Глава 28. Допрос

Виола закрыла глаза и прижалась затылком к холодной стали двери. Холод металла отрезвлял — ровно настолько, чтобы не провалиться в панику и успокоиться.    Раз. Два. Три. Четыре.    Она считала удары пульса. Каждый стук отдавался в висках, в пустом желудке и в кончиках пальцев.   Значит, допрос…   Странное слово, чтобы считать его спасением.    Если бы год назад кто-то сказал мне, что я буду молить о допросе… Я бы рассмеялась этому человеку в лицо.   Но год назад я не знала Якова Игоревича Бролдова.   Виола чувствовала, как это неуместное облегчение разливалось под рёбрами, смешиваясь с ледяным ужасом реальности. Она ненавидела себя за обе этих реакции. Но ничего не могла с ними поделать.    Она сама просила быть его врагом по правилам. Требуя протокола, девушка пыталась загнать игру в привычные рамки, избежать неизвестности. И он согласился. Дал ей то, что просила.    Почему? Надоела?  Не важно.    Дознаватели предсказуемы. У них есть инструкции, методики, слабости. Даже их жестокость имеет систему. А значит их следующие шаги можно просчитать.    А он…   Этого мужчину она предсказать не могла. И у него была эта пугающая, абсолютная свобода делать с ней всё, что вздумается.   «Ты — моя собственность».   Он сказал это так спокойно, так буднично…   Слова цеплялись когтями за мысли в голове и ранили сердце. Виола стиснула зубы и с силой сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони.    Собственность. Людей не называют собственностью! Это неправильно!    Клац-клац   Звук в замке резанул по тишине, обрывая мысли. Виола дёрнулась, не сразу поняв, что дверь уже открывают.    Шпионка поднялась с пола. Слабость от голодовки давала о себе знать лёгким головокружением и противной дрожью в коленях.    Ничего. Я справлюсь.   Выпрямилась. Одёрнула серое платье. Убрала с лица волосы. Мелкая попытка сохранить достоинство и выглядеть прилично.    Она старалась не позволять себе думать о том, как ей хотелось переодеться во что-нибудь поудобней.    Дверь открылась. Свет ударил по глазам, но она не отвела взгляда. Двое. Тёмно-серые мундиры с чёрными петлицами контрразведки Веласки. Офицеры вошли в её камеру.    Это оно. Началось.   Наручники защёлкнулись на запястьях. Холод металла, привычный и почти успокаивающий в своей предсказуемости.   — Вперёд, — коротко бросил один.    Через секунду её уже вели по коридору. Грубо, но без лишней жестокости.    Серый камень стен, тусклые лампы, тяжелые двери. Потом новые повороты, новые переходы. Она неосознанно фиксировала каждый шаг — бесполезно, шансов сбежать не было, но привычка собирать информацию и анализировать была сильнее.    Пока её вели в самое нутро этой каменной машины, мысли лихорадочно прокручивали план.    Дознаватель. Кто он? Какой у него метод? Жёсткий, ломающий сразу, или психолог, играющий в «доброго»?   Она знала методы Веласки. Знала методы Берии. В теории.    Я знаю это. Я знаю порядок допросов. Они будут задавать вопросы по кругу, будут бить, будут пытать. Это игра, в которой известны правила. Предсказуемо. Я точно готова.   Виола убеждала себя, но отчётливо понимала — она не готова. И она не знала, насколько её хватит. Никто не знает заранее.   И, конечно, она боялась. Страх сидел где-то глубоко, в животе, холодный и давящий. Но с каждым шагом адреналин в крови разгонялся всё сильнее, выжигая остатки слабости, чувство голода, притупляя эмоции. Сердце бешено колотилось. А мысли… становились кристально чистыми.   Что я скажу? Уж точно не правду. Начинать лучше с легенды, а когда истощусь — пусть подавятся бесполезной выдумкой.   Остановились. Один из офицеров отпер тяжёлую дверь. Это была комната для допросов.   — Заходи.   Виола шагнула через порог.    И замерла.   Стены — бледно-серые, вычищенные до стерильности. Пол — бетонный, с едва заметным уклоном к дренажной решётке в углу.    