Глава 31. Вой волков

Шпионский устав был подобен перилам на краю пропасти, в которую она смотрела. Они удерживали от падения и были единственным способом оставаться собой в мире, где у неё отняли службу, свободу и даже право на смерть. Устав говорил: держись. Устав говорил: не предай. Устав говорил: умри, если другого выхода нет. Это был её долг. Её план. А он разрушал его с той же холодной методичностью, с какой разрушил всё в её жизни. Когда он сильно давил — перила начинали дрожать. Металл вибрировал под пальцами девушки, передавая дрожь в её тело. Шпионский устав не предусматривал такого врага. И всё же Виола продолжала сопротивляться каждому проявлению его власти. Но несмотря на это её тело восстанавливалось. Слабость отступила. Голод перестал быть вечным спутником. Мышцы, ещё недавно дрожавшие от каждого движения, снова обрели силу. И теперь она снова могла возвращаться в Лабиринт памяти. Виола собиралась использовать каждую крупицу вернувшейся способности думать, анализировать, разгадывать. Да и вопросов за эти две недели накопилось больше, чем ответов. Ей нужно было разобраться хотя бы с частью из них. Виола сидела на койке. Надзиратель ушёл час назад, завершив вечерний обход. Снаружи, за дверью, царила тишина. Теперь она была одна. И это время принадлежало только ей. Она закрыла глаза. Глубокий вдох. Выдох. Шаг внутрь. Лабиринт памяти встретил её мягким, голубым свечением. Бесконечные коридоры уходили вдаль, теряясь в лёгкой дымке. Стеллажи с воспоминаниями и папками тянулись вверх, к незримому потолку. Но сейчас, всё, что не имело отношения к делу, девушку не интересовало. Раз за разом её мысли возвращались к одному и тому же лицу. К этому ненавистному мужчине, который пропал почти на две недели. Она не хотела думать о нём. Но слишком многое в её жизни теперь от него зависело. Виола шла быстро, миновала знакомые повороты, залы, не глядя по сторонам. Пока перед ней не выросла тяжёлая дверь из чёрного дерева. Ладони коснулись гладкой древесины и она толкнула её. Дверь поддалась беззвучно, впуская девушку внутрь. В его зал. Она шагнула через порог — и замерла. Пространство изменилось. Раньше это был просто зал с намёком на дворцовую роскошь. Высокие потолки, мраморные стены, пьедестал с досье, карта на стене, витрины воспоминаний и несколько полок. Всё строго, функционально, почти аскетично — привычное убранство для её ума. Но теперь его зал стал насыщеннее, плотнее. Казалось каждый новый факт, каждое его слово, осело на стенах, заполняя пространство. Новые витрины вспыхивали по периметру, где замерли моменты их встреч, которые она так тщательно анализировала, пытаясь найти мотивы, слабости этого мужчины. Новые папки теснились на полках, отодвигая старые. Карты со схемами покрывали стены там, где раньше была лишь гладкая поверхность, а от одной точки к другой тянулись тонкие связующие нити. По периметру возвышались колонны и мягкий янтарный свет лился из невидимых окон, покрывая их, спускаясь вниз. Пол, выложенный тёмным, почти чёрным деревом, украшал герб Веласки с золотой инкрустацией. Дракон с воздетыми крыльями. Раньше веласкианский герб был точным зеркалом берийского. Тоже стоящий лис, но кинжал в его передних лапах был направлен не вверх, а вниз. Яков Бролдов изменил символ, когда взял власть. Мощь дракона поглотила интриги лиса, оставив от прежней эпохи только воспоминание. Она сделала шаг вперёд и ступила на герб. Крылатый зверь раскинулся по всему полу, от стены до стены, и единственный способ двигаться дальше означал идти по нему. Виола прошла к центру, осматриваясь. Медленно повернулась вокруг себя, впитывая детали. Здесь было красиво. Той особенной, опасной красотой, которая заставляет замереть. Безжалостная, безупречная красота хищника. В его стиле. Она заставила себя отвести взгляд. Сосредоточилась на