивал, не давая ей опомниться. — О том, чтобы выйти и найти ту крысу, которая подписала ордер на твою смерть, и посмотреть ей в глаза?   Да, она думала. Эта правда, которая никогда не будет произнесена вслух.   — И что вы предлагаете? — её голос прозвучал ровно. — Чтобы я теперь сдавала своих? В отместку? Чтобы договориться с вами?   — А ты хочешь? — спросил он наконец.    Она крепко держалась за предплечья так, что ногти почти незаметно впились в собственную кожу. Боль помогала держаться.   — Нет, — сказала Виола. Твёрдо. — Я не знаю, чего вы добиваетесь. Если хотите, чтобы я заговорила — это глупая тактика. Я никогда не соглашусь на сделку.    Яков медленно перевёл взгляд с её глаз на руки, скрещенные на груди— и обратно. В уголках его губ дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее усмешку.   — Я никогда не предлагал тебе сделку.    А это не предложение? Она смотрела на него, пытаясь понять, куда он клонит.    — Интереснее смотреть, как умирает твоя вера. — произнёс Яков спокойно. — Наблюдать, как ты мечешься между тем, кем себя считала, и тем, кем можешь стать, заговорив. Но сделку… я тебе не предложу.   — Почему? —  спросила сразу с недоумением.    Он внимательно смотрел на неё. Его пальцы чуть заметно постукивали по собственному колену — ленивый, расслабленный ритм.    О чем он думает?    Виола разжала пальцы, отпустив собственные предплечья. Руки опустились вдоль тела. Но спиной она едва заметно сильнее вжалась в прохладную стену.    Думает, что у меня есть ответ?   Этот мужчина выворачивал её верность наизнанку и заставлял смотреть, как она истекает кровью. А Виоле каждый раз приходилось её лечить и выхаживать после его визитов.  Но, что он сделает, если она… провернет это же в ответ, вывернет наизнанку то, о чём догадывалась.    — Тот агент, которого вы искали. Он не я. — она говорила, не сводя с него серых глаз. — Вы были сильно разочарованы, что он не достался вам живым?   Ни один мускул на его лице не дрогнул. Пальцы, лениво постукивающие по колену, остановились, едва заметно сжались — и расслабились. Взгляд стал тяжелее, темнее, глубже. Что-то изменилось.    — И почему же тебя больше интересует моё разочарование, — он склонил голову к плечу, чуть прищурившись, — чем твоя собственная ситуация?   Тени от тусклой лампочки скользнули по его лицу, подчеркнув изгиб губ. Улыбка. Тонкая, острая, как острие ножа.    — Боюсь, моя… ситуация — шпионка выделила это слово чуть заметной паузой, — …вызвана Вашим разочарованием.   Ты ходишь по лезвию, Виола. Он и есть лезвие.  И балансировать на нём можно только одним способом — не останавливаться.   — Боишься?   Уголок его рта приподнялся выше, обнажив край белых зубов. Слово повисло в воздухе, обнажённое, выдернутое из контекста.    — Это фигура речи, — ответила Виола, стараясь, чтобы голос звучал ровно.   Он хмыкнул. Коротко. Почти одобрительно.   — Ты хочешь знать, разочарован ли я смертью твоего отца?   Виола почувствовала, как пол уходит из-под ног. Нет, она стояла на месте, стена по-прежнему холодила спину, но внутри всё оборвалось, провалилось в чёрную, звенящую пустоту. Она не ошиблась.     И Яков произнес это сам — её отец. Его пальцы снова застучали по колену — ленивый, расслабленный ритм. Вторая рука неподвижно лежала на тонком, продавленном матрасе.    — Да, — сказал Яков. — Я разочарован. Был.    Просто. Сухо. Без эмоций.   Взгляд — привычно тяжёлый, сканирующий — скользнул по ней. По тому, как девушка стояла, прижавшись спиной к стене. По рукам, спрятанным за спину. По лицу, которое она изо всех сил старалась сделать непроницаемым.   Виола почувствовала, как воздух в камере стал плотнее, напряженнее.    Что ты сделаешь со мной?   В камере стало очень тихо.    Слишком тихо для двоих в бетонной коробке.