В центре комнаты стоял стул. Металлический, привинченный к полу. Спинка прямая, сиденье узкое. К подлокотникам крепились широкие кожаные ремни со стальными пряжками — для рук. Такие же — на передних ножках, для ног.   В углу, у стены, стоял стол. Обычный, канцелярский. Но не бумаги на нём привлекли её внимание.    Инструменты.    Много.    Разные.    Она успела заметить тусклый блеск стали, изгиб щипцов, иглы, разложенные по размеру, и что-то ещё, чему она не знала названия, но от одного вида свело мышцы живота. Она отвела взгляд, не позволив себе всматриваться.    За столом сидел человек.   Мужчина лет пятидесяти. Квадратные очки в тонкой оправе. Аккуратно зачёсанные седеющие волосы. На нём был обычный костюм, а кожаный фартук, который она ожидала увидеть, висел на крючке за спиной. Перед дознавателем лежала раскрытая папка, и он сосредоточенно изучал бумаги.    Рядом, на столе, стоял открытый термос.    Из него поднимался лёгкий пар и запах чая — крепкого, чёрного, с тонкой, узнаваемой ноткой — ударил в ноздри. В этой комнате пыток это было так чудовищно неуместно и так по-человечески нормально, что Виола едва не рассмеялась.   Чай с бергамотом?   Наверно, у него ещё и печеньки в ящике стола.    Она поймала себя на этой мысли и с усилием вернула лицу бесстрастное выражение.   Дознаватель поднял глаза от бумаг и посмотрел на неё поверх очков.   — Садитесь, — голос оказался под стать внешности — ровный, без интонаций. Он кивнул на стул в центре комнаты. — Начнём.   Охранники подтолкнули в спину. Виола сделала шаг к стулу. Ещё один. С неё сняли наручники. Села. Руки сами легли на подлокотники. Ремни затянули на запястьях, на лодыжках. Пряжки лязгнули, зафиксировались. Туго. Но не больно. Пока.    Виола дёрнулась, проверяя. Бесполезно. Прикована.   Охранники ушли.    Она осталась одна с дознавателем.   Взгляд девушки отчаянно возвращался к блеску металла на столе. С ней явно не собирались просто беседовать. Её собирались прогнать через ад.   Виола медленно дышала, позволяя адреналину разливаться по телу, заполнять каждую клетку. Он делал с ней странные вещи, разжигая такой опасный для этих стен пьянящий азарт. Наконец-то перед ней был враг, которого можно просчитать.    Она наклонила голову, разглядывая старика за столом. Холодный взгляд профессионала был устремлён в папку, он читал. Такой методичный, спокойный. На вид даже интеллигентный, как профессор.    Интересно, почему он?    Девушку удивляло, что Яков отправил её не к молодому, злому дознавателю с тяжелыми кулаками. Хотя разум уже ей подсказывал, возможно, «профессор» мог быть хуже.    Мужчина неторопливо отхлебнул из крышки термоса, поставил её обратно, продолжая читать. Запах чая приятно обволакивал стены пыточной.    Виола улыбнулась уголками губ. Спокойно. Даже расслабленно. Ну что, старик, начнем?   — О чём хотите поговорить? — спросила она непринужденно. Даже с лёгкой, почти приглашающей ноткой.   Дознаватель поднял взгляд от бумаг. Его глаза за стёклами очков были холодными, как у рыбы. Он явно заметил её тон — и оценил. По-своему.   — Давайте начнём с основ, — он достал ручку, открыл папку на чистой странице. — Ваше имя, возраст, страна происхождения.   Простой вопрос.    Он проверяет не то, что я скажу. Он проверяет, как я это скажу. Интонацию. Паузы. Дрожь в голосе. Готова ли я к сотрудничеству, или буду врать, или молчать.   Она знала эту тактику.    Ну что ж. Поиграем.    — Конечно, — она позволила себе улыбку, мягкую, почти извиняющуюся. — Как невежливо с моей стороны не представиться. Виола Павлова. 27 лет.    Перо дознавателя замерло на полпути к бумаге. Медленно, почти театрально, он вывел каракули в воздухе, не касаясь листа. И затем одним небрежным движением перечеркнул чистый лист.   — Ви-о-ла Пав-ло-ва, — произнёс он по слогам её псевдоним, её ложь.    