том, ради чего пришла. Только в этом пространстве она могла позволить себе любые слова и мысли. Даже те, которых боялась наяву. Кое-что уже который день заставляло её чувствовать себя странно и неспокойно. Он не приходил почти две недели. Почему? Виола подошла к карте, висящей на стене. Провела пальцами по ребристой линии фронта. Красной, как свежая рана. Было логично — шпионка в подвале не будет являться первичным приоритетом Правителя. Идёт война с Берией, есть государство, тысячи дел. И всё же… Он сам начал эту игру. Он втянул в это её. Он сделал всё, чтобы она не умерла и не попала в руки его контрразведки. А потом — исчез. Шпионка отошла от карты и облокотилась о пьедестал с его досье. Холодный камень упёрся в спину. Её взгляд скользнул по окружению — по витринам, по сплетению событий и связей — в поисках ответов. В этом зале Виола была беспощадна к деталям. Как и всегда. Она хотела его разгадать. Знание стало бы её оружием. Против него. Для себя. Он сказал, что ему интересно. Эти слова она прокручивала в голове сотни раз. Интерес — единственная причина, которая сохраняла ей жизнь. Интерес — единственная зацепка, за которую она могла потянуть. Игра, какую бы форму она ни принимала, не закончена. А значит — он вернётся. Но, что именно его могло зацепить? Что заставляло правителя Веласки, раз за разом спускать в допросный блок и направляться к ней? Возможно, то что её отец ушёл от расплаты. Возможно, то что она сама — своим упрямством, своей дерзостью, своей бесящей, ненужной верностью — задела в нём что-то, чего он сам не ожидал. Или же всё было иначе — сложнее, темнее, недоступнее пока её пониманию? Хоть этот интерес странный, непонятный и, порой, пугающий… Я буду им пользоваться. Но не так, как некоторые думают! Виола знала точно — есть вещи, которыми она не станет торговать. В дешёвых романах и пропагандистских листовках агент часто выступает роковой красоткой или бездушной машиной для убийств. Она не считала себя ни тем, ни другим. Виола не ставила «медовые ловушки», не соблазняла. В Центре их учили этому, на случай, если понадобится на задании. Девушка знала теорию. Но никогда не пользовалась и не собиралась начинать сейчас. Поэтому она не сомневалась — интимные истории для слухов. Пусть надзиратели думают, что между ними что-то есть. Слух не требует физических доказательств. Но сейчас, спустя две недели, возникала проблема. Слух умирал. Допрос. Травма. И две недели тишины. «Он остыл», — могли подумать волки. — «Наигрался и бросил». И если бы у неё действительно был роман с Правителем, разве он позволил бы её пытать? Разве не зашёл бы проведать «свою шпионку» за две недели? Виола стояла посреди зала и развернулась лицом к пьедесталу. К его досье. Она чувствовала, как внутри поднимается гнетущее беспокойство, и даже не заметила, как вцепилась и сжала холодный каменный край. Ей нужно, чтобы он пришёл. Всего полчаса наедине. Чтобы все увидели — дверь закрылась, они остались вдвоём… а потом он вышел, и никто не знает, что между ними было. Она отчаянно нуждалась, чтобы слух, который давал ей защиту, снова ожил. И ненавидела себя за эту потребность. Ненавидела то, что так унизительно зависит от него. Но Виола хорошо понимала механизмы таких мест. Тюрьма, плен или допросный блок под роскошным Дворцом — неважно. Быть арестованной женщиной — уже опасно. Женщина в камере — это тело без защиты, и для некоторых этого достаточно. Но быть арестованной берийской шпионкой — совсем другое. Её страдания — не нарушение, а акт извращённого патриотизма. Её боль становилась десертом для тех, кто потерял братьев, друзей, сослуживцев на этой проклятой войне. Если бы не слух, нападение случилось бы уже на второй день. Она не сомневалась в этом ни секунды. События двухнедельной давности всплыли в памяти, и в зале стало холоднее. Свет