Глава 27. Цена доверия

Дни смешались в один бесконечный кошмар.    Игоря Бролдова спасли. Успели.   Яков сидел рядом с кроватью отца в резиденции, в спальне переделанной под лазарет, и держал его за сухую руку. Лицо, которое еще недавно улыбалось ему, осунулось, а под глазами залегли тени, которые никогда не пройдут. Тело отца, которое всегда было сильным, почти несокрушимым, пугающим образом разрушалось. Кожа, ставшая почти прозрачной, слезала лоскутами, обнажая воспалённую плоть. И теперь каждый вздох давался с хрипом, с боем. А там, куда вошла игла, от шеи расползалась темнеющая синева.    Но, да. Он был жив.    Мальчик слушал, как врачи говорят на непонятном языке. Термины, названия препаратов, дозировки.    — Мы делаем всё возможное, — слышал он чей-то усталый голос.    Яд оказался берийским — сложным, многоступенчатым.    Веласская медицина не знала противоядия. Их фармацевтика отставала от врага. Это был факт.    Лучшие врачи страны промывали кровь министра, перебирали антидоты, вводили новые экспериментальные сыворотки. Они были слепцами, нащупывающими дорогу в темноте.    И терпели поражение раз за разом.    Иногда казалось, что они вот-вот победят. Но потом наступал откат. И всё начиналось заново. Яд продолжал делать своё дело, медленно смакуя плоть Игоря Бролдова.   В те дни Яков впервые начал понимать масштаб.   Дело было не в его семье. Не в слабой медицине и науке. Все это оказалось лишь ценой, которую могли заплатить в «немой войне».    В свои двенадцать он был вынужден разобраться, что такое геополитика.   Страны-близнецы, Веласка и Берия, были рождены с одинаковым набором ресурсов. Двадцать лет их короли непрерывно мерились стоимостью и объёмом продаж на международной арене.    Каждый новый контракт был полем боя.    Каждая страна готова была сделать всё, чтобы контракты доставались ей, а не соседу.    Стоило Веласке заключить выгодную сделку — в порту взрывался склад. Стоило Берии запустить новую шахту — в ней пропадала смена горняков. И тогда цены на ресурсы одной страны ползли вверх, а доверие к другой стране таяло.   С каждым годом Берия становилась все изворотливее, подлее. Диверсии, шпионаж, убийства — всё, чтобы заставить мир смотреть на соседа как на ненадёжного партнёра. Слабое государство — плохой союзник.   Смерть министра обороны сделала бы Веласку слабой. Уязвимой. Кто захочет заключать контракты со страной, которая не может защитить даже своё правительство?    Расследование покушения шло параллельно с угасанием жизни. Вскрылось участие берийских спецслужб. Вина шпиона глубоко внедрения, сбежавшего телохранителя, была подтверждена.    А потом убили короля Веласки.    Траурные флаги, черные ленты на фонарях, растерянные лица, слухи, ползущие по городу быстрее чумы. Общественности было известно только, что конвой короля попал в засаду на южной дороге и никто не выжил.   Берия совсем перестала чувствовать границы. А Веласка перестала быть страной, с которой хотят иметь дело. Контракты разрывались, новые никто не заключал.    В тот момент два расследования, два разных дела — покушение на Игоря Бролдова и убийство монарха — сошлись в одной точке. И этой точкой был кабинет министра.    В его сейфе, в единственном экземпляре, хранились документы о той поездке. Планируемый маршрут, время, состав охраны. Всё, что нужно для засады. Кто имел доступ?   Министр знал пароль.    Но знал ли его шпион?   Следователи приходили в резиденцию, задавали вопросы. Полумёртвого отца, его подчиненных, семью, всех кто мог иметь связь продолжали допрашивать. Долго. Изматывающе.    Яков скрыл на допросе: он тоже знал пароль.   — Малец, отец попросил передать один документ из его сейфа. Принеси, пожалуйста. — сказал однажды Тимофей.    Что это тогда были за документы?    Если это были те самые документы, значит сам Яков являлся невольным соучастником в убийстве короля. Поэтому мальчик молчал.    В любом случае, это уже не имело значения. Расследование вскрыло достаточно.    