Глава 26. Чужак

Резиденция Бролдовых, двадцать лет назад   В кабинете отца было тихо. Хорошее убежище.    Свет из высокого окна мягко заливал кабинет золотистым предвечерним светом. Лучи, просачиваясь через тяжелые шторы, подсвечивали плавный танец пылинок в воздухе, скользили по тёмному дереву шкафов, по корешкам сотен книг, и ложились на светлые волосы мальчика.   Яков сидел за столом в отцовском кресле. Оно, обитое тёмно-зелёной кожей, огромное, с высокой спинкой, поглощало его мальчишеское тело. Но это вряд ли имело значения.    Он читал.    Фолиант по военной истории лежал перед ним на столешнице. Книга была тяжёлой, в потёртом кожаном переплёте и пахла старым пергаментом. Приятный запах. Мальчик читал, впитывая каждое слово о тактике осад и манёврах кавалерии. И стратегиях. Особенно о стратегиях.   Он перевернул страницу.   Внизу, в парадных залах загородной резиденции, уже вовсю готовился очередной приём. Бомонд, аристократия, весь высший свет Веласки. Матери это нравилось. Отец не возражал, политика требовала связей, а светские мероприятия были идеальной площадкой для их укрепления.   Яков же предпочитал избегать этого «праздника жизни». А здесь, в кабинете, его будут искать в последнюю очередь.     Он читал страницу за страницей, пока дверь не распахнулась.    Яков вздрогнул, но вида не подал. На пороге стояла запыхавшаяся горничная — её чепец съехал набок, щёки раскраснелись. Она явно обежала всю резиденцию.   — Молодой господин! — выдохнула она, прижимая руку к груди. — Ваша матушка Вас обыскалась! Велела позвать Вас в зал!   Яков медленно провёл пальцем по последней строчке, запоминая, где остановился. Закрыл фолиант.    — Иду, — ответил он коротко. Соскользнул с кресла, поправил камзол.    Мальчик убрал тяжелую книгу на полку — точно на то место, откуда взял. И вышел за служанкой.    Коридоры резиденции встретили его привычной роскошью. Свет мягко подсвечивал белые стены, украшенные тонкой лепниной. Он спускался по широкой мраморной лестнице с витыми перилами. Шум внизу становился всё громче — голоса, звон посуды, музыканты настраивали инструменты.   Яков пересёк холл, лавируя между слугами. Одни тащили тяжёлые канделябры, другие расставляли цветы в высоких вазах, третьи натирали до блеска и без того сияющий паркет. Пахло воском, свежими розами.    И наконец вошёл в большой зал. Он был огромен, хрустальные люстры ещё не зажгли, и вечерний свет лился сквозь высокие окна, окрашивая всё в тёплые тона.    Валентина Бролдова стояла у окна, спиной к нему, и отдавала распоряжения. Ещё незаколотые светлые волосы свободно струились по плечам и спине, контрастируя с бордовым бархатом платья — она выбрала его специально для сегодняшнего вечера. Платье с турнюром, расшитое мелкими жемчужинами по корсажу, подчёркивало её изящную фигуру   Услышав шаги, она обернулась. Её лицо, мгновение назад сосредоточенное, осветилось улыбкой.   — Яков, — она подошла, почти невесомо провела ладонью по его светлой макушке, поправляя непослушную прядь. — Где ты пропадал? Я послала уже трёх человек.   — Я был в кабинете, — коротко ответил мальчик, позволяя матери этот жест. — Читал.   Мать вздохнула, но в этом вздохе не было осуждения. Только быть может лёгкая грусть.   — Ты у нас совсем военный вырос, — сказала она мягко. — А ведь ты аристократ, Яков. Балы, приёмы, музыка — это тоже важно. Это развивает душу.   Мать улыбнулась ему — тепло, но с той тихой тоскою, которая всегда появлялась, когда она думала о его военном будущем. Она была не из военных. Она была из мира музыки, живописи, поэзии. Отец — статусный, сильный, нужный стране — был её полной противоположностью.    — Скоро кадетский корпус, — сказала она, глядя на него вниз. — Там будет много занятий. А здесь, пока ты ещё дома… Я хотела бы, чтобы ты был с нами. На приёмах.    