Он отложил папку и откинулся на спинку стула. Очки блеснули в свете лампы. Тон его голоса стал холоднее, твёрже:   — Давай попробуем ещё раз. Твоё настоящее имя.   Итак, теперь первые карты противников на столе: он методичный следователь, точно идущий по протоколу, она — говорящая всё кроме правды, просчитывающая его шаги, шпионка.    Его следующей картой оказалось — настоять на имени.    Виола не знала было ли у дознавателя её настоящее досье, которым владел Яков. Если было, то имя им известно. Но на столе она не видела черно-белый корешок той папки. Возможно, ключевую информацию перепечатали… Она с усилием прогнала из головы мысли, которые возвращали её к Якову.    Значит имя? Они давят через имя, потому что это кажется мелочью. Новичок или слабый агент проколется. Стоит сказать эту «мелочь», и ты уже сделал первый шаг в их сторону.    — Виола Павлова, — повторила она. Спокойно. Твёрдо. Глядя ему прямо в холодные рыбьи глаза.   Дознаватель смотрел на неё несколько долгих секунд. В его глазах мелькнула профессиональная констатация: «упёртая». С лица исчез налёт интеллигентности. И взгляд стал жёстче.    Он встал из-за стола. Сделал несколько неспешных шагов приближаясь к ней.    Внутри всё сжалось, но шпионка заставила себя дышать ровно. Она следила за его движением, не отводя взгляда. Ремни впивались в запястья, напоминая о беспомощности.   — Последний раз спрашиваю, — сказал он всё тем же ровным голосом. — Как вас зовут на самом деле?   Она молчала.   Старик вздохнул. Коротко, почти с сожалением.   Удар.   Резкий. Хлёсткий. Открытой ладонью по щеке.   Голова девушки мотнулась в сторону. В глазах вспыхнули искры. Боль — горячая, обжигающая — разлилась по скуле, по виску, отдалась в ушах звоном.   Щека загорелась огнём.   Она медленно повернула голову обратно. Во рту появился привкус крови. Кажется, прикусила щёку изнутри.    Это только начало… Я знала, на что иду.   Не получив от неё нужную ему карту, он выложил на стол свою — особую. Первая боль. Пощёчина, которая должна была указать место.    Виола проводила его взглядом. Он развернулся и пошёл к столу. Не спеша, как будто ничего не случилось. Присел, открыл термос, налил себе чай — тонкая струйка пара, снова аромат бергамота. Этот запах был необычным дополнением к вкусу крови.    Дознаватель отпил чай, не глядя на неё.   Давал ей время. Чтобы осознала. Чтобы испугалась.   — В следующий раз будет не ладонь. И не по лицу. Ты это понимаешь?   Шпионка сглотнула кровь. Молчание тянулось. Только влажный, размеренный звук, когда он с наслаждением пил этот проклятый чай.   — Знаете, а вы казались милым, интеллигентным мужчиной, — голос слегка дрожал, но она постаралась вложить в него всю возможную иронию.    — Милым? Нет, девочка, я просто старый. — сказал он спокойно. — Знаете, я работаю здесь дольше, чем вы живёте на свете. И за эти тридцать лет через мои руки прошло много предателей, диверсантов… были и шпионы. И я знаю ваш тип. Вся эта подготовка и тренировки здесь каждый раз превращаются в ничто. Знаете, в чём конкретно ваша главная проблема?   — В том, что я здесь?   — Проще, — дознаватель покачал головой на её иронию и снисходительно продолжил. — В том, что вы женщина.   Виола приподняла бровь, реагируя на столь интересное заявление.    — Оригинально. Никогда не слышала.    Он усмехнулся и отпил чай.    — Женщина относится к боли не так, как мужчина. В молодости я думал, что женщин легче сломать на допросах. Меньше мышечной массы, больше нервных окончаний... Но практика показала, что природа приучила ваше тело к боли — месячные, роды. Поэтому допросы с вами проходят… усерднее.    — Ваша жена наверно гордится вашими познаниями.    — Безусловно гордится. И всё же я предлагаю вам сосредоточиться на моих вопросах, чтобы нам не пришлось прибегать к этому, — старик кивнул в сторону инструментов на столе. — У меня есть приказ сверху выяснить всё, что можно, о берийской агентурной сети во Дворце. И мне всё равно, в каком состоянии вы выйдете отсюда.    Это была простая часть игры. Дознаватель задаёт вопрос — она уходит в сторону. Он давит — она упирается. Он тратит время — она его выигрывает. А в это время её информация устаревает.    — Итак, — сказал он, допивая чай и смотря на неё своими холодными, рыбьими глазами. Он ждал испуга и согласия на его условия лишь бы избежать боли. — Рекомендую подумать о себе и пойти на встречу, пока это возможно.    Виола промолчала. Он закрыл термос, открыл перед собой папку, поправил очки, и стёкла на секунду блеснули, скрыв его глаза.   — Вы работали на берийскую разведку?   — Я работала в Канцелярии Дворца. С бумагами, — голос девушки прозвучал почти скучающе. Она заставила его быть именно таким.    — Какие каналы связи вы использовали? — Я ни с кем не связывалась.   — Когда вы в последний раз были на связи с Центром? — Я не была на связи.   — Назовите точную дату. — Мне нечего назвать.   — Какой был пароль? — У меня нет пароля.   — Вы использовали шифр? — Нет.   — Какой именно шифр? — Я не владею шифрами.   Она говорила ровно. Механически. Не давая себе расслабиться, а ему — получить другие ответы.   Пусть злится. Пусть тратит время.   Он задавал одни и те же вопросы, меняя порядок, интонацию, паузы. Возвращался к уже сказанному, проверяя, не сбилась ли она, не выдала ли противоречие.    В середине очередного «я не знаю», он встал и ей прилетела ещё одна пощечина.    Допрос продолжался, щека горела. Боль не утихала, а превратилась в глухое, пульсирующее напоминание о том, что здесь всё по-настоящему.   — Когда вы в последний раз были на связи?   — Я уже отвечала, — она слизнула кровь с разбитой губы.   — Отвечай ещё раз.   Виола отвечала. Врала. Молчала.    Прошло, наверное, больше часа. Может, двух. Она потеряла счёт времени в этой комнате без окон, где единственными ориентирами были усталость в его голосе и тупое, нарастающее напряжение в её теле.   Дознаватель долго глядел на неё поверх очков.    — Вы понимаете, что ваше молчание бесполезно?   — Я не могу сказать того, чего не знаю, — она повторяла то, что уже ему говорила.     — И вы готовы отвечать за последствия?  — Я уже отвечаю.   — Хорошо. Тогда мы перейдем к другому методу.   Он отодвинул папку. Встал.    Сделал несколько шагов, остановился перед ней.    Виола подняла голову и посмотрела ему прямо в глаза. Колени почти незаметно дрожали. Логика подсказывала — раз он поднялся, ей снова будет больно.  — Как вам будет угодно, — она выдавила из себя слова.    Пока что её ответы совсем не приносили ему информации. А у него был приказ.    — Что ж, — сказал он спокойно. — Твой выбор.   Он отвернулся и подошёл к столу в углу — тому самому, где были разложены инструменты. Его пальцы скользнули по металлу, перебирая, выбирая.   Звук металла.    Он взял что-то.    Виола не видела, что за предмет. Старик стоял к ней спиной, загораживая обзор.   Она следила за ним взглядом. Боялась моргнуть. Сердце стало колотиться быстрее.    Я знала, что будет больно. Я знала, что будет страшно. Терпи, пожалуйста...   Наконец дознаватель обернулся. В его руке был длинный тонкий металлический прут.    В горле мгновенно пересохло. Виола с усилием сглотнула.   Он шагнул к ней. Нагнулся. Его пальцы грубо взяли её левую руку, прижатую ремнём к подлокотнику, и разжали напряженный кулак девушки. Она инстинктивно попыталась одёрнуться, ремни скрипнули, но не позволили.     Дознаватель держал её кисть, рассматривая.    — Красивые руки. Нежные, — он коснулся её мизинца. — Этот палец... Он тебе нужен?   
— Все нужны, — в её голосе чувствовалась напряженность.    
— А если одним станет меньше? Сможешь без него? — его лицо было прямо над ней. 