Вина отца была доказана бесчисленное количество раз другой утекшей информацией. Семь лет Тимофей вытягивал из семьи всё, что можно. Все улики сложились в картину непредумышленной государственной измены Игоря Бролдова.    А потом расследование добралось до матери. Страна должна знать, как глубоко проник враг.   Оказалось, люди искусства плохо умеют хранить тайны. Чьи-то показания говорили: — Видел, как телохранитель входил в спальню госпожи, когда министра ещё не было дома.    На допросах, когда её прижали, она оправдывалась, плакала, говорила путано, сбивчиво. Но говорила. И следователи вытягивали из неё крупицы одну за другой. Факт был подтверждён. Связь началась всего за год до покушения. Валентина Бролдова спала с убийцей своего мужа.     В это время на престол вместо убитого короля Веласки взошёл его брат. Пробыл на троне меньше месяца. Автомобильная авария — так записали в официальных сводках. Случайность, нелепая и глупая, которая пахла Берией за версту.   Враг методично добивал ослабевшего соседа. Веласка разваливалась на глазах. Союзники отворачивались. В газетах писали о «кризисе доверия».   Расследование по делу отца засекретили. Слишком многое всплыло. Слишком громкий скандал. Министр обороны, его жена, мёртвый король, утекшие данные, шпион в постели…   Всё это убрали в папки с грифом «Совершенно секретно» и спрятали в архивах.   Яков уехал в кадетский корпус, как и было запланировано. Возвращался домой несколько раз в год и каждый раз видел одно и то же. Отец умирал медленно, сходя с ума от мучительной боли и от осознания собственной глупости.   А мать потеряла всё. Статус, положение в обществе, друзей. Валентина застряла в огромной резиденции с умирающим мужем и виной, которую не могла ни искупить, ни забыть. Она запила. Сначала были бокалы, дорогие вина из погреба. Но к концу второго года она пила всё, что горело. Не потому что не было денег. Нет, просто дешевое пойло помогало забыть. Забыть Тимофея, забыть позор, забыть, что её больше не зовут в свет.    Валентина надевала свои лучшие платья, увешивалась бриллиантами и напивалась до беспамятства в гостиной. Красивая, одинокая, никому не нужная.   Отец умер осенью. Через два года после покушения.   Хоронили его без воинских почестей. Не было прощального залпа, не было генералов у гроба. Те, кто знал правду, теперь не уважали. Те, кто не знал — просто его забыли. Страна разрушалась, и бывший министр обороны уже никого не волновал.   Яков стоял у свежей могилы и смотрел, как гроб опускают в землю. Сухие рыжие листья падали в чёрную грязь, а ветер пробирал до костей.     Мать не пришла. Она была слишком пьяна, чтобы встать.   После похорон Яков вернулся в резиденцию и застал её в гостиной. Женщина сидела в кресле, в чёрном шёлковом платье. Светлые волосы заплетены в высокую прическу, которую украшала маленькая блестящая тиара. А в руке — пустая бутылка.   Она посмотрела на сына мутными, невидящими глазами и улыбнулась.   — Яков, — сказала она заплетающимся языком. — Ты вырос. Совсем большой. Когда ты успел?   Он не ответил. Развернулся и ушёл.   Через три месяца служанки нашли её мёртвой. Валентина лежала на диване в зале, где ранее проводились лучшие приёмы Веласки. Бриллиантовое колье валялось на полу рядом с разлитым пойлом. Изысканное голубое платье украшало бледное тело некогда прекрасной аристократки. Навечно застывший взгляд был направлен в окно, на снег, плавно падающий за стеклом.    Нельзя было столько пить. Но она так хотела забыть, что её больше не существует для мира, который она так любила.    Мальчик снова стоял на кладбище напротив могил. Два холмика земли. Её похоронили рядом с отцом. Снег падал крупными хлопьями, укрывая их напоследок белым саваном.   Яков стоял и смотрел. Снег ложился на плечи, на светлые волосы, но он не чувствовал холода. Хотя был жив.   В пятнадцать он стал сиротой.    