Яков вежливо кивнул.    Валентина улыбнулась ярче, и в её глазах мелькнуло что-то благодарное.    Он знал, что вечером, когда гости заполнят зал, он незаметно исчезнет. Но сейчас — сейчас можно побыть с ней. Предстоял отъезд в кадетский корпус, офицерское будущее, и этих минут оставалось всё меньше.   Вокруг кипела подготовка. Слуги заканчивали накрывать столы, зажигали свечи, поправляли драпировки на окнах. Зал преображался, наполняясь светом и блеском.   Гости съезжались. Один за другим экипажи останавливались у парадного входа. Из них выходили дамы в сверкающих бриллиантах, мужчины в мундирах и фраках. Мать уже заколола волосы, надела жемчужное ожерелье, и теперь сияла, приветствуя каждого. Веселье нарастало. Музыка, смех, звон бокалов — зал наполнился жизнью.   Мальчик стоял в стороне, наблюдая. Он знал многих в лицо: министры, генералы, крупные промышленники, их жёны и дочери.    В зале зажгли люстры. Свет хрусталя заиграл на драгоценностях, на шёлке, на полированном паркете. Музыканты заиграли музыку.   Отец приехал, когда вечер был в самом разгаре.   Яков заметил его сразу. Высокий, в парадном мундире, с тёмными волосами, тронутыми сединой. Он вошёл в зал, и гости почтительно расступились. Министр обороны Веласки. Уставший, но держащий спину. При виде жены и сына лицо его сразу смягчилось.   Валентина стояла у рояля, окружённая дамами, но, увидев мужа, тепло улыбнулась и шагнула навстречу. Он наклонился, поцеловал её в щеку. Она обняла его за широкие плечи. Валентина казалась миниатюрной рядом с ним — Игорь был на голову выше, широкоплечий, надёжный, как стена крепости. На миг они стали просто мужем и женой, а не министром и светской львицей.   — Ты опоздал, — сказала жена тихо, без упрёка, скорее констатируя.   — Дела, — коротко ответил Игорь и оглядел зал. — Всё идёт хорошо?   — Конечно. — она поправила ему воротник мундира — жест был полон заботы, но взгляд оставался чуть отстранённым. — Я всегда всё делаю хорошо.   Игорь усмехнулся, но промолчал.   — У тебя в свите будто меньше людей стало, — заметила она, окинув взглядом вошедших с ним офицеров.  — Где тот, молодой... Савелий, кажется?   — Как занятно ты называешь моих помощников, дорогая. — он чуть наклонился к ней. — Савелия пришлось уволить. Занимался не тем, чем положено.   — Что-то серьёзное? — спросила мать скорее из вежливости, чем из интереса.   — Не бери в голову, — отец махнул рукой. — Пустяки.   Валентина пожала плечами — ей действительно было неинтересно.    Она уже собралась вернуться к гостям, но задержалась, мягко коснувшись руки мужа.   — Только, пожалуйста, не поднимай сегодня тему холодной войны с Берией. Никаких разговоров о диверсиях, никаких намёков на покушения. Люди пришли развлекаться.    Он кивнул, соглашаясь.    Отец ушёл в толпу гостей, и через минуту до Якова донёсся его смех — низкий, раскатистый, тот самый, под который хотелось улыбаться даже когда не знаешь, чему он смеётся.    Яков сбежал, когда понял, что его отсутствия уже никто не заметит. Он вышел на улицу.   Ночь была тёплой, но уже осенней. Бесконечное, тёмное небо было усыпано россыпью крупных звёзд. Белая резиденция светилась огнями, из открытых окон лилась музыка, смех. Напротив неё — тёмный парк, аллеи, деревья, уходящие в ночь.   Мальчик пошёл вдоль стены, пригибаясь под окнами, чтобы случайный взгляд танцующих не выхватил из темноты его светлую голову. Незачем им знать, что наследник Бролдовых сбегает с приёма.   Он дошёл до угла. Здесь был второй главный вход — им не пользовались, и, казалось, он был всегда заперт. Поэтому Яков должен был дойти до следующего — служебного входа, которым пользовалась только прислуга.    