Глава 29. Уязвимость

Кто-то стоял за спиной.   Виола не могла обернуться — ремни держали крепко, прижимая запястья к подлокотникам, лодыжки к ножкам стула. Чувствовала, как его взгляд прошелся по её спине, по затылку, по плечам. Маленькие волоски на руках девушки встали дыбом, кожа под платьем покрылась мурашками.    И она видела, как менялся дознаватель.   Старик выпрямился, слишком резко. Плечи поднялись, замерли. Рука с прутом дрогнула, застыла. Кадык дёрнулся, сглотнул. Он смотрел не на неё. А в пространство за её спиной, где дверь только что открылась.   Шпионка была предельно сконцентрирована, пока не услышала шаги.    Знакомые, уверенные, неторопливые.   Первый шаг — через порог. Второй — уже в комнате. Третий — совсем рядом. Яков остановился справа за её плечом. Совсем близко. Виола перевела взгляд в его сторону. Ей пришлось запрокинуть голову, чтобы видеть его лицо. Но смотрел он не на неё — на дознавателя.   — Прогресс? — его голос прозвучал низко, спокойно.   Послышался тихий скрип оправы слева, куда она уже не смотрела. Дознаватель явно нервничал и поправил очки прежде, чем ответить.    — В самом разгаре, — наконец выдавил старик. Прорезалась хрипотца, которой у него не было минуту назад.    Яков коротко кивнул на ответ дознавателя и перевел взгляд на неё вниз.   Виола понимала, как сейчас выглядит перед ним. Кожа влажная, капли пота стекают по виску, по шее, по спине. Серое платье прилипло к телу. Руки, туго пристёгнуты к подлокотникам кожаными ремнями и не дают пошевелиться. На левой кисти мизинец опух и неестественно застыл под углом. Лицо поднято к нему — бледное, но с красной щекой и капелькой крови на разбитой губе.   И её глаза. Адреналин в них горел слишком ярко. Слишком опасно. Слишком больно будет потом, когда тот спадёт и она почувствует всё.    Виола не отрывалась от тёмных глаз. Сквозь боль, сквозь дрожь, которую старалась унять, ей в голову пришла странная мысль:   Бедный дознаватель совсем не понимает, что происходит. У него были приказ, протокол, время, инструменты. Он не ожидал, что Правитель явится. Никто не ожидает такого. Потому что Правитель не спускается в пыточную. Правитель получает отчёты.    Его напряжение читалось в плечах, в застывшей руке с прутом, и в том, как он, не переваривая происходящего, не решался даже пошевелиться.    Самое странное… Нет, безумное… Кажется, я понимаю их Правителя лучше, чем этот старик. Всё познаётся в сравнении. Или это адреналин совсем снёс мне крышу, и я выдаю желаемое за действительное?   Яков смотрел на неё. Долго. Медленно. Безжалостно. И лицо этого мужчины не желало дать ей понять, что он думает. Только лёгкое напряжение в скулах, едва заметное, неуловимое. Такое, что она сначала подумала, не привиделось ли ей.    Что ты хочешь?  Смотреть?  Наблюдать, как старик ломает моё тело?    Он не просил остановиться. Не приказал продолжить. И не спрашивал, что она сказала.    Дознаватель наконец взял себя в руки. Вдохнул. Ему нужна была ясность. Нужны инструкции. И он решился. Он шагнул к девушке, снова поднося прут к её левой руке.   — Что ж... следующий палец?   Вопрос был обращён не к ней. Виола опустила взгляд обратно на свою руку. Кожаный ремень прижимал запястье к подлокотнику. Боль разливалась пульсацией по кисти, поднимаясь выше.   Старик нащупал безымянный палец — следующий в этой адской очереди. Холодный, гладкий металл прута коснулся средней фаланги. Примерился для удара. Она сжала другую руку в кулак, впиваясь ногтями в ладонь. Всё тело девушки переключилось, напряглось, готовясь.    Сейчас… Сейчас будет боль.    Она смотрела на инструмент, на руку старика, на то, как он сжал прут. Привычным, отточенным движением он поднял его, готовясь к рывку.   Я выдержу... Я уже выдерживала. Я выдержу снова.    Девушка закусила губу, чувствуя вкус крови, и заставила себя не закрывать глаза.    Не кричи.    Шаг.   Один. Тяжёлый. Теперь перед ней.   — Достаточно.    Дознаватель замер на полувзмахе, так и не доведя движение до конца. Он перевёл взгляд с её руки на Правителя и снова на шпионку.    Виола тоже не сразу это осознала.   — Она ещё даже не… — начал старик.    — Я сказал - достаточно, — голос Якова был спокоен. В нём не было угрозы. Не было даже повышения тона. Но и места для вопросов без риска для жизни не было. Только абсолютный приказ, который не терпит возражений.    — Конечно, Ваше Превосходительство, — покорно произнёс дознаватель. В его глазах было непонимание происходящего. Он опустил прут, стараясь не выдать дрожь в руке, и неловко отступил.    Виола посмотрела вверх. Яков стоял прямо перед ней, заслоняя яркую потолочную лампу. Ей даже не пришлось прищуриваться от режущего света. Расширенные зрачки девушки уставились на мужчину. Возможно, если б она могла, то выжгла этим адреналиновым блеском в нём дыру.    У меня всё было в порядке! Я справлялась!   Она действительно так думала. За пару минут до его появления она была готова продолжать. Были правила. И у неё был план. Саморазрушительный, да. Но она поймана, разоблачена, под дворцом врага и никогда не выйдет. Иного плана и быть не может.    А теперь этот мужчина здесь. И всё снова летит к чёрту. Она не была благодарна.    Потому что отчётливо понимала — он не спас её. Просто прекратил.    Почему?   Она — враг. Шпионка. Та, чья работа стоила жизней его людей. Та, чей отец разрушил его семью. Она заслуживает всего, что с ней делают. И даже больше.   И она боялась причин, почему он остановил допрос. Она боялась того, что он хотел ломать её сам.    Глухой звук металла где-то недалеко. Дознаватель вернул стальной прут на место — к другим инструментам, поблёскивающим на столе. Старик больше не смотрел в их сторону. Его руки забегали по столешнице, переставляя предметы с места на место, с демонстративной занятостью человека, который не имеет никакого отношения к происходящему. Будто его здесь и нет. Умный старик.   Яков не отпускал её взгляд. Это было странно. И ещё более опасно. Пока, наконец, не посмотрел куда-то за её спину, где был дверной проём.    — Отведите обратно в камеру.    Виола выдохнула. Допрос окончен.   Сзади, по бокам — движение. Кто-то подошёл, нагнулся. Пряжки лязгнули. Ремни на лодыжках ослабли — и в онемевшие ступни хлынула горячая, колючая кровь.    Потом руки. Сначала правую, её отстегнули быстро, безболезненно.    Потом левую…   Охранник взялся за пряжку. Потянул. Малейшее движение отозвалось в кисти новой, ослепительной вспышкой. Она закусила губу. Вдохнула сквозь зубы. Лязк. Её освободили и тени скрылись из вида.   Виола посмотрела на дознавателя. Тот стоял у стола, сосредоточенно раскладывая инструменты.    — Недолгий у нас разговор получился, — обратилась она к мучителю. Голос девушки был хриплым, с язвительной ноткой.    Дознаватель повернулся.    — Как знать, — ответил он. — Может, в следующий раз разговор получится дольше.    Старик хотел добавить что-то ещё. Губы уже открылись…   И закрылись, не издав звука. Его взгляд был там, где стоял Яков. Виола не видела, что сделал Правитель. Может, просто посмотрел.    Старик замолчал. Сглотнул. И уставился в стол.   — Перевяжите палец, — голос Якова был спокойным, пока отдавал команды кому-то. — Воду в камеру. И лечение.   — Будет исполнено, — ответили сзади.   Шпионку взяли под локти и рывком поставили на ноги. Мир качнулся, стены поплыли, в глазах потемнело. Колени сразу подкосились. Она не упала только потому что охранники держали её.   Она даже не думала, что так истощена. Голод, боль, адреналиновый откат — тело решило, что с него хватит. Ноги тряслись, не слушались, каждое движение давалось через силу. Допрос и пытка забрали последнее.    Правитель кивнул едва заметно охранникам и её повели к выходу. Девушка почти не чувствовала шагов — только чужое тепло по бокам.    — Проследите, чтобы поела, — приказ Якова донёсся сзади. — Голодовка прекращена.   Она ощутила его тяжёлый, пристальный взгляд. Но не обернулась.    Потому что он считал себя в праве решать за неё. А она по необъяснимой причине постоянно на него реагировала. И если бы она сейчас увидела его — она бы накричала. Или заплакала, потому что адреналин сходил и ей становилось намного хуже.    Внутри, в груди, от его слов что-то сжалось.    Это был её выбор — не есть. Единственное, что осталось в её власти. И она это не отдаст.    Охранники вели по коридорам допросного блока. Сейчас этот путь стал казаться бесконечным.    