Глава 25. Личные мотивы. Часть 2

Яков сидел на её койке, закинув ногу на ногу, и смотрел на стоящую перед ним шпионку. Расстояние между ними было меньше, чем казалось.    «Я разочарован»   «Был»   Его рука, потянулась к внутреннему карману кителя.    Он хотел закурить.    Пальцы мужчины коснулись серебряного портсигара, но он остановился. Яков поднял взгляд к потолку, к маленькому вентиляционному отверстию рядом с тусклой лампочкой. И рука вернулась пустой.   Он не закурит.   Виола стояла у серо-зеленой стены камеры, прижавшись лопатками к бетону. Чувствовала, как напряжен каждый мускул её хрупкого от голода тела. Смотрела прямо в эти тёмные глаза, которые сейчас казались ещё чернее, чем обычно. Она сама шагнула на это лезвие. И теперь чувствовала его… остроту, блеск… неизбежность пореза. Внутри всё кричало об опасности.    — Он умел втираться в доверие. Это была его работа. — Яков произнес это ровно. Спокойно. — Как это называется в вашей агентуре? Внедрение?           — Глубокое внедрение, — ответила она, не позволяя дрожи быть услышанной.    Агент живёт этой жизнью годами. Становится своим в стране чужих. Нанося максимальный ущерб.    Яков коротко хмыкнул, подтверждая её ответ. Он знал. И продолжил.    — Ближе телохранителя никого не бывает. — он чуть наклонил голову, внимательно глядя на неё. — Вытягивал информацию из отца за ужином. Из матери — в постели. Из меня — просто потому, что дети глупы.           Виола не отвела взгляда и скрыла все эмоции. Не показав этому мужчине ничего. Ни тени удивления. Ни капли шока. Но теперь она понимала, какое задание выполнял её отец, пока она росла. Семь лет под прикрытием. Полная интеграция в семью министра обороны Веласки.   — Саботировал, подставлял, докладывал в Берию. — продолжил Яков. — Когда пришёл приказ убить министра — выполнил. Почти.    У неё не было и крох этой информации. Лишь бесполезное досье Правителя от кураторов и её догадки, сложенные из ломаных пазлов в этих четырех стенах.    — Моего отца твой не убил. Он сделал хуже. Еще два года отец медленно умирал от яда, наблюдая как расследование вскрывает всё — и дружбу, и шпионаж, и связь с матерью. Детали покушения и расследования, конечно же, засекретили. Но всё имело последствия.    Яков смотрел на шпионку, и в его глазах мелькнуло подтверждение давно сложившейся картины.   Он думает, что я знала?   Виола видела это в его взгляде, в том, как он смотрел на неё — оценивающе, холодно, будто прикидывая, насколько глубоко она вовлечена в этот многоходовый план Берии. Всё в этом мужчине показывало понимание, что спецслужбы врага способны на такую изощрённую жестокость.   Внедрить дочь убийцы во дворец спустя двадцать лет. Зачем? Чтобы повторить сценарий?    Шпионка молчала. Она видела, что он думает именно так. И не собиралась его переубеждать.    Какой смысл? Любой на её месте сказал бы то же самое. «Я не знала» — пустая фраза, которая ничего не доказывает. Её профессия — ложь. У него нет причин верить.   Яков смотрел на неё — на лицо, заострившееся от голода, на линию скул, на разрез глаз, на тёмные распущенные волосы. Искал сходство. Сравнивал с тем, кого помнил.   Виола перехватила этот взгляд — скользящий, изучающий, примеряющий чужие черты к её лицу. Внутри всё сжалось от омерзения.    Не смей. Не сравнивай. Я — не он!   — Ты на него не похожа, — произнёс мужчина.   — Тогда отпустите меня? — язвительно, остро сорвалось с её губ.    Он ухмыльнулся. Коротко. Почти одобрительно.   Ей захотелось провалиться сквозь бетон. Или вцепиться ногтями в его безупречное, спокойное лицо. Бесило, что он так реагирует. Что его забавляет её дерзость.    — Вы хотели мести, — её голос прозвучал хрипло от сдерживаемых эмоций, но ровно. — Что ж. Воюйте с мёртвым. Могила Тимофея Карина в Берии.    