Яков уже предвкушал, как доберётся до кабинета, заберётся в отцовское кресло с книгой и...   — Сбегаешь?   Яков даже сделал шаг назад от неожиданности. За колонной, на ступеньках, сидел Тимофей. Телохранитель министра, его друг, почти член семьи, должен был быть в зале. Рядом с отцом. Как всегда.   — Я... — удивился мальчик. — А ты чего здесь?   Тимофей пожал плечом и улыбнулся — той своей тёплой, чуть насмешливой улыбкой, которую он знал с пяти лет. С тех пор как этот человек появился в их доме.    Яков подошёл ближе, чувствуя, как на душе становится легче от того, что он не один в этом побеге.   — Там делать нечего, — сказал мальчик честно. — Лучше займусь тем, что хочется.   Тимофей хмыкнул. Провёл рукой по коротким чёрным волосам, зачёсывая их назад.    — Не всегда получается делать, что хочется, — заметил мужчина задумчиво. В его голосе прозвучало что-то, чего мальчик ещё не мог сразу определить. Грусть? Усталость? Что-то ещё.    Яков понимающе кивнул. Пожалуй, можно было бы и остаться, провести время с матерью и отцом. Но, с другой стороны, эти приёмы такие бессмысленные…   Тимофей смотрел куда-то вверх. Яков проследил за его взглядом. Но там были только звёзды.   — А что хочется тебе? — спросил мальчик. — Из того, что не получается?   Тимофей помолчал. Потом сказал, всё так же глядя в небо:   — Хотел бы смотреть на звёзды, — ответил он просто. — Но иногда приходится делать не то, что хочешь. И сидеть здесь.   Яков нахмурился. Смотреть на звёзды? Он не понимал до конца, но что-то в словах Тимофея было… не так.    — Так смотри. Никто же не мешает, — он посмотрел на друга семьи внимательнее, пытаясь понять.    Мужчина заметил этот взгляд — изучающий, цепкий — и рассмеялся. Искренне, по-доброму.   — Был бы рад разделить с тобой этот момент, — сказал Тимофей, подмигивая. — Посмотреть на звёзды вместе. Но… ты же не просто так сбежал, верно? У тебя есть план. Беги, исполняй. Ведь так редко получается делать то, что хочешь, когда жизнь то и дело обязывает следовать чужим правилам.   — Пойду. Спасибо. — Яков улыбнулся в ответ.    Мальчик пошёл дальше, скрываясь за следующей колонной. И тут же услышал, как позади открылась дверь. Он замер за колонной. Прислушался.    — Прости, задержали. — голос Валентины звучал мягко, негромко.    Мать? Здесь?    Он не видел, но слышал, как она спускается по ступенькам.    — Якова не видел? — спросила женщина.   — Видел. На приёме, с гостями, — легко солгал Тимофей. — Кажется, разговаривал с кем-то из молодых офицеров.   В голосе мужчины не было и тени той лёгкой усталости, с которой он говорил минуту назад. Теперь он звучал ровно, спокойно.    — Там сегодня новый скульптор, — сказал Тимофей, меняя тему. — Говорят, талантливый.   — О, да! — голос Валентины оживился. — Он невероятно талантлив. Я хочу заказать ему несколько скульптур для сада...   И они заговорили об искусстве.   Тимофей умел говорить с отцом о политике и военных делах, с матерью — о скульпторах и музыке, с ним, Яковом — об охоте и книгах. Он умел быть своим для каждого.    Мальчик не стал ждать, чем закончится разговор. Он тихо скользнул дальше, в темноту, к своей цели. Тимофей прикрыл его. Как всегда.   Охота   Через несколько дней они отправились на охоту.  Осень выдалась тёплой. Утро было ясное, прохладное. Солнце только поднималось над лесом, золотя верхушки деревьев.     Яков любил охоту. Здесь были лес, ветер, азарт и состязание — человека со зверем, навыка с удачей, ума с инстинктом.   У конюшен уже суетились слуги, готовили лошадей, проверяли сёдла.    Сегодня собрались мужчины. Коней вывели на широкий двор перед резиденцией, и они нетерпеливо перебирали ногами, встряхивали гривами, чувствуя предстоящую скачку. Сами охотники были в твидовых пиджаках для верховой езды, высоких сапогах, с ружьями за спиной.    