Глава 32. На крючке

За дверью её камеры не было ничего — ни шагов, ни голосов. Пустые коридоры допросного блока спали. Виола всё ещё не могла поверить, что этой ночью не умерла.   Не задохнулась. Не отключилась. 
 Не была изнасилована.
 И не осталась лежать с пустым, мутным взглядом от хлороформа, не понимая ещё, что с ней сделали.   Каждый сценарий был ужасен. Каждый мог стать её реальностью.   Она опустила взгляд вниз. Её руки дрожали. Мелко, противно, неконтролируемо. Пальцы не слушались, когда она попыталась сжать их в кулаки. Дрожь ушла в запястья, поднялась выше, к локтям, и не думала униматься.   Теперь, когда один волк уволок другого, она, казалось, должна была успокоиться. Сколько прошло? Полчаса? Или час? Какая разница? Виола знала одно — эта ночь ещё не закончилась. Каждый вдох напоминал. Отдавался пульсацией. Заставлял воздух царапать горло.    Вдох — боль. Выдох — облегчение. Снова вдох…   Ей нужен был покой. Но страх не отпускал девушку. Мог ли ублюдок очнуться? Захотел бы он вернуться, закончить начатое? Виола смотрела на дверь, не отрываясь. И когда за дверью снова заворочался ключ, она вздрогнула.   Снова?   Драка высосала последние силы. Если сейчас войдёт тот, кто захочет причинить боль, она даже не сможет отбиться.   Дверь открылась.   На пороге стояла женщина. Белый халат расстёгнут, надет поверх тёплого свитера и юбки. Медицинский чемоданчик в руке.   Виола выдохнула.   Медсестра переступила порог и остановилась. Мгновение она не решалась приблизиться. Стояла, сжимая ручку чемоданчика, и смотрела на арестантку так, будто именно Виола могла представлять для неё угрозу.   Знала бы эта женщина, как же сейчас не до нападений. Сил хватает только сидеть и дышать. И то — через боль.   — Меня прислали, — голос женщины осторожный, тревожный. — Проверить… повреждения.   Её настороженный взгляд прошёлся по камере, по койке и задержался на девушке. Виола видела, как в её глазах включилась профессиональная оценка — медсестра посмотрела на распухшее горло, дрожащие руки, бледное лицо. И напряжение в её плечах чуть спало. Решила, что арестантка ничем не угрожает.    Зря она так недооценивает.    Но нужды нападать не было. У Виолы был другой план. И для него эта медсестра ещё может пригодиться.   Это была не та медик, что спускалась по его приказу из дворца в последние две недели. Значит, медсестра при допросном блоке.    Виола невольно сравнила их.    Дворцовая медик была молодой и нежной. Белоснежный халат сидел по фигуре, на воротнике — маленький красный крест. Саквояж из натуральной кожи, все инструменты разложены с аптекарской точностью.   Эта медсестра чуть старше, лет за тридцать. Белый халат накинут наспех, будто её разбудили посреди ночи. Что, скорее всего, так и было. Быть может, охранник прибежал тяжело дыша, и попросил срочно прийти. Попросил стереть его ошибку с кожи арестантки.   Как будто багровые отпечатки можно стереть.   Сейчас в каждом жесте медсестры — в том, как она сжимала ручку чемоданчика, как смотрела на девушку — читалось, что она не хотела здесь находиться. Но она пришла. Рискнула влезть в это грязное дело.    Значит, они с тем охранником в хороших отношениях.   Это важно.   Медсестра подошла, опустила чемоданчик на пол, присела на край койки рядом с Виолой — пружины скрипнули под новым весом.    Она сама взяла запястье шпионки, холодные чужие руки размотали сбившиеся бинты.    — Не шевелись, — бросила медсестра, не поднимая глаз.   Но Виола и не шевелилась.    Казалось, что медсестра стала чувствовать себя спокойнее, занимаясь привычным делом. Однако взгляд... Взгляд выдавал её.   Каждый раз, когда она поправляла лангету или затягивала виток нового, чистого бинта, её глаза невольно поднимались выше. Туда, где на бледной шее Виолы расплывались следы чужой ярости. Женщина смотрела на них секунду, другую, потом резко опускала взгляд обратно на руку. Будто боялась, что эти синяки запомнят её и решат, что она была за одно с волками.    Сделав тугую перевязку, медсестра выпрямила спину. Секунду помедлила. Потом, с усилием, перевела руки выше — к её шее.   — Теперь здесь, — сказала она предупреждая. Ледяные пальцы скользнули по распухшим следам.    Виола вздрогнула. Каждое прикосновение женщины отдавалось острым, режущим эхом. Будто пальцы ублюдка снова ложились на её горло, сжимали, душили. Больно.    Она стерпела. Уставилась в стену, ожидая, когда медсестра закончит или хотя бы начнет комментировать. Но женщина не проронила ни слова. Только обработала синяки мазью, прохладной, пахнущей ментолом.   Виола задумалась:    Будь я просто арестованной шпионкой — любые травмы, синяки вписались бы в образ. И, очевидно, что след на шее вовсе не угрожает моей жизни. А то, что действительно было угрозой — он сам выволок за дверь.    Но этот охранник испугался. Достаточно испугался, чтобы побежать за медсестрой.    Значит, что-то от слуха всё же осталось. Люди не забывают то, во что верили еще вчера. Слух потускнел, истончился, но не умер. Хорошо.   — Вам повезло, — медсестра всё же прервала тишину. Виола приготовилась слушать. Реплика, вопрос, любое слово, и она втянет эту женщину в разговор, нащупает ниточку и потянет.    Но та вновь замолчала.    Закончив свой молчаливый осмотр, медсестра убрала руки. Собрала инструменты, закрыла чемоданчик. Поднялась, желая исчезнуть из истории, в которую её вплели.   — Спасибо, — сказала Виола тихо, почти ласково. Так, чтобы женщина услышала благодарность, которая могла её смягчить и, возможно, расположила бы на контакт.    Но медсестра лишь коротко кивнула, отвернулась и уже собралась открыть дверь. Виола не могла дать ей уйти.    Аккуратно. У меня только один шанс. Только бы не спугнуть.    — Подождите, — голос шпионки стал почти шёпотом.   Женщина обернулась. В её глазах мелькнуло раздражение — и тут же спряталось за маской профессионального безразличия.   Виола отвела взгляд, будто ей было неловко продолжать дальше. Пальцы нервно затеребили край матраса, ища опору, которой не было.   — У меня просьба…    Женщина ждала.   И тогда Виола подняла на неё взгляд.   Широко распахнутые глаза теперь смотрели на медсестру. Ресницы дрогнули — едва заметно, — и на них вдруг появились крошечные капельки, засиявшие в бликах тусклого света. Невыплаканные слёзы? Боль, которая ещё не отпустила? Страх, который залез под кожу?    Искусная игра шпионки.    — Позовите… того охранника… который спас… — в голосе робость и лёгкое смущение, словно просила о чём-то постыдном. Она запнулась на мгновение, борясь с собой. — Прошу вас…   И замерла.    Смотрела на женщину с той мольбой, которую трудно проигнорировать. Взгляд снизу вверх. Чуть приоткрытые губы. Беззащитность, выточенная до миллиметра.   Котёнок, который вот-вот заплачет.   Хищник, который уже выбрал жертву.   Медсестра колебалась. Секунду. Две. Виола не отводила глаз.    И на лице медсестры мелькнуло что-то. Испуг? Сочувствие? Быть может женское понимание того, что могло случиться, если бы тот самый охранник не вмешался? Наверно решила, что шпионка хотела поблагодарить героя. Что он ей наплёл?   — Я… скажу ему, — ответила она тихо.   И выскользнула за дверь.   Виола позволила себе выдохнуть. Она моргнула. Раз. Другой. Влага, послушно выступившая на ресницах, исчезла — будто её и не было. И теперь она вновь осталась одна. Но ненадолго. На этот раз «гостя» позвала она сама.    Оставалось надеяться, что медсестра передаст, что охранник придёт. И что он действительно испугался за свою шкуру. Трусы предсказуемы.    Время тянулось в ожидании. Каждая минута растягивалась в час. За порогом по-прежнему было тихо — ночь сковывала допросный блок, притупляя бдительность, размывая границы дозволенного.    Спать сейчас не хотелось. Тело ныло, горло саднило при каждом вздохе, но мысли работали с холодной, отточенной ясностью. Виола смотрела на дверь, и в её голове прокручивались варианты — что сказать, как повести себя, на что надавить.    Она услышала шаги за минуту до того, как ключ повернулся в замке. Приготовилась. Выпрямилась, сидя на койке. Но тот, кто стоял сейчас за дверью, медлил, колебался, взвешивал, и только потом открыл.   