Глава 30. Последняя свобода

После ухода медика камера снова обрела стены. Это новое чувство впервые появилось после возвращения с допроса. Её не пугала теснота. Нет. Это было что-то другое. Но теперь камера стала казаться не пространством внутри, а стенами снаружи. Была дверь, но она тоже ощущалась теперь продолжением стен.    Виола сидела на койке, прижимая перевязанную руку к груди. Она вдохнула успокаивающий запах трав, исходящих от бинтов, и это сработало. У неё получилось отбросить странную, необычную для неё тревогу, и начать думать о более важном.    Он не действует по правилам... Ладно.   Я больше не буду пытаться загнать Якова в рамки протокола. Это бесполезно. Как пытаться приказать лавине остановиться.   Он сам устанавливает правила. Значит, мне нужно их выяснить.    Виола начала считать. Четыре встречи. За несколько дней. Он посетил медблок, когда она только очнулась. Затем — два раза приходил в её камеру. И еще в допросную. Пусть он пробыл там минуты. Но он пришёл. Лично.    Значит, придёт снова.    У неё оставалось время — немного, она не обманывала себя. Голодовка делала своё дело. Но в эти последние дни они всё равно будут видеться. И она хотела прожить это время с гордостью. Не сломленной. Не сдавшейся.   Она будет искать лазейки в этом мужчине. И не даст ему себя сломать.   Виола уставши прислонилась затылком к стене. Девушка и не заметила, как закрыла глаза. Она позволила себе прилечь, свернувшись на тонком матрасе, прижимая больную руку к животу. Тело, измотанное голодом, всё время требовало отдыха. Сознание поплыло, унося её в темноту.   Звук.   Резкий, металлический. Лязг засова.   Виола распахнула глаза и, осознав где находится, поспешила сесть. Перед глазами поплыли чёрные точки. Она прижалась спиной к стене, вглядываясь в тяжёлую дверь.    Слишком быстро. День ведь ещё не закончился.   Яков бы не пришёл так скоро. Ему есть чем заняться. У него государственные дела, война, страна.    Виола чётко понимала, что он бы пришёл только через пару дней. После того как начнется лечение. Когда захотел бы проверить, насколько она ещё сопротивляется.    Дверь открылась, и в проёме возникла фигура в серо-синем мундире. Надзиратель. Виола знала его. Он приносил еду последние дни, всегда ставил поднос у порога и исчезал.    Боялся. Все они боялись после того дня, когда она прикоснулась к лицу государя, и Яков остался с ней в камере один, выгнав свидетеля.   Слух сработал отлично. Хоть и не выходил за пределы допросного блока.    Но сегодня он не поставил поднос у двери.   Надзиратель перешагнул порог, прошёл в камеру. Его шаги звучали глухо, тяжело, приближаясь. Виола почувствовала, как напряглась каждая мышца.    Я слишком слаба. Если придётся защищаться...    Он подошёл вплотную. Поставил поднос рядом с ней на матрас. Она почувствовала запах хлеба и тёплой каши. Желудок, пустой уже много дней, сжался.   Надзиратель сделал несколько шагов назад и остановился. Он смотрел на неё.    Виола замерла.    Что ему нужно?   Хотелось произнести что-то язвительное — «Мне спасибо сказать?». Но сдержалась. Каждый из надзирателей оставался для неё тюремным волком. Она не знала, на что способен этот, когда остаётся без свидетелей. И у неё хватало мозгов не злить их просто так.    Может, он просто исполняет приказ… и сейчас уйдёт?   Горло было сухим, Виола сглотнула.   — Спасибо, — произнесла она. Голос прозвучал хрипло и сдержанно.   Надзиратель не уходил. Он скрестил руки на груди.    — Ешь, — сказал коротко.   — Я поем, — ответила Виола, стараясь говорить мягко. — Как только вы уйдёте.   Он не двинулся.   — Я никуда не уйду, пока не увижу, как каждая крошка и каждая капля не попадут тебе в рот.    Внутри всё сжалось. Она выбрасывала еду каждый раз. Не чтобы скрыть от них, а чтобы не создавать искушение для себя.    