В то утро собралась большая компания: отец, его адъютанты, несколько приятелей-офицеров, даже брат короля Веласки, который дружил с Игорем ещё с военной академии. И Тимофей.   Яков сам оседлал коня. Его посадили в седло едва ли не раньше, чем он научился ходить, так что он уже ездил лучше многих взрослых.   Наездник должен знать свою лошадь, а не только сидеть на ней. Яков похлопал коня по шее, успокаивая.   Тимофей подъехал на своём гнедом, поравнялся с ним.   — Ого, — сказал, глядя на ружьё в чехле у седла юного Бролдова. — А ты перешёл на взрослые игрушки. Не каждый из этих, — он кивнул в сторону компании, — дорос, чтобы такое носить.   Яков улыбнулся, но тут же посерьёзнел. Оглянулся на отца — тот был занят разговором.   — Тимофей, — сказал тихо, — Не говори при отце, ладно? Я не спрашивал разрешения.   Телохранитель приподнял бровь.   — Не было запрета, — пожал плечами Яков.   Тот усмехнулся в ответ тепло, одобрительно.   — Хитёр. Ладно, молчок.   Они поравнялись с другими, ожидая сигнала к старту.   — Сегодня загадай что-нибудь посложнее, — сказал Яков. — А то в прошлый раз лису — нашёл за час.   — Хорошо, — Тимофей прищурился, глядя на лес, и почесал подбородок. — Тогда... рысь.   Яков кивнул. Рысь в их лесах почти не водилась, и выследить её было трудно. Хорошая цель.   Игорь Бролдов поднял руку, привлекая внимание:   — Господа! Охота открыта!   Яков пришпорил коня и влетел в лес вслед за отцом. Ветер свистел в ушах, светлые волосы мальчика, мелькали золотом среди зелени.    К вечеру, когда солнце уже клонилось к закату, заливая всё вокруг алым светом, мужчины вернулись к резиденции. У конюшен уже суетились люди, принимали лошадей, разгружали добычу.   Отец подошёл, когда Яков спешился, оглядел притороченную к седлу тушку рыси, подстреленную прямо в сердце.   — Хороший выстрел, — сказал он, и в голосе звучала гордость. Положил тяжёлую ладонь на светлую голову сына, взлохматил волосы. — Молодец.   — Это я его научил стрелять, — сказал Тимофей шутливо, подходя к ним. — Если что, я этот секрет унесу в могилу. А то несдобровать мне.    Игорь рассмеялся низким, довольным смехом, хлопнул телохранителя по плечу.   — Ты можешь гордиться, Тимофей. Хорошо научил. Когда у тебя появится свой ребёнок, мы с Валентиной обязательно научим его чему-нибудь в ответ.   Яков заметил, как что-то мелькнуло в глазах Тимофея. Всего на миг. Тень. И исчезла.   Тимофей улыбнулся.   — Обязательно, — сказал он.   Ночь   Вечер после охоты прошёл быстро. Гости разъехались. Отец уговорил Тимофея остаться в резиденции — как всегда. Тимофей согласился — как всегда.   Ужин прошёл быстро. Мужчины обменивались охотничьими байками, смеялись, вспоминали забавные моменты.    После ужина отец поднялся.   — Дела, — сказал он коротко, поцеловал жену в щёку. Она чуть отстранилась.    — Я в кабинет, — добавил мужчина. — Не жди.   В её взгляде была тень обиды, но Валентина ничего не сказала, только кивнула.   Тимофей тоже откланялся.   — Пойду спать, — сказал он. — Завтра рано в столицу.   Мальчик тоже собрался уходить.   — Яков, — окликнула его мать.    Он задержался.    — Ты скоро уезжаешь в кадетский корпус, — сказала она, глядя на сына с грустью. — Время летит так быстро... Когда-нибудь ты будешь офицером, займёшь должность, как отец. Может, станешь министром. Это так мило — иметь своё министерство.    Яков промолчал. Он знал, что министерство — это не «мило», это бессонные ночи, постоянное напряжение, груз ответственность за тысячи жизней. Отец работал сутками, и даже когда был дома, мысли его витали где-то далеко.    Он пожелал ей спокойной ночи и ушёл.   