Метель заметала могилы, превращая их в сугробы. А вместе с ними мальчик навсегда хоронил вопросы, которые поначалу вызывали столько ярости и боли.    Как друг семьи, человек, который семь лет был с ними, улыбался за ужином, учил его стрелять, прикрывал перед отцом, смеялся шуткам, — как этот человек мог сделать то, что сделал?   Неужели семь лет можно притворяться? Неужели за семь лет нельзя проникнуться? Полюбить?   Когда ярость улеглась, осталось холодное, спокойное понимание.   Всё, что случилось с его семьёй, было лишь частью большой игры. Игры, в которой люди — пешки, доверие — слабость, а любовь — смертельный яд.   Дело в системе, в которой одни страны душат другие не огнём, а подлостью. И король Берии, хитрый лис, чувствовал теперь, что границ для него не существует.   И тогда «Немая война» наконец получила голос.   Годы шли.    Кадетский корпус. Военная академия. Армия.  Яков учился. Тренировался. Становился сильнее, умнее, старше.    Короли сменяли друг друга. Временные правители не справлялись. Веласка слабела на глазах. Страна разваливалась.    Он смотрел на это и ждал.   Когда наступил момент, Яков Бролдов взял власть. Быстро, жёстко, не оставив выбора никому. Даже своей стране. Его боялись. Этого он и добивался.   Монархия пала. Короли ушли в историю — те, кто не справился, кто позволил врагу годами вытирать ноги о страну. Он пришёл не по праву крови — по праву силы. Никто не посмел возразить.   Потому что за ним стояла армия, система, железная воля и полное отсутствие иллюзий о том, как устроен этот мир.   И он не чувствовал ничего. Ни ненависти к тем, кто мешал. Ни боли за тех, кто пострадал. Ни гордости за то, что сделал. Просто холодный, абсолютный расчёт.    Веласка, которую он принял — разорённая, униженная, с монархией, прогнившей до основания, — теперь дышала сталью.    И спустя несколько лет он принял решение поставить точку в «немой войне», длившейся сорок лет, начавшейся еще до его появления на свет. Война с Берией перешла в горячую фазу. Потому что он так решил. Он вёл её холодно, расчётливо, без жалости. Берия захлёбывалась собственной кровью на фронтах. А старому лису, их королю, в конце полагалась не клетка, а плаха.    Теперь, когда война шла, а его система работала как часы, Яков захотел закрыть один вопрос.    Личный.   Он вызвал людей. Своих. Лучших. Они ушли под анонимным прикрытием, как частные изыскатели, с одной целью — найти убийцу отца. Методы были не важны.    Они должны были подлезть не к самой спецслужбе Берии — там профессионалы, там не купятся. Они пошли через администрацию разведки, через их чиновников, через тех, кто падок на купюры. А если не падки — жестокость и угрозы сделают своё дело.   Яков ждал. Не торопил. Война шла своим чередом, и новости с фронта интересовали его больше, чем призрак прошлого.   Прошло время.    Ранний вечер ещё золотил шпили дворца Веласки и пробивался в высокие окна кабинета Правителя. В дверь постучали.    Яков поднял взгляд от бумаг и разрешил войти.   Савелий Озёрин вошёл бесшумно, как и положено старшему адъютанту. Статный мужчина за сорок, с идеальной военной выправкой и ясными голубыми глазами.    Яков помнил его историю. Двадцать лет назад Озёрин служил младшим помощником у отца. Он единственный заподозрил неладное в отношении Тимофея, начал тихое расследование и доложил министру. Игорь Бролдов, доверявший телохранителю как себе, тогда уволил Озёрина.   Яков нашёл его позже. Предложил место. Потому что такие люди нужны — те, кто видит и говорит правду, даже когда её не хотят слышать.    — Ваше Превосходительство, — Озёрин остановился у стола, вытянувшись по струне. — Люди вернулись. С информацией.   Адъютант положил на стол плотную папку.    — Садись, — кивнул на кресло напротив.   Тогда Яков открыл досье. Перед ним были материалы берийской разведки, перекупленные, выкраденные, собранные по крупицам. Фотографии, отчёты, даты. Он читал медленно, вбирая каждую строчку.   Миссия в Веласке. Легенда: Тимофей Крылов.