Как же его спровадить?   Виола заставила себя улыбнуться — стеснительно, почти извиняясь. Как простая девушка, которой неловко есть на глазах у чужого мужчины. Играть. Нужно играть.   — Это не очень удобно… есть, когда смотрят, — она опустила взгляд изобразив смущение. — Но я обязательно съем, обещаю.   Он молчал. Смотрел на неё, и она почти видела, как в его голове крутятся тугие шестерёнки. Взвешивает. Сомневается. Решает.    — Я буду смотреть, — отрезал он, уже холоднее. — Не тяни.   Бессмысленно. Это точно приказ. Не иначе.    «Проследите, чтобы поела» «Голодовка прекращена»   Виола лихорадочно просчитывала варианты. Её главное оружие сейчас — слух. Она могла бы воспользоваться той двусмысленной связью с Яковом и надавить на охранника. Но здесь была ловушка. Ведь его приказ должен выглядеть как продолжение их… странных отношений. А любовницу не принуждают. О ней заботятся.   Слух — хрупкая конструкция. Одно несовпадение и он рассыплется в прах. Тюремные волки почуют ложь. И тогда её никто не защитит.    Тонкая грань. Я должна пройти по ней.   Девушка подняла взгляд на надзирателя. В глазах почти благодарность.   — Это очень заботливо... с Его стороны, — сказала она, выделив «Его» так, чтобы надзиратель понял, о ком речь. — Поэтому я с радостью всё съем. И потом верну поднос на место, у двери. Вам же будет удобнее, когда вернётесь забирать.   Она улыбнулась мило. Совсем невинно. Но в груди стремительно нарастало напряжение.    Надзиратель молчал. Смотрел. По его лицу было видно — он колеблется. Виола задержала дыхание.   Уйди. Пожалуйста, уйди.   Но он шагнул вперёд. Теперь он стоял нависая над ней. В его глазах не было сомнений — только тупая, подчинённая решимость.    — Предупредили, — сказал он негромко. — Что ты будешь юлить.    Холодная волна прошла от её затылка до копчика. Раньше надзиратель так себя не вел.    Она поняла.   Яков.    Только он мог это сделать. Знал, что она будет манипулировать, изворачиваться, врать и отдал приказ с оговоркой. Он сделал это снова — она только собралась сделать ход, а он его уже перекрыл. Яков перехватывал инициативу раньше, чем она успевала коснуться фигуры. Именно поэтому надзиратель теперь стоял перед ней, не поддаваясь ни на какие уловки.   — Сейчас же, — он наклонился еще ближе, голос звучал жестче. Она почувствовала запах пота и сукна его мундира. — Ешь. Не заставляй меня повторять.   Нельзя.    Ей уже плохо — значит, она идёт верным путём к скорой смерти. Если она поест сейчас, только чтобы он отстал, все дни голодовки обнулятся. Её тело получит пищу, начнёт восстанавливаться. Придётся начинать заново. А времени нет.    — Я уже сыта, — сказала она, надеясь, что голос звучит убедительно. — С прошлого приёма. Я съем позже.   Он не ответил. Только сжал челюсть, и желваки заходили под кожей.    Она видела, как он реагировал на её попытки. Он был слишком напряжен. Значит ему приказали отчитаться. Быть может, медик тоже должна подтвердить улучшение, а для этого нужно, чтобы она ела. Скрыть не получится, по ней уже видно — если не начнёт есть сейчас, скоро умрёт. Неисполнение приказа — и тогда его карьера, его спокойная жизнь, всё пойдёт прахом.   Она хотела сказать ещё что-то. Отодвинуться. Подняться.    Не успела.   Надзиратель не стал больше уговаривать. Его рука взметнулась, схватила её за затылок, пальцы впились в волосы. Резко. Больно. Она дёрнулась, попыталась вырваться, встать. Он, не дал. Отпустил волосы, грубо, сильно схватил девушку и толкнул обратно. Она осела на матрас, больно ударившись спиной в стену.   Виола ударила его в грудь здоровой рукой. Он перехватил и с силой прижал к стене рядом с ее головой. В следующую секунду она забилась, чем могла — локтем, коленом, всем. Пружины койки застонали. Тогда он прижал её сильнее. Навалился сверху, придавливая бедром её дёргающиеся ноги.   