Яков смотрел на девушку. Спокойно. Выжидающе. Будто давал ей выговориться.   — Я не обязана отвечать за его грехи. — в голосе впервые за весь разговор прорезалась злость.   — Если бы я хотел мстить тебе, Виола, ты была бы уже мертва. — сказал, глядя ей прямо в глаза.   Она замерла.    — Дети не отвечают за грехи родителей, — произнёс он без тени сомнения.    Виола выдохнула рефлекторно. Но понимала, что это не было облегчением. Он бы не дал. Она бы не поверила.    — Как удачно, — добавил Яков. — Что у тебя есть свои.    Слова так опасно двусмысленно касались воздуха.    — Ты вражеский шпион. Внедрилась в мой дворец. Работала против моей страны семь месяцев. Твоя работа стоила жизней моих людей.    — Так наказывайте меня по протоколу!   — Был такой план, передать тебя в аппарат, пусть делают своё дело. — он сделал паузу. — Я передумал.   Что-то мелькнуло в его глазах. Сложное. Многослойное. Противоречивое.   Виола непонимающе смотрела на него. Серые глаза в чёрные. Пальцы скользили по шершавой стене за спиной, ища опору, которой не было. И чувствовала, как лезвие, на котором она балансировала всё это время, наконец провернулось. Оно было с зазубринами.    — По законам военного времени ты даже не военнопленная.    — Твоя жизнь, — продолжил он, не торопясь, чтобы она поняла то, что он говорит, — Теперь принадлежит мне. И это не фигура речи. Ты — моя собственность.    Сердце пропустило удар. Потом ещё один. Воздух перестал поступать в лёгкие девушки.   Виола почувствовала, как земля уходит из-под ног. В буквальном смысле — ноги подкосились, и она чуть не осела вниз, но стена за спиной держала. Он видел, давал ей бороться с этой слабостью.    — Что? — выдохнула она. Голос сорвался. — Вам власть ударила в голову?   Она не могла поверить, что такие слова можно говорить так просто.    Людей не называют собственностью!   — Это не власть, а факт. — сказал мужчина абсолютно спокойно. — По законам моей страны, захваченный шпион не имеет прав.    — Захваченный шпион… — она проговаривала слова чётко, но удерживать голос ровным становилось всё труднее. — Не имеет прав на защиту, на связь со своими, на условия… У вашей военной контрразведки есть протокол! По которому ведут любого диверсанта! Заводят дело! Ведут допросы! Выбивают…   — Я же сказал, что передумал отдавать тебя им. — перебил он мягко, поднимаясь с койки.    Виола почувствовала, как стена за спиной стала вдруг твёрже. Или это она сама вжалась в неё сильнее?   Он сделал шаг к ней. Один. Второй. Остановился в полуметре. Слишком близко. Ей пришлось поднять голову, смотреть вверх, чтобы видеть его лицо.   Виола почувствовала, как защипало глаза. Нет. Только не слёзы. Не перед ним. Она моргнула, прогоняя предательскую влагу, из последних сил. Внутри закипало глухое, бессильное отчаяние. Эмоции рвались наружу.    Он стоял перед ней. Близко. Спокойный. Абсолютный в своей правоте.   В этот момент никто в здравом уме не стал бы спорить с Правителем.   Но у неё эмоции и бессилие закипали через край, смывая контроль. И она им позволила. Потому что это выходило за границы всего дозволенного.    — Но… так нельзя! Я требую соблюдения протокола! Я шпион! Вы правы, — она цеплялась за слова, делала голос резче. — Ваши люди могли из-за меня погибнуть! Потому что я служу на благо своих людей, а не ваших.     Она пыталась в этом отчаянии разозлить его. Задеть. Вывести из равновесия. Чтобы он реагировал предсказуемо — гневом, приказом, наказанием.   Но он не реагировал. Просто смотрел, как она отчаянно сопротивляется, цепляясь за протоколы, за любую соломинку.   А она знала: допрос — это спасение. От него. От его странных, страшных слов.   — Я имею право на допрос! — выкрикнула она, и голос эхом заметался по камере. — По законам войны! По всем чёртовым протоколам, которые вы сами установили!   Он не даст ответа. Он не даст допроса. Не даст протокола. Не даёт ничего, кроме…   Её поистине пугала непредсказуемость человека, у которого вся власть и никаких тормозов.    — Вы не можете просто… просто взять и… — слова срывались, дыхание сбилось, она хотела задохнуться, так несправедливо было происходящее. — Я требую, чтобы меня допрашивали! Пусть ваши дознаватели делают свою работу! Пусть пытают, если нужно! Но не это! Не…   Она осеклась, не договорив.   Не эти разговоры. Не эти взгляды. Не это чувство, что я падаю в пропасть, а он просто смотрит, как я лечу. Нет. Он и есть чёртова пропасть!   В камере повисла тишина.    Яков смотрел на неё сверху вниз. Долго. Тяжело.    Глаза этой женщины казались ему огромными — серые, с расширенными зрачками, с влажной каймой по краю ресниц от слёз, которым она не разрешила пролиться. Она до сих пор делала усилия, держала себя. Хотя выхода у неё не было. И не будет.    Худая. Злая. Бесконечно упрямая.   Её дыхание никак не выравнивалось, и грудь под серым платьем вздымалась слишком часто, слишком неровно.    Что-то мелькнуло в его глазах — усталость? Или что-то другое, чему она не знала названия?   — Хорошо, — произнёс он наконец. — Будет тебе допрос, Виола.   Она замерла.   Что?   Его слова на секунду повисли в наэлектризованном воздухе камеры и осели на её открытых нервах.   Она сама этого требовала.   И он дал.   Виола смотрела на него снизу вверх. Тёмный мундир правителя, с холодным серебром нашивок, которые поблёскивали даже в полумраке. Скулы — резкие, обозначенные тенями. Прямые брови. Светлые волосы аккуратно зачёсаны назад.    И глаза. Тёмные, почти чёрные. И в них не было торжества. Не было злорадства. Только ровная, спокойная констатация: ты сама этого хотела.   Виола смотрела в его глаза, и впервые за весь разговор не могла скрыть того, что отразилось на её лице. Ужас. Он это видел.    Мужчина стоял так близко, что она чувствовала жар его тела. Его тепло, её ледяная от страха кожа, его спокойствие, её срывающийся пульс — эти различия сводили с ума.   Дьявол. Чистокровный дьявол во плоти.    Яков не сказал больше ни слова. Он развернулся и отошел. Постучал в дверь. Коротко. Два удара.   Дверь открылась.   Мужчина вышел, не оглядываясь. Свет из коридора хлынул в камеру, вырезав его силуэт на мгновение — и дверь начала закрываться.   Но не сразу.   В щели она увидела, как Правитель остановился, как к нему подошёл дворцовый офицер в безупречном мундире. Яков говорил — коротко, негромко, не глядя на дверь. Тот кивнул. Государь ушёл. Звук шагов — твёрдых, уверенных — удалялся, затихал, растворяясь в каменной глубине допросного блока под дворцом Веласки.   Офицер развернулся к тюремному надзирателю. Что-то сказал, едва шевельнув губами, беззвучно.   Надзиратель даже не взглянул в её сторону. Просто взялся за ручку.   Дверь закрылась, обрывая свет коридора.   Щелчок замка.    Виола рванула к двери. Прильнула ухом к холодному металлу, затаив дыхание. Шаги надзирателя. Спешные. Удаляющиеся. Торопливые, будто он бежал выполнять приказ.   Тишина.   Она стояла, прижавшись щекой к железу, и чувствовала, как бешено колотится сердце.   Она добивалась протокола. Она требовала допроса. Она кричала о своём праве — быть врагом.    И она получила это.   Девушка медленно сползла по двери вниз, на холодный бетонный пол. Прижавшись спиной к двери, она подтянула колени к груди.    Что я начала?    Допрос — это не спасение. Это люди в кожаных фартуках. Это вырванные ногти. Это электричество. Это вопросы, которые задают, вырывая ответы вместе с мясом.   Она только что выпросила себе приговор.