 Настоящее имя: Тимофей Карин.   — Вымышленная фамилия, — сказал Яков, не отрываясь от бумаг. — Но имя оставили настоящее. Нетипично для шпиона.   — Так точно. По всем материалам, Тимофей Карин изначально не был агентом глубокого внедрения. Он был наёмником. У берийской разведки в те годы, видимо, были проблемы с кадрами. Взяли способного из своего штата. А наёмник с непривычки выглядел бы подозрительно, если бы не отзывался на имя по легенде. Вот и оставили настоящее.   Яков усмехнулся краем губ.   — Настоящий язык шпионов — ложь. — он перевернул страницу. — Этот наёмник отлично научился на нём говорить за семь лет.   Страницы шуршали под мужскими пальцами. И в конце перед глазами встала короткая, сухая запись.    Статус: мёртв. Погиб при выполнении задания 17 лет назад.   За окном быстро темнело. Золотистый свет сменился густыми сумерками. Яков отложил досье и потёр переносицу.    Рука опустилась и пальцы сами нащупали портсигар во внутреннем кармане кителя. Серебро приятно холодило кожу. Он достал сигарету, зажал в губах. Щелчок зажигалки — и огонь выхватил из полумрака его лицо на секунду.    Яков затянулся. Выдохнул.   Медленный, тягучий дым полетел к потолку, закручиваясь в причудливые формы. Он плыл лениво, нагнетая тишину, делая её почти осязаемой.   Тени в кабинете стали глубже. Озёрин молчал. Ждал.   — Значит, мёртв, — наконец произнёс Яков. Голос звучал ровно, без тени эмоции.   — Да, Ваше Превосходительство, — тихо ответил Озёрин и чуть выдохнул. Он понимал: эта страница сейчас будет перевёрнута. Государь закроет тему и наконец...   Но Яков поднял на него черный взгляд, перебив его мысли, и спокойно спросил:    — Что он оставил после себя? Дом? Семья?   Савелий замер. Адъютант совсем не ожидал такого вопроса.   — Ваше Превосходительство, — осторожно начал он, — семья шпиона… она же не имеет отношения к этой истории.   Яков выдохнул дым. Скучающе. Почти лениво.   — Мне жаль, что он мертв, — сказал мужчина. — Я не собираюсь ничего делать с его жёнами и детьми. Утоли мое любопытство — и я закрою эту тему. Навсегда.   Озёрин кивнул. Это был приказ.   Шли месяцы.   В ночной тишине дворцовых коридоров забились быстрые, торопливые шаги. Ритм каблуков эхом разносился по пустым галереям главной части Дворца, приближаясь. Адъютант почти бежал.   В руке он сжимал толстую папку.   У темных, тяжелых дверей кабинета он остановился. Перевёл дыхание. Постучал — нервно, но сдерживая себя. Это было срочно.    Получив разрешение, Озёрин вошёл.   За высокими окнами уже была глубокая ночь. Яков сидел в кресле за столом, откинувшись на спинку. Кабинет был освещён лишь тёплым светом настольной лампы, отбрасывающим резкие тени на мраморный пол.    Он устал — это едва заметно читалось в тени под глазами, в том, как лежала на столешнице рука, ещё сжимающая ручку.    Яков чуть приподнял бровь. Он не спрашивал «что случилось?», но вопрос висел в воздухе. Сам он привык работать допоздна, и понимал, что в такие часы в крыле Правителя обычно оставалась только дворцовая охрана.    — Ваше Превосходительство, позвольте доложить срочно. — адъютант протянул толстый доклад. —Наши люди вернулись из Берии.   Яков взял папку, но не открыл. Взгляд стал жёстче. Какие люди? Какой доклад? У него было много поручений, и не все требовали ночного визита.   — Вы приказали узнать про семью Карина, — Савелий говорил быстро, но чётко. — Часть информации мы получили сразу. Но одна деталь была засекречена.    Яков открыл папку. Бумаги, фотографии, какие-то отчёты — он пробегал глазами, пока тот продолжал:   — У него осталась дочь. Мы копали несколько месяцев. Всё было скрыто тщательно. Потребовалось время. Но наши люди смогли…   Яков перелистывал страницы, пока не дошёл до раздела с грифом секретности. Поднял взгляд:   — К делу.   — Она в Веласке, Ваше Превосходительство.   Озёрин сглотнул. Сделал паузу, собираясь с духом.   — В Вашем дворце. Прямо сейчас.   Тишина стала абсолютной. Адъютант ждал. Он готовился к ярости — старой, вымороженной, но всё ещё живой. К взрыву, который должен был последовать за ней.   Но Яков усмехнулся.   Ничего хорошего в этой усмешке не было. Озёрин почувствовал, как по спине пробежал холодок.   Он перевернул страницу досье.   Фотография. Женщина. Темные волосы. Приятные, но не кричащие черты лица. Серые глаза, смотрящие в объектив.   Яков читал. Листал страницы. Медленно. Внимательно.   — Интересно, — произнёс он.   Озёрин смотрел на него, не понимая. Шпион, дочь убийцы, под чужим именем работает в его дворце уже семь месяцев — а правитель говорит «интересно»?   Яков поймал этот взгляд.   — Не смотри так, Савелий. — он захлопнул папку, но рука всё ещё лежала на обложке. — Думаю вытянуть их сеть через неё. И расстрелять. Это ненадолго.   Тогда он так действительно думал. Ненадолго.   

«Был такой план, передать тебя в аппарат, пусть делают своё дело.  Я передумал.»

 

«Твоя жизнь, теперь принадлежит мне.

И это не фигура речи.  Ты — моя собственность.»