В своей комнате Яков долго ворочался с боку на бок. Сон не шёл. Мышцы ныли после охоты — взрослое ружьё давало о себе знать, тело ещё росло и не окрепло. Он решил, что начнёт тренироваться каждый день, не дожидаясь отъезда в корпус.   Пролежав с открытыми глазами ещё время, мальчик понимал, что не уснёт. Может, взять новую книгу из отцовского кабинета? Отец наверняка ещё работает, можно спросить совета — у него отличный вкус.   Яков встал, накинул халат поверх пижамы. Вышел в коридор. В резиденции было тихо. Только где-то вдалеке часы пробили половину первого.    Паркет холодил босые ступни, и он старался идти по ковровым дорожкам — так было теплее и тише. В полумраке ночи он двигался призраком. Хотя «призрак» — плохое слово. Так иногда называли берийских шпионов в бульварных газетах. Шпионы? Какая чушь.   Он поднялся на этаж, где находился кабинет отца. Подошёл к высокой белой двери. Из-под неё совсем не пробивался свет. И сама дверь приоткрыта на сантиметр. Наверное, отец слишком устал, ушёл и забыл закрыть.   Яков толкнул её беззвучно.   И замер.   Темнота. Только лунный свет лился из окна, выхватывая из мрака отдельные предметы.    Серебро света чётко подсвечивало две фигуры. Одна сидела в кресле отца — неподвижно, словно изваяние. Вторая стояла рядом, склонившись над сидящим.   Они не двигались. Будто застывший снимок.   А потом стоящий пошевелился, обернувшись на мальчика. Силуэт резко отдёрнул руку от шеи сидящего. В лунном свете блеснуло что-то тонкое. Острое. Игла.   Ступор схлынул. Яков рванулся вперёд.   — Яков, стой. — раздался голос Тимофея. Резкий. Холодный.    Яков затормозил. Тимофей?    Что происходит?   — Тимофей... — выдохнул он. — Что с отцом? Ему нужна помощь?   — Всё в порядке, Яков, — голос друга семьи был странно спокоен. — Иди.   Яков перевёл взгляд на отца. Тот сидел в кресле, откинув голову назад. Не двигался. Не отвечал.   Яков шагнул ближе. Не слушая.   — Отец? — позвал он.   Тишина.   — Я сказал, уходи. — голос Тимофея стал жёстче, настойчивее. — Не заставляй меня повторять.   Мальчик шагнул вперёд. Ещё шаг. Он приближался. Должен был увидеть. Должен был понять.   Тимофей раздражённо цыкнул.   — Уходи, Яков. Если не уйдёшь, не увидишь больше ни отца, ни матери. Понял?   Яков похолодел.   Он понял.   — Почему? — спросил он, и в его голосе не было страха. Только растерянность и злость. — Почему ты это делаешь?   Тимофей смотрел на него. В темноте не было видно лица, только блеск глаз.   — Иногда приходится делать разное, — ответил просто мужчина.   И вдруг отец издал звук.   Это был не крик — низкий, утробный, страшный хрип. Воздух пытался войти в лёгкие и не мог. Тело в кресле дёрнулось. Он жив! Ещё жив!   Яков бросился к креслу, огибая стол.    Тимофей метнулся в другую сторону. Мелькнул силуэт, хлопнула дверь — и тяжёлые шаги загрохотали в коридоре. Тимофей бежал. Он даже не пытался быть тихим. Топот его шагов эхом разбивался по коридорам резиденции.    Яков упал на колени перед креслом отца. Тот сидел, запрокинув голову, и хватал ртом воздух, который не желал входить в лёгкие. Изо рта вырывались только эти страшные, булькающие звуки.    Министр вцепился взглядом в сына. Лунный свет освещал его бледнеющее лицо и глаза — влажные, полные боли.  На шее, там, куда вошла игла, темнела точка. И вокруг неё уже расползалась синева.   — Помогите! — закричал Яков. — Врача!   Крик мальчика разнёсся по ночному дому. Напуганный. Раздавленный. В коридорах загремели шаги слуг. Очень скоро они ворвались в кабинет. Чьи-то руки оттащили его от отца.   Он видел, как его тело укладывают на пол. Как кто-то пытается делать искусственное дыхание.    И сквозь этот кошмар, сквозь крики и хаос, в голове билась одна мысль:  

Тимофей.

 

Телохранитель. 

 

Наставник. 

 

Друг. 

 

Предатель.

 

Шпион. 

 

Убийца.