Она сопротивлялась. Его пальцы оставляли синяки на её теле, там, где он удерживал, не давая вырваться. Дыхание девушки сбилось, волосы прилипли к щеке.    Он навис над ней, перекрыв свет. Его лицо ушло в тень, только блик скользнул по зрачку. Одной рукой волк поднёс миску. Она попыталась оттолкнуть, сжала губы, мотая головой из стороны в сторону.    Второй рукой он схватил её лицо. Его пальцы сдавили челюсть девушки, размыкая зубы. Жидкость хлынула в горло. Виола закашлялась, поперхнулась. Она вцепилась ногтями в его руку — глубоко, до крови. Надзиратель зашипел, но не отпустил.   Он держал её. Грубо. Сильно. Не оставляя шанса.   Когда половина тарелки опустела, он отпустил её.   Виола согнулась, вытирая рот тыльной стороной руки. Дышала тяжело, прерывисто. Внутри всё горело. Не от еды — от стыда, от прикосновений, от факта принуждения.   Надзиратель выпрямился, поправил мундир. Прошипел, когда дотронулся до царапин на руке, которые она оставила.    — В следующий раз делай, как велят, — сказал, отступая. — Я буду приходить по нескольку раз в день. И отчитываться наверх. Врач, который будет проверять твоё выздоровление, тоже будет отчитываться. Так что лучше бы тебе сдаться и вести себя покладисто. Раз уж это так важно Его Превосходитель…   Он осекся. Слишком поздно. Его лицо напряглось, будто он только что услышал собственные слова со стороны и испугался. Он понял, что сказал то, что его не касалось. Надзиратель кашлянул, поправил воротник мундира и спросил, грубо, будто ничего не случилось:   — Всё поняла?    Девушка кивнула. Не глядя на него. Она не собиралась делать то, что он сказал. Она просто хотела, чтобы он ушёл. Чтобы оставил её в покое.   Он постоял ещё секунду. Потом развернулся и ушел, заперев дверь.   Виола не стала ждать.   Она рванула к унитазу, упала на колени перед ним. Сунула пальцы в рот, пытаясь вызвать рефлекс и избавиться от того, что ей скормили насильно.    Сухой, мучительный кашель сотряс тело девушки, выжимая из лёгких воздух. Ещё одна попытка. Ничего. Организм, изголодавшийся за дни без еды, вцепился в эту пищу мёртвой хваткой и теперь не отдавал.    Виола откинулась назад на пол, привалилась спиной к стене.    Она хотела одного — достойно умереть. Сохранить свои убеждения. Верность. Себя. А он не давал ей даже этого.   Виола закрыла глаза и повторила себе:    Я не сдамся.   Следующие дни превратились в ритм. Сердцебиение, которое она не просила.    Медик. Надзиратель. Еда. Сопротивление. Медик. Надзиратель. Снова еда. Снова борьба.    Ритм, который злил, но заставлял жить. Вопреки её долгу.    Но было кое-что в этом ритме не так. Он не приходил.   Медик была мягкой. Её визиты сопровождал легкий, цветочный аромат духов. Она меняла повязки, измеряла пульс, просила беречь руку и спрашивала про самочувствие. Делала свою работу с той заботой, которой был не достоин враг государства.    Надзиратель с подносом оставался таким же грубым. И каждый раз это была борьба. Виола сопротивлялась, царапалась, брыкалась, сжимала зубы. Иногда ей удавалось оттолкнуть его. Но он оказывался сильнее. Там, где этот волк прижимал её, чтобы не вырывалась, оставались маленькие синяки — на руках, на рёбрах под платьем.    Приказ Якова диктовал, что она должна жить и выздоравливать. Её воля не имела значения.    Но она не сдавалась. Хоть и проигрывала в борьбе с грубой силой. Энергия возвращалась. Мышцы перестали дрожать от слабости, голова стала ясной.   Было и другое изменение. Внешнее. После приказа, после того как надзиратель впервые накормил её силой, воды в камеру вдруг стали приносить больше. Три стеклянных фляги вместо одной. Она не знала, зачем он это приказал. Может, чтобы она не умерла от обезвоживания раньше, чем он наиграется. Неважно. Для неё это было облегчение. Она снимала платье, холодная вода текла по шее, по рукам, по бедрам девушки, смывая эти дни с кожи.    