потускнел. Она обхватила себя руками за плечи. Слова того тюремного волка, после того как она отогнала его рискованным блефом, теперь возвращались к ней снова и снова: «Когда он о тебе забудет, я приду. Ты ещё взвоешь!» Она отогнала эту мысль. Заставила себя расслабить плечи, опустить руки вдоль тела. Паника будет плохим союзником, если засов отодвинется и на пороге возникнет один из волков. Но теперь это был лишь вопрос времени, кто придёт раньше — Яков или волк, учуявший добычу. Лучше, если Яков. Тогда она попытается играть на его поле. Найдёт его слабости и научится использовать его интерес. Быть может она сможет добиться связи с Берией. Быть может на обмене ещё рано ставить крест… Мысль об игре — о сложной, опасной, многоходовой партии с противником, который не делает ошибок — вдруг вспыхнула внутри жаром. Сердце забилось чаще, сильнее. Она жёстко одёрнула себя. Хватит! Твоя реакция на него уже не профессиональный интерес! Это не тактика. Это что-то другое. И ты это знаешь. Прекрати. Вообще. На него реагировать. Это был приказ, который невозможно выполнить. Как приказать себе не дышать. Но она старалась. Очень старалась. И всё равно каждый раз, когда она мысленно возвращалась к нему, внутри что-то срывалось с тормозов — и неслось в пропасть, не спрашивая разрешения. А когда он был опасно близко, то и тело вовсе переставало слушаться. Это было слишком неправильно. Виола задумалась на секунду, позволив опасную честность. Перед собой. Только здесь. В Лабиринте она могла назвать вещи своими именами — хотя бы для того, чтобы их потом сжечь. Тянуть больше не имело смысла. Она глубоко вздохнула. И решила собрать улики. Против себя. В воздухе перед ней появилось едва заметное мерцание. Не торопясь оно сгустилось, обрело форму — первая папка-улика. Она мягко опустилась в руки шпионки и её пальцы сомкнулись на картонной обложке. Виола открыла папку. Кабинет. В тот день она поднесла бритву к его горлу. Его взгляд — тяжёлый, сканирующий — скользнул по её лицу, прежде чем он прикрыл глаза. Первая встреча с хищником, и по её спине побежали мурашки. Тогда она списала их на страх. Легко. Удобно. Потом — прежде чем она ушла, он стоял над ней, поправил складку на плече платья. Прикосновение обожгло, но она не отшатнулась, даже не хотелось. Страх? Да. Конечно, страх. Виола захлопнула папку, и та бесшумно легла рядом с досье Бролдова на пьедестал. Вторая улика следом возникла перед ней. Виола взяла её в руки, начиная листать. Медблок. Он наклонился к ней, отстёгивая ремни. Один за другим. Кожаные медицинские оковы падали, освобождая тело. Тогда он нагнулся, чтобы освободить её запястье — дыхание мужчины коснулось её кожи. Она уже знала, что в тот момент он бы не стал брать её силой. Но сердце билось так, что, казалось, рёбра над ним не выдержат. Тоже страх. Папка легла на первую. Третья. Страницы этой папки были горячее предыдущих. Камера. Она коснулась его лица. Безумный, рискованный жест. Его рука сомкнулась на её запястье. Боль — да. Но до боли что-то ещё. Что-то, что заставило её пальцы дрожать, когда они ощутили тепло его кожи. Виола задержала эту папку в руках дольше. Потом, с усилием, положила на стопку. Четвёртая улика следом. Пыточная. Он встал за её плечом. Она чувствовала его присутствие кожей, затылком, каждой клеткой спины — ещё до того, как увидела. Это знание — что он здесь, что он смотрит — было острее, чем все инструменты дознавателя. Папка осталась в руках. Она перебирала эти моменты, и внутри неё что-то сжималось, путалось, отказывалось ложиться в стройную, удобную ей схему. Потому что это не было только страхом. И никогда не было отвращением. Она хотела бы, чтобы было ими. Страх — предсказуем. Отвращение — понятно. Они логичны и последовательны для человека в её положении. А это… Виола не отрицала, что была ненависть. И