   — Попробую, — она с усилием не отводила от него взгляда.    — Дам шанс еще раз перед тем, как мы перейдём к практике: когда ты в последний раз была на связи с Центром?   Виола промолчала. Она смотрела на него, на прут в его руках, тускло блеснувший в свете лампы. И липкий страх пополз по позвоночнику под платьем, заставляя её хотеть сжаться в клубочек и исчезнуть.     — Я дам тебе десять секунд, — сказал он. — Чтобы передумать.   Он посмотрел на её лицо, разбитую губу, расширенные зрачки и начал отсчёт.   — Десять. Девять. Восемь.   Виола почувствовала, как он поднёс прут, холод металла на коже мизинца. Чувствовала, как пульс бьётся в левой руке, в кисти — там, где скоро должна быть боль.   — Семь. Шесть. Пять.   Она закусила губу.    Пожалуйста, только не кричи.   — Четыре. Три. Два. Один... Ноль... — спокойно закончил счёт дознаватель. — Жаль.    Рывок прута был резким. Тонкий метал с силой ударил по средней фаланге мизинца сверху.    Раздался звук. Сухой. Отчётливый. Будто под чьим-то сапогом хрустнула ветка. Только ветка была её костью.   В первую секунду не было боли.    А потом она заполнила всё существо. Вытеснила мысли, чувства. Осталось только это пронзительное, жгучее ощущение в кисти, от которого хотелось выть. Виола прикусила губу до крови, чтобы не выпустить наружу тот звук, который рвался.    Следом накатила тошнота. Желудок, пустой уже несколько дней, судорожно сжался. Она зажмурилась, боясь, что её вырвет прямо здесь, на себя, перед этим стариком. Сдержала. С трудом, но сдержала. Только мышцы живота свело судорогой.   Пальцы правой, здоровой руки впивались в подлокотник.    А слева сломанный мизинец безвольно повис под неестественным углом, стремительно наливаясь багровой синевой. Рука горела. Пульсировала. И каждый удар сердца отдавался в сломанной фаланге.    Она смотрела на дознавателя сквозь пелену слёз, которые всё-таки выступили от боли. Смотрела и молчала.    — Молодец. Не закричала, — старик стоял рядом, всё еще держа прут в руке. — Вот видите? Это было не страшно. Всего один маленький палец. У вас их на руках ещё девять. Еще есть колени. И рёбра. И глаза. Нам есть, чем заняться.   Она выдохнула, пытаясь усмехнуться. Не вышло. Или вышло слабо и криво. Пот стекал по лицу, по спине. Боль в мизинце растекалась по руке, мешая сосредоточится. Мешая дышать. Мешая думать.   Дознаватель наклонился ниже, рассматривая сломанный палец. Склонил голову к плечу, оценивая работу. Беспристрастно. Почти с профессиональным интересом.   Наконец он выпрямился, поправил очки.   — Ну что? — спросил он всё тем же ровным, будничным тоном. — Есть что сказать?   Виола мотнула головой. Коротко. Устало. И вместе с этим движением она слегка приподняла краешек губ — насколько позволяли стиснутые от боли зубы.   Ничего я не надумала, старик. Продолжай.   Он понял. Конечно понял. Кивнул сам себе, принимая её ответ.    Шпионка понимала ужас всей ситуации.    Почти.   Арест, яд, голод, предательство, дни страха и неопределенности, а потом эта боль... И ведь она не сломалась. Даже не закричала.    Она была готова продолжать. Здесь, в этой комнате, на этом стуле, с этим стариком — была понятная игра. У неё есть устав, у него — протокол. Чёткие правила. Больно, страшно, но предсказуемо. Ей не нужно было гадать, что у него в голове.   И от этой понятности, от этой предсказуемости хотелось рассмеяться в голос. Истерично. Безумно.    Она чувствовала, что с ней происходит что-то опасное — и ничего не могла с этим сделать. Адреналин выжигал страх, притуплял боль, заменяя их чем-то чужим, почти восторженным.   Где-то на грани сознания билась мысль: это неправильно, это сделает хуже. Но адреналин заглушал и её.   Дознаватель покрутил прутом. Блеснуло металлом.   Виола смотрела на его руки, на инструмент, и ждала. Была готова продолжать такую игру.    И вдруг этот звук.   Позади неё.   Скрежет металлической двери.    Она не могла обернуться — ремни держали крепко. Но слышала, как дверь открылась, впуская в комнату воздух, чьё-то присутствие.   Виола могла видеть только дознавателя, стоящего рядом с ней и то, как он реагировал.    Его спина, секунду назад расслабленная и уверенная, вдруг напряглась. Рука с инструментом дрогнула и замерла на полпути. Он выпрямился, медленно, через силу.    Взгляд старика был прикован к двери. И в его рыбьих глазах мелькнуло то, чего она никак не ожидала увидеть.    Удивление?    Нет.    Испуг.    Настоящий, живой испуг.   Кто может испугать палача в его собственной пыточной?   Спиной, затылком, каждой нервной клеткой она чувствовала, что дверь открыта и кто-то стоит на пороге. Она замерла. Ведь только один человек во всей Веласке мог войти сюда без стука, без доклада, без разрешения. Только один человек мог заставить дознавателя замереть с прутом в руке, как нашкодившего мальчишку.   Яков? — мысль пульсировала в голове в такт боли.    Старик отступил на шаг. Сам. Без приказа.   И Виола с ужасающей ясностью поняла: её война за предсказуемость проиграна.