Телу становилось лучше. Виола даже начала делать простые упражнения. От скуки.    Она опускалась на четвереньки. Аккуратно приподнимала мизинец, чтобы не потревожить. Бетонный пол холодил ладони и колени. Спина плавно прогибалась — кошка, которая потягивается в своей клетке. Лопатки сходились, тонкая шея вытягивалась. Потом округлялась — и снова вниз.   Длинные тени от лампочки падали на стену, повторяя изгиб её спины, линию талии, подъём шеи.   Затем она ложилась на спину, волосы рассыпались тёмной водой по бетону. Сгибала колени, ставила ступни на пол. Медленно, контролируя каждое движение, она поднимала таз вверх. На пике замирала и пресс дрожал от напряжения. Серое платье поднималось выше, оголяя бледную кожу бедер. Она не поправляла.    Опускалась. И повторяла. Каждый подъём — выше, ровнее. В камере было слышно только шорох ткани и её тихий, размеренный выдох.   Гибкость возвращалась к ней вместе с силой.   Прошли еще дни. Она изучила пересменки надзирателей. Выяснила, что двое из них — родственники. У одного болеет жена. Знания складывались из обрывков фраз за дверью. Вся её суть — не шпионская выучка, а её собственная — требовала анализа и информации. Виола была готова цепляться даже за такие крупицы мира за пределами стен.    Сломанный палец заметно восстановился. И теперь медик приходила всё реже.    — Восстановление идёт очень хорошо, — сказала она в один из визитов. — Пальцем уже можете шевелить?   Виола осторожно пошевелила. Лёгкая, ноющая боль — но мизинец слушался.   — Отлично. Ещё неделя и сниму лангету, — медик ловко наложила свежий бинт. — Истощение тоже прошло. Нет смысла в ежедневных осмотрах. Я буду приходить раз в несколько дней, проверять.   Она кивнула. Сделала лицо спокойным. Но внутри что-то сжалось.   Виола еще в первые дни услышала, как медик говорила с тюремной охраной, и поняла — она не входила в штат допросного блока и не относилась к медблоку. Она спускалась из Дворца. Её присутствие, её осторожные движения были ниточкой, которая связывала Виолу с внешним миром.   Теперь и эта ниточка истончалась. Камера становилась единственным, что окружало. А стены стали еще плотнее.    Она раньше не замечала, что для неё было так важно быть с людьми. Чувствовать их тепло. Слышать голоса.    Даже грубый, чужой надзиратель теперь казался ей почти желанным гостем.    Но один вопрос не давал ей покоя, мучая:   Почему он не приходит?   Виола не позволяла себе думать, что ждёт. Но время шло. Почти две недели без его голоса, без его взгляда, без этой странной, опасной игры, которая трепала ей нервы.    Медик не могла дать ей того, что давал он. Надзиратель — тем более.    Моё внимание к нему — это всего лишь реакция на умного врага. Нестандартного. Чьи ходы нельзя легко просчитать. Такого, какого я никогда не встречала. И всё. Ничего больше.    Но она понимала, что он давал ей то острое, почти пьянящее чувство, баланса на лезвии. Его лезвии. Она откинула эту мысль.    Мне хочется его понять. Разгадать. Найти ту трещину, через которую я смогу ударить. Именно так.   Шпионка повторяла это себе снова и снова.   Она ненавидела его. Да. Ненавидела его слова, его власть, его приказы. Ненавидела то, как он смотрел на неё — сверху вниз, спокойно, будто уже всё решил. С самого первого дня.    Это была ненависть.   Только ненависть.   Если бы она могла, внесла бы это в устав. Чтобы повторять еще чаще.    Это было убедительно. Почти правдиво.   И хоть Яков тянул… Он не из тех, кто начинает игру и бросает на полпути.    Не просто так он сделал всё, чтобы я жила. Не хочет, чтобы его собственность сдохла раньше времени.    Она знала, что он придет.    Но не знала когда.