считала, что для неё был повод. Но было ещё… что-то другое... Нет! Прекрати! Она резко оборвала мысль, не дав ей оформиться. Виола сложила все четыре папки в стопку. Подхватила их и быстрым шагом направилась к дальней стене зала, где между колоннами открылась новая ниша — тёмная, глубокая, с узкими полками. Она засунула улики туда, где они хотя бы не будут маячить перед глазами. Сердце колотилось. Щёки горели. И сейчас она хотела покинуть Лабиринт. Она сделала шаг назад. Стены зала поплыли, янтарный свет померк и Виола вынырнула из Лабиринта. Веки дрогнули. Открылись. Камера встретила её привычным сочетанием полумрака и тишины. Коридоры за пределами этих четырёх стен давно погрузились в сон. Виола чувствовала себя странно — будто только что вскрыла саму себя скальпелем. Не для того, чтобы вылечить. Чтобы заглянуть внутрь. И то, что она там нашла, не понравилось ей до дрожи, до желания вырвать это и выбросить. Слишком близко к правде. Слишком опасно. Она резко, почти грубо обуздала это чувство — накинула узду, затянула потуже, заставила замереть. Не сейчас. Не здесь. И вообще никогда. Внутреннее сопротивление наконец выжгло последние силы, усталость расслабила тело и мягко забралась под веки девушки. Сознание поплыло, унося её в темноту. Виола спала, когда скрежет металла в двери разорвал абсолютную тишину. Резкий, грубый звук заставил распахнуть глаза. Она села на койке, спустила ноги на холодный пол, провела ладонью по лицу. Тяжёлые веки, пустота в голове. Хотелось спать. Значит, сейчас глубокая ночь. В такое время не приносят еду. Не меняют бинты. Не бывает визитов. Может, Яков? Его не было две недели… и он решил прийти именно сейчас? Посреди ночи? Всё было странно и не укладывалось в логичную конструкцию. Её мышцы напряглись, а дыхание затаилось. Она поднялась с койки. Взгляд девушки был направлен вперёд. Дверь открылась. Сонливость исчезла мгновенно. Волки. Двое. Мгновение они стоял на пороге — один чуть впереди, другой за его плечом. Свет вырезал их фигуры, превращая в чёрные, чёткие контуры. Их тени — длинные, искажённые — упали на пол, вытянулись, подбираясь всё ближе. Одна тень почти коснулась её ног. Первый перешагнул порог. Серо-синий мундир тюремного надзирателя сидел на нём ладно. Каштановые волосы, аккуратно зачёсаны, но одна прядь выбилась на лоб. Лицо не знакомое. На запястье, на широком кожаном ремешке, висела тяжёлая резиновая дубинка. За ним зашёл второй. Ниже ростом, плотнее, мундир натягивался на слегка округлом животе. Его она тоже раньше не видела. Дверь за ними закрылась. Отсекая коридор. Отсекая свет. Отсекая возможных свидетелей. Страх поднялся из живота, пополз вверх, цепляясь за позвоночник и сжал её горло. Виола медленно выдохнула. Заставила лицо стать спокойным. Но кончики пальцев, касающиеся платья, едва заметно тряслись. Что, чёрт возьми, им надо? Первый — тот что был выше, слаженней, с каштановыми волосами — остановился в трёх шагах от неё. — У тебя посетитель, шпионка, — охранник кивнул в сторону второго и отступил к стене у двери. Он лениво облокотился о бетон, засунув руки в карманы. На запястье качнулась дубинка, глухо ударившись о голенище сапога — тук — и замерла. Первый смотрел на неё безразлично. Ему было всё равно, что здесь произойдёт. Второй тоже смотрел. Но его взгляд был другим. Он опускался сверху вниз медленно, ощупывая взглядом каждую линию, задерживаясь на каждом изгибе под серым платьем. Виола чувствовала, как кожа покрывается противными мурашками. Отвращение подкатило к горлу. Она перевела взгляд на первого. — Я не жду посетителей, — ответила она ему. Голос прозвучал ровно, но в горле пересохло. Он лишь коротко усмехнулся и перевел равнодушный взгляд на стену за её спиной. А второй всё смотрел. И не собирался останавливаться. — Значит, это ты та баба из берийской