Чужие руки держали под локти, тащили вперёд, не давали свалиться. Ноги девушки шаркали по бетону. Боль возвращалась с особенной силой на поворотах. Резкий рывок охраной в сторону — и острая вспышка простреливала от кисти до плеча, заставляя мир снова плыть перед глазами.    Почему же так плохо?   Она знала причину. Адреналин, который удерживал её на этой чудовищной высоте, на пределе сил, испил её досуха и теперь уходил. Быстро. Слишком быстро.    И вот снова поворот. И снова вспышка. Она едва не вскрикнула, сжала зубы сильнее.    Виола пыталась сосредоточиться. На дыхании. На боли. Или на счёте шагов. На чём угодно. Лишь бы не замечать, как пустоту после адреналина начинают заполнять тревожные мысли, которым не должно быть места.    Не получалось.   Она была разоблачена. Поймана. Заперта в недрах вражеского дворца. У неё нет поддержки, нет прав, нет связи. Всё, что у неё оставалось — это устав и жизнь, которой не должно быть по уставу. И сейчас мысли, фразы, обрывки правил кружились в голове, обжигая, раня, заставляя спорить с самой собой.    «Арестованный шпион опасен…» «Арестованный шпион мёртв для своей страны…» «Как ты думаешь, за сколько твоя страна продала все сведения о тебе?»   Я проглотила яд, чёрт возьми! И ни разу! Ни разу не предала!   Следующая мысль пришла внезапно пока её волокла охрана.     Я не хочу в камеру.   Она едва не остановилась.    Ты с ума сошла? — Виола тут же попыталась подавить постыдную мысль.    Она не имела права хотеть.   Она просто устала.    Её вели обратно. Там ждали четыре стены. Свет, который только подчёркивал тьму заточения. Тишина, в которой был слышен каждый удар её сердца. Вели в место, где её ждали последствия чужого предательства, абсолютное одиночество и отсутствие контроля над собственной жизнью.    Адреналин уходил, и вместе с ним уходила маска, которую она носила даже перед самой собой. С каждым шагом, с каждым поворотом, с каждым новым приступом боли проявлялась она — истощенная женщина, оголенная до самых нервов.    Виола зажмурилась, пытаясь отогнать неуместные мысли. Глупые мысли. Слабые, никчёмные сантименты, которым не место в голове агента. Ничего не помогало…   Может, Яков был прав?   «Ты не человек в этих стенах». Это его слова. Он сказал это тогда, в медблоке.    А была ли я когда-нибудь человеком? Если я только маска. Только инструмент. Только шпион. Винтик в агентурной машине Берии. Легенда, которую можно переписать. Тело, которое можно отдать. Жизнь, которую можно продать.   Она шла, почти не чувствуя тела, и внутри неё что-то обнажалось, сдиралось, кровоточило. И ненавидела себя за слабость. За то, что сейчас, когда её волокут по холодному камню, как кусок мяса, она думает об этом. За то, что смотрит внутрь себя и не может отвернуться.   Виола прикусила разбитую губу — уже не от боли, а чтобы остановить мысли. Зря. Вкус крови только напомнил, что она всё ещё здесь, всё ещё ведома туда, куда не хочет идти.   Она заставила себя дышать. Но, когда подвели к камере, дышать стало нечем.   Не хочу, — мысль повторилась. Уже громче.   Дверь открыли. Её отпустили. И она, сквозь внутреннюю борьбу с собой, сама сделала шаг через порог. Второй. Внутри.   Прошло мгновение. Весь мир накренился, взлетел куда-то вверх — и с глухим, тяжёлым ударом обрушился на неё всей своей бетонной тяжестью.   Боль. Резкая, тупая, разлилась сразу везде — колено, бедро, локоть, рёбра.   Дверь закрылась.   Она лежала, прижавшись щекой к холодному полу, и чувствовала, как пульсирует сломанный палец, как ноет ушибленный бок, как дрожит тело, которое теперь не желало подниматься.    Я не хочу быть в этой камере…   — Не хочу… — слова сорвались с губ девушки едва слышным шёпотом.    Её взгляд упирался в железную ножку койки, она смотрела пока не защипало глаза. И появилась тяжелая, расплывчатая пелена. Горячие капли скатились по виску, к уху, задержались на мочке — и сорвались вниз, на бетон, оставляя на нём маленькие тёмные пятнышки. Виола закрыла глаза, но слезы потекли ещё сильнее.    Она попыталась вдохнуть. Горло сжалось. Дыхание перехватило.    И её прорвало.    Рыдания сотрясали тело, горький звук вырывался из груди, заполняя камеру плачем. Слёзы текли и текли, и конца им не было.    Она плакала долго.    Очень долго.    