разведки? — спросил не отрывая глаз, тот что ниже, прикуривая сигарету. Дым потянулся вверх, к потолку, собираясь у вентиляции, не в силах выбраться. Виола перевела на него взгляд. Не ответила. Теперь было очевидно, что с волком, который пришёл в начале её ареста было проще. Он был один. И, что было важнее, он не перешагнул порог, потому что повелся на блеф. Но эти… другие. Они вошли. И они заперли дверь. Он сделал шаг в сторону, обходя её по дуге. — Хру-у-упкая, — противно протянул волк, разглядывая её со всех сторон, как кусок мяса. Ситуация опасная. Нет, не опасная. Хуже. Их двое. Я одна. Дверь заперта. Кричать бесполезно. Слух, который защищал меня всё это время, истончился настолько, что не сдержал их на привязи. — Знаешь, а у нас про тебя разное судачили… — продолжил второй, останавливаясь прямо перед ней. — …Я, признаться, не удивился бы, если б Его Превосходительство с ума сошёл от такой задницы. Он затянулся медленно, с наслаждением и выпустил облако дыма почти ей в лицо. Едкий, вонючий запах ударил в ноздри, защипало глаза. Виола cделала полшага назад, чтобы не подавиться. Но дальше не отступить — стена. — Всё именно так, — сказала она спокойно, почти скучающе. Это было безумие. — Он в восторге. Надзиратель поперхнулся дымом. Не ожидал. Закашлялся — резко, хрипло, выдохнув клуб дыма в сторону. Окурок полетел вниз, ударился о бетон. Искры рассыпались и сразу погасли. В следующую секунду его рука сжала её подбородок. Грубые пальцы, с силой вдавились, притянули её лицо к своему, заставляя смотреть на него. — Я шлюхе не позволял так со мной разговаривать, — прошипел он и сжал пальцы сильнее. — Всё это ересь. Поматросили тебя, шпионка, и забыли. Он усмехнулся криво, самодовольно, наклонившись ещё ближе. Его маленькие глаза поползли по её лицу, по губам, по шее, ниже — не спеша, медленно смакуя. Она чувствовала этот взгляд кожей. Надзиратель уже мысленно раздел её, прикинул, как будет валить на пол. И предвкушал. Ему это нравилось. — Ничего страшного. Я помогу сделать твоё пребывание здесь… более неприятным, — прорычал волк. Ублюдок. Виола молчала. В её глазах — серая ледяная гладь. Она умела притворяться. Хотя внутри сейчас всё дрожало. Охранник ждал. Секунду. Другую. Он хотел наслаждаться прелюдией. Она должна была умолять — «пожалуйста, не надо», «я сделаю всё, что скажете». Должна была упасть перед ним на колени, заглядывать в его глаза с ужасом. Он бы насладился её унижением — и всё равно сделал бы то, зачем пришёл. Но она не дала ему этого удовольствия. В его мелких глазах мелькнуло раздражение. Он засмеялся и резко отпустил её подбородок. Она отшатнулась, едва удержав равновесие. Спина уперлась в стену — ей некуда деться. Его смех ударил по стенам камеры, отразился и просочился под кожу девушки. Волк наигрался. И теперь он хотел кусать. — Таких, как ты, не жалко, — он полез в карман мундира. — Ты и так смертница. Так что не считается. Тот, первый — что стоял у двери и не вмешивался — произнёс, не глядя в их сторону: — Без следов только. Второй усмехнулся, чувствуя животный, предвкушающий триумф. Он достал свёрток из грубой, пропитанной чем-то ткани. Химический, приторно-сладкий запах ударил в ноздри девушки даже с расстояния — будто гнилые яблоки в больничной палате. Этот запах невозможно спутать ни с чем. Вот чёрт… Хлороформ. Стоит сделать три-четыре глубоких вдоха в прижатую к лицу тряпку — и сознание отключится. Мышцы обмякнут. Тело перестанет слушаться, а мозг будет тонуть в беспомощном полузабытьи, где ублюдок сможет делать с ней всё, что захочет. Она даже не пошевелится. И не вспомнит сколько это длилось. А когда очнётся — в камере никого не будет. Только она и саднящая боль между ног. Никто ничего не докажет. Ведь шпионка не может быть жертвой. — Ага, это осмотр камеры, — процедил он, сжимая тряпку. — Надо ж проверить… не спрятала ли чего шпионка. Все понимали, что будет дальше. И от этого понимания внутри разрастался новый, поглощающий ужас. Нельзя. Нельзя дать ему подойти. Нельзя дать прижать свёрток к лицу! Нужно заставить его забыть про тряпку. Отвлечь. Разозлить. Но дальше то что? Все варианты казались смирением или самоубийством. Времени искать лучшее решение для безвыходной ситуации не было. Виола вложила в голос весь вызов, брезгливость и презрение. И спросила: — Ищете слабого, чтобы показаться сильнее? — она решила, что поведёт его на тонкий лёд, где стояла сама. Лёд под ними должен был треснуть. И тогда волк угодит в ловушку. — За счёт кого самореализуетесь? — Виола продолжила не повышая голос. — За счёт женщины? Или за счёт государя? Или за счёт приятеля, который смотрит? Она кивнула в сторону первого охранника. Тот стоял у двери, даже не шелохнулся. Лёд треснул. Взгляд второго изменился. Лицо исказилось. Ярость взорвалась, разливаясь по щекам багровыми пятнами, губы разъехались в оскале. Он опустил тряпку. И шагнул к ней, напирая корпусом. — Ах так вздумала?! Это ты зря! Он подходил. Ближе. Ближе. И Виола ударила. Коленом — резко, со всей силы, которую вернули ей эти две недели восстановления — прямо между его ног. Удар пришёлся в самое уязвимое место. Охранник захрипел, согнулся пополам, и наконец выронил тряпку. Глаза его расширились от боли и неожиданности. Она не стала ждать. Ещё удар — ладонью в горло. Прямо в кадык. Он закашлялся, захрипел ещё сильнее, всё еще согнутый отшатнулся, но не упал. Только схватился за горло свободной рукой, а второй всё ещё тянулся к ней, пытаясь ухватить за платье, за руку, за что угодно. Он приближался. Виола толкнула его изо всех сил, вкладывая в толчок весь вес своего тела. Он потерял равновесие. Его глаза встретились с её — мутные, полные боли и ярости, — а потом он повалился, увлекая её за собой. Ноги девушки потеряли опору, и мир кувыркнулся, ударив её спиной о бетон. Перед глазами поплыли белые искры. Она не замерла, перекатилась, рванулась на четвереньках в сторону. Подальше. Прочь. Его рука мгновенно схватила её за щиколотку. Сжала. Дёрнула назад. Она вскрикнула, проехалась коленями по полу. Попыталась оттолкнуться, ударить другой ногой. Он не отпустил. Зарычал, потянул сильнее, подтаскивая её к себе. Ещё рывок — и она уже на спине. Она билась — руками, ногами, пыталась перевернуться, выскользнуть. Бесполезно. Надзиратель был тяжелее, сильнее, и каждое её движение ещё больше его злило. Он полез на неё, сел сверху, придавив весом к полу. Колени упёрлись в бетон по бокам. — Сука, — выдохнул он, нависая. — Сама напросилась. Его дыхание — хриплое, частое было прямо над лицом. А потом его пальцы сомкнулись на её горле. Он сдавил. Воздух исчез. Лёгкие рванулись вверх, пытаясь втянуть хоть что-то — но ничего не было. Виола вцепилась в его запястья, пыталась разжать. Но он только усилил хватку. Перед глазами поплыли чёрные точки, в ушах зазвенело, а он всё сжимал, сжимал и сжимал, нависая. Дышать… Нечем дышать… Она потянулась к его лицу. Пыталась достать до глаз. Царапала ногтями, со всей силы, оставляя полосы на щеках надзирателя. Но этого было недостаточно. Её пульс бешено бился, отчаянный ритм отдавался в его ладони. Лёгкие уже горели. Она хватала ртом пустоту. Но ничего кроме пустоты не поступало. Совсем. — ...её! Сквозь шум в ушах пробивался голос первого. Далёкий. Надрывный. — …она сейчас умрёт!… сдурел?! …остановись, твою мать! Мир вокруг замедлился. Затемнялся. Удар. Тяжёлый. Глухой. Куда-то рядом, в пространство над ней. Пальцы на горле разжались. Грузное тело обмякло, повалилось на неё. И воздух ворвался в лёгкие девушки. Такой холодный, жгучий, спасительный. Воздух. Она закашлялась, глотая его большими, жадными глотками. Кашель сотрясал тело, лёгкие разрывались, но она дышала. Первый охранник — высокий, ранее равнодушный — теперь стоял над ней. Дубинка в опущенной руке. Тяжёлое дыхание вздымало грудь. Он отшатнулся, провёл рукой по волосам, взъерошив их. Лицо бледное. В глазах плещется паника. — Твою ж мать, — пробормотал сквозь зубы, не глядя на неё. — Зачем полез душить то… Я ж сказал - без следов!