Пока внутри, где-то глубоко, не наступила выжженная тишина. Рыдания превратились во всхлипы, а всхлипы — в тихое, прерывистое дыхание. Пол под щекой был мокрым от слёз. Холод сквозь платье пробирался под кожу. Она не двигалась.    Слёзы кончились.    Они выжгли всё.    И осталась одна пустота.    Солёная влага высыхала на лице, стягивая кожу. Платье прилипло к телу. Руки и ноги онемели. Дрожь утихла, оставив после себя только слабое тело. Она не понимала сколько уже пролежала.    Виола попыталась зачем-то подняться.   Упёрлась здоровой рукой в пол, напрягая мышцы, пока не села. Каждое движение отдавалось в опухшей фаланге новой волной тупой, давящей боли.    Она посмотрела на палец. Он распух ещё больше. Ему нужно было лечение.    Сквозь туман в голове мелькнуло что-то про «лечение». Чей-то голос. Мысли путались, расплывались, не желали складываться в связное воспоминание.    Какая разница, кто говорил и когда? Нельзя ждать, что кто-то придёт.   Девушка не помнила, как добралась до койки. И сразу засунула руку под матрас. Пальцы нащупали тонкую, мягкую ткань. Нижняя юбка. Она убрала её туда в первый день после возвращения из медблока. И вот теперь эта вещь женского гардероба ей пригодится по-новому назначению.    Она поднесла ткань к лицу и вцепилась. Зубами, здоровой рукой, сжимала ткань, тянула пока не раздался треск. Хлопок был разорван на длинные, равные полосы.   Еще нужна вода.    Обернулась к двери. Там, у порога, стоял поднос. Пустая тарелка — еду она выбрасывала, не глядя. И фляга. Почти полная. Виола не пыталась встать, сил не было, мир расплывался. Как-то доползла и донесла её обратно, облокотилась спиной на край койки.    Осторожно, стараясь не дышать, она рассматривала левую руку под светом тусклой лампочки. Мизинец висел. Она внимательно присмотрелась. От одного взгляда снова возникала боль.     Закрытый перелом. Смещение...    Она прищурилась, пытаясь сфокусировать зрение, которое упрямо расплывалось.    …Не критичное. Если зафиксировать правильно, должен срастись.   Но сначала его нужно вправить…   Она знала как. Шпион должен уметь лечить себя сам, когда это требуется. Сейчас требовалось. Потому что, если не она, значит никто.   Виола действовала сквозь тотальную пелену слабости. Мысль о том, что Яков приказал её лечить, никак не появлялась. Она была наедине с пульсирующей болью и должна была делать то, что умела. Сама. Потому что если не она, то никто. Так всегда.    Она взялась здоровой рукой за сломанный палец. Резко, одним движением, потянула. Боль пронзила ослепительной вспышкой. Перед глазами поплыли белые круги. Виола всхлипнула и завыла, не имея сил подавить этот звук. Кость встала на место.    Шпионка плеснула холодной водой на кисть, обмыла мизинец. Вода потекла по запястью, капая на колени. Каждое прикосновение отзывалось болью, но она работала методично, стирая пыль, смывая пот.   Теперь нужно зафиксировать.   Первую полосу хлопка обернула вокруг сломанного пальца. Аккуратно, чтобы не пережать. Боль на миг стала острее, она закусила губу и продолжила.    Следующую полосу она сложила вдвое, сделала из неё подобие шины, примотав мизинец к безымянному. Слабые руки путались в ткани, полоски соскальзывали. Она перематывала, поправляла, снова тянула, пока повязка не легла ровно.    Тьма на краях зрения сгущалась, готовая её поглотить. Каждый узел давался с трудом. Каждый — напоминал, что она одна.    Виола затягивала последний узел — правую руку свело, пальцы отказывались слушаться. Она снова прикусила кончик ткани, дёрнула, поправила. Готово.   Девушка, не имея больше сил, бережно прижала перевязанную кисть к груди и наконец расслабилась. Плечи опустились. Веки стали тяжёлыми. Стены начали плыть.    И тогда тьма накрыла её.    Глубокая, абсолютная.    Без снов.   Пробуждение было долгим, мягким, естественным. Веки дрогнули, но не открылись.    Сначала она услышала звук. Тихий, аккуратный. Шелест ткани. Приглушённое дыхание. Лёгкое позвякивание стекла.   Потом запах. Спирт. Йод. Что-то чистое, стерильное, больничное. И поверх всего этого — едва уловимая, тёплая нотка цветочных духов.   Она почувствовала прикосновение к руке — осторожное, почти невесомое. Чужие пальцы скользили по её запястью, нащупывая пульс.    Виола открыла глаза. Она всё также была в камере на полу, сидела облокотившись на койку. В той же позе, как перед потерей сознания.    — Тише, — голос был тихим, женским, нежным. — Всё хорошо.   Над ней, стоя на коленях на холодном полу, склонилась девушка. Молодая. Лет двадцать пять, не больше. Русые волосы стянуты в узел, белый халат, на воротнике — маленький красный крест.    Рядом, на полу, раскрытый саквояж из коричневой кожи. Внутри аккуратными рядами выстроены пузырьки, бинты, медицинские инструменты, поблёскивающие в тусклом свете камеры.    — Вы пробыли без сознания пару часов, — сказала она спокойно. — Я боялась, что придётся нюхательную соль применять. Не люблю её.   Виола моргнула, прогоняя остатки мути. Память возвращалась обрывками. Допрос. Старик с прутом. Хруст в пальце. Потом — он. Яков. И слёзы.    Сейчас это казалось чужим, далёким, почти нереальным.    — Ваша рука, — медик осторожно коснулась её запястья, чуть выше того места, где начиналась самодельная повязка. — Можно посмотреть?   Она протянула руку медику. Девушка взяла бережно и принялась аккуратно разматывать. Виола помнила, как делала её. Зубами, здоровой рукой, сквозь темноту на краю зрения. Помнила, как вправляла кость.   Сейчас с каждым витком отзывалась тупая, ноющая, но терпимая боль. Пальцы медика были лёгкие, движения выверенные. И каждое касание — будто она работала не с вражеским шпионом, а с хрупкой вещью, которую боялась повредить.   — М-м. Неплохо. Шина была аккуратной. И, главное, кость встала ровно, — тихо сказала медик, разглядывая. — Я только обработаю и поменяю бинты на стерильные, если позволите?   Виола кивнула. Выбора не было. Как и причин отказываться.    Она смочила ватку в прозрачной жидкости из пузырька, провела по распухшей фаланге. Виола вздрогнула, но смолчала.   — Простите, — она чуть замедлилась. — Потерпите, это быстро.   Девушка работала молча, и каждое движение было медленным, щадящим. Затем, достав из саквояжа узкую деревянную лангету, приложила её к мизинцу и начала накладывать свежие бинты — ровно, туго, но без лишнего давления.   — Сколько будет заживать? — спросила Виола, следя за её руками.   — Если не будет осложнений — недели три. Кость небольшая и срастётся быстро, — медик затянула узел, поправила края бинта.   Три недели.    Срок, который она себе не давала. К тому времени, если продолжит голодовку, её уже не будет. Она думала об этом спокойно, почти отстранённо.    Когда медик подняла на неё глаза, Виола улыбнулась коротко и благодарно. Она не позволила этой мысли отразиться на лице.    — Давайте помогу подняться. На койке вам будет поудобнее.   Виола позволила. Медик подсунула руку под её локоть, помогая встать. Шпионка почувствовала, как слабость снова наваливается, но на этот раз тело слушалось лучше. Она опустилась на тонкий матрас, села ровно, привалившись спиной к стене.    — Вы сильно истощены, — сказала девушка, осторожно опустила руку Виолы ей на колено. — И обезвожены.    Медик собрала саквояж, перекинула ремень через плечо. На пороге обернулась.   — Его Превосходительство велел проследить, чтобы вы поправлялись. Я буду приходить, проверять, как идёт восстановление.   Дверь открылась, впуская на мгновение тусклый свет коридора. Медик шагнула за порог.   — Я приду завтра, — бросила она через плечо. — Постарайтесь… отдохнуть.   — Хорошо, — Виола кивнула. Легко, благодарно.    И вновь осталась одна, смотря в закрытую дверь. Чистые бинты пахли травами. Боль утихла до глухого, терпимого гула. Мысли, наконец, обрели чёткость.    Я больше не буду пытаться загнать его в рамки.    Я слишком долго не могла это признать. Но это была проигрышная позиция. Протокол, допрос, предсказуемость были иллюзией, которую он мне «подарил».    С ним нельзя играть по известным правилам. Потому что правила устанавливает он. Всегда.    Она снова вспомнила его в пыточной. Как он стоял за её плечом. Как смотрел на дознавателя — и на неё. Как остановил удар, который она уже была готова принять.   И одна мысль не отпускала Виолу. Он остановил. Почему?    Ответ, который ей пришел там, пугал. Если так, то Яков Игоревич Бролдов хотел ломать её сам. И тогда она не знает, чем это закончится.