… Виола скинула с себя грузное тело. Оно откатилось в сторону, тяжело ударившись о бетон. Живой. Но без сознания. Дыхание девушки всё ещё было прерывистым. Она отползла к стене, хватая ртом воздух. Платье задралось во время борьбы — она дёрнула его вниз, поправила, пальцы не слушались, дрожали. — Грязная сволочь! — она прохрипела, глядя на бесчувственное тело. Охранник перевёл на неё взгляд. Каштановые волосы взлохмачены, глаза расширены. Никакого сочувствия. Только страх. За себя. — Надо было заткнуться! — выпалил он, срываясь на девушку. — И не злить его! Сама виновата! — Тогда бы он меня уже насиловал, — ответила Виола. Голос всё ещё хрипел, но она заставила его звучать ровно. — Так себе вариант. — Ты что, самая умная? — огрызнулся он уже без прежней уверенности. Она не ответила. Бессмысленно. Охранник хотел ещё что-то сказать. Посмотрел на неё. Но взгляд упал ниже лица. Там, где ещё минуту назад кожа девушки была бледной и гладкой, теперь появились лилово-багровые следы, опоясавшие шею. Он смотрел на эту отметину. И не мог отвести взгляд. Понимал: эта штука не спрячется. Он выругался и заставил себя отвернуться. Потом нагнулся, подобрал с пола тряпку, пропитанную хлороформом. Виола окаменела. Нет! Каждая клетка тела закричала. Она не могла биться снова. Память о нехватке воздуха всё ещё жгла лёгкие. Но охранник даже не взглянул на неё, сунул тряпку в карман. Он был погружён в собственную проблему, в кошмар последствий, которые обрушатся на него, если это выплывет наружу. Он схватил бессознательное тело за ноги. Поволок к двери. Открыл её одной рукой, тяжело дыша, и вытащил ублюдка в коридор. Потом обернулся. Посмотрел на неё — быстро, нервно. — Сиди тут! — бросил он. И запер дверь. Как я уйду через запертую дверь, идиот? Виола осталась одна. Она провела кончиками пальцев вдоль шеи, от ключицы к подбородку, и каждый миллиметр отзывался тупой, ноющей болью. Он меня чуть не задушил… Горло саднило при каждом вдохе. Но я жива. Она повторила это про себя — жива. Слово отозвалось где-то под сердцем странным, почти запретным теплом. Она всегда хотела жить. Но устав — её перила, её опора — не предполагал «хочу». Она перевела взгляд на дверь, за которой только что скрылись оба — бесчувственное тело и тот, который вырубил своего же. Этот охранник — он не герой. Он трус. Девушка понимала, что если бы ублюдок просто насиловал её — этот бы не вмешался. Стоял бы у стены, скрестив руки, и смотрел в другую сторону. Она не питала насчёт него никаких иллюзий. Слух, которым она прикрывалась всё это время, истончился. Ему не давали подпитки и этого оказалось достаточно. Волки осмелели. Но теперь… Она поднялась с пола. Медленно, опираясь здоровой рукой о стену. Всё болело — спина, локти, все чем ударилась. И горло. Особенно горло. Отпечатки горели на коже и каждый вдох отдавался болью. Виола вспомнила побледневшее лицо охранника. В его глазах мелькнуло осознание — если выплывет, ему конец. Что он представил в своей голове тогда? Быть может как Правитель наклоняется над этой женщиной, как темнота в его глазах сгущается, скользит по её лицу... и останавливается там. На цветущей, лилово-багровой метке. Его пальцы замирают, коснувшись следов чужих рук на её шее. И он задаётся вопросом — кто? Что она ответит ему? Её дыхание наконец начало выравниваться. Она тихо, почти беззвучно выдохнула в тишину камеры: — Теперь взвоют волки. В глубине серых глаз вспыхнул уголёк спокойной уверенности. Виола знала, что делать дальше.