Охранник — высокий, слаженный, с каштановыми волосами — вошёл, прикрыв дверь. Встал там же. Облокотился на стену у выхода. Засунул руки в карманы. Но теперь без дубинки. Воротник был расстегнут, да и форма помялась. Виола молча изучала его.    Интересно… Я не заметила сразу, но мундир допросного блока на нём отличается. Цвет тот же, но покрой иной. Не такой, как у надзирателя, который приносил еду. И качество ткани дороже. Кажется, он выше званием.   Капитан, может быть. Или даже майор.   Жаль нашивки в тени, не понять, если не спросить.    Свет лампы выхватил мрачное лицо мужчины, напряжённую складку между бровями, тени под глазами. Хотя еще час назад он со всем своим равнодушием пялился в стену, пока тот ублюдок раздевал Виолу взглядом и прикидывал с чего начать.    — Чего тебе? — бросил недовольно, не глядя ей в глаза.    Он не хотел здесь быть. Ему не нравилось, что эта ситуация продолжается. Не нравилось, что медсестра передала просьбу шпионки. Не нравилось, что он вообще согласился.   Но он пришёл. И Виола заметила, куда уходил его взгляд. Так же как медсестра, он снова и снова возвращался к её шее. В этих коротких взглядах мужчины плескалось всё: раздражение на неё, на себя, на ночь, которая пошла не по плану. И страх.    А страх — это благодатная почва. Она удобрит его ложью и угрозами. И заставить прорасти. Если получится.    Виола выждала паузу ровно настолько, чтобы он успел почувствовать себя неуютно. Потом подняла на него взгляд — ровный, без тени той дрожи, которая сотрясала её тело час назад и наровила вернуться.   — Я скажу Его Превосходительству, — голос прозвучал спокойно и уверенно. — Что это вы меня душили и хотели изнасиловать.   Мужчина побледнел так резко, будто кто-то выдернул всю кровь из-под кожи. Он сглотнул. Губы дёрнулись, пытаясь сложиться в усмешку — и не смогли.   — Ты… ты с ума сошла? — выпалил он, но голос дрогнул, и надзиратель попытался скрыть дрожь за наигранной грубостью. — Я тебя спас! Вырубил его, пока он тебя не прикончил! И ты…   Он провёл рукой по волосам — нервно, взъерошив их. Потом, спохватившись, попытался взять себя в руки.    — Да как ты ему скажешь? С какой стати он тебя слушать будет? Ты здесь! А он… — надзиратель дёрнул подбородком вверх, указывая на потолок. Туда, где за тоннами камня, за дворцовыми этажами, за анфиладами роскошных залов, находилось крыло правителя. То самое недосягаемое пространство власти. Недосягаемое для него. — Он там. И если ты не заметила, то говорю - нет ему до тебя дела!   Виола не отвела взгляда.   — Я знаю, где он. И знаю, почему он пока не приходит.   Девушка произнесла это так, что он невольно замер. Едва уловимая, почти интимная нотка проскользнула в её голосе. Словно она делилась тем, что не предназначалось для чужих ушей. Казалось, за этими словами стояло нечто большее.    Виола сдержала паузу — и в эту паузу она вложила смысл. Чуть отвела глаза, будто вспоминая его голос, его интонацию, и тот самый момент, когда он якобы говорил ей эти слова.    — Он меня предупреждал.   Она говорила так бесстыже уверенно. И даже её ресницы так естественно на мгновение опустились и дрогнули — словно от той особенной, почти нежной задумчивости, которая возникает, когда думаешь о ком-то, кто не безразличен.   Будто правитель Веласки, диктатор, человек, перед которым стояли армии, действительно счёл нужным предупредить шпионку в камере о своём вынужденном отсутствии.    Будто он мог что-то чувствовать.   Будто она могла иметь для него значение.   Виола играла. Хоть сама и была абсолютно уверена — Якову Игоревичу Бролдову было бы глубоко безразлично, соверши кто-то над ней такое насилие. Это её тело. И не его дело.    Надзиратель смотрел на неё. В его глазах рождалось сомнение.   — По-твоему мы дураки, шпионка? — выдавил он остатки бравады, без уверенности в голосе. — Слишком как-то самоуверенна…   — А ты знаешь, чем он сейчас занят? — спросила она также спокойно.    И замолчала. Ждала.   Он смотрел на неё — растерянно, зло, не понимая, куда она клонит.   — Вот именно, — сказала девушка, не повышая голоса и тонко улыбнулась. Она чуть наклонила голову, неосознанно спровоцировав острую саднящую боль в горле, которая заставила её резко замереть. Свет упал на отчётливые, яркие следы на её шее и надзиратель, уставившись, совсем не заметил этой маленькой паузы.    Виола стерпела боль и продолжила:    — Я знаю какие дела заставляют его отложить визит.   Она не назвала ни одного факта. Ни одного имени. Ни одной детали. Только уверенность в голосе и тень намёка на осведомлённость, которой у неё не было. Она даже не знала, во дворце ли Яков сейчас. Опять риск. Опять игра на грани.   Но она надеялась на страх этого надзирателя и, что испуганный ум сам сложит кусочки в самое убедительное для него целое. Ей нужно только подкидывать поленьев в этот костер.   Самое время надавить сильнее. Он боится Якова и последствий? Пусть боится ещё сильнее.   — В следующий раз, когда Его Превосходительство спустится ко мне — а это будет скоро, поверь, — я расскажу ему, как ты участвовал в попытке изнасилования. С напарником.   — Да я даже не трогал те… — начал он, но Виола перебила, не давая опомниться.   — Знаешь, — она прищурилась, изобразив на лице лёгкую задумчивость. — Кажется, ты действительно прав. Я вспомнила. Нападал действительно только один.   Надзиратель выдохнул. Сразу, с облегчением, которое не смог скрыть. Плечи его чуть опустились, и он даже кивнул.   — Не пойму откуда я вообще взяла второго, — протянула она задумчиво. — Ты ведь был один.   Он растерялся. Виола видела, как эта растерянность проступила на его лице — сквозь непонимание к ужасу, когда смысл её слов дошёл до него.   Конечно, он был не один. И сам не приставал, а стоял у стены, смотрел в сторону и делал вид, что его здесь нет.   Надзиратель сделал шаг к ней — резкий, порывистый, но не опасный. Скорее отчаянный.   — Ты… — прохрипел он, но слова застряли в горле.   Ведь если она права — если государь действительно не бросил её, если эти две недели молчания были не забвением, а вынужденной паузой — тогда оправдания надзирателя ничего не стоят. Тогда любое расследование закончится даже не начавшись. Потому что никто не станет опровергать слова женщины, у которой такие отношения с диктатором.   Он смотрел на неё — и в его глазах медленно угасала последняя надежда. Охранник никак не мог знать, что происходило за закрытой дверью камеры, когда они оставались наедине. Не знал, почему у неё был всего один допрос. Не знал ничего. Только слухи, которые появились в день, когда правитель впервые спустился к этой женщине.    — Чего ты хочешь? — выдавил он сквозь зубы.    Виола почувствовала это. Момент, когда он переступил черту. Когда сопротивление кончилось, уступив место торгу. Он попал в ловушку.   Чего она хотела?   Чтобы он втайне вывел её из блока? Чтобы помог связаться с Центром, с её людьми?    Виола отдавала себе отчёт: он не мог дать ей ничего из того, что по-настоящему стоило. Дать это могли только те, кто её сюда и посадил.   Яков — своим приказом. Или его контрразведка — которую он к ней не подпускал.   Первый — непредсказуем. Вторая — всё также недоступна.   Поэтому она просила то, что было ему по силам.    — Для начала - горячий душ и чистое платье, — ответила девушка.   Боже, как она этого хотела. Смыть с себя эту ночь. Чужой запах. Чужие прикосновения. Стоять под горячей водой, пока кожа не покраснеет, пока пар не заполнит всё вокруг. Она хотела этого так, что внутри всё сжималось.    Но на её лице — ничего. Только спокойное ожидание.   Надзиратель потёр виски, раздражённо, устало.   — Ты думаешь, это отель? Я не могу…   Он хотел развернуться и уйти. Виола видела это по тому, как напряглись его плечи, как пальцы сжались в кулаки. Хотел запереть дверь — и надеяться, что всё рассосётся само собой.   Но не ушёл.   Его взгляд снова упал на шпионку — платье помято, на плече казалось вот-вот разойдется шов, на шее явные следы… Понял — если сейчас уйдёт, ничего не сделав, это будет его приговор.   — Хорошо, — выдохнул он. Словно ему было физически больно. — Ладно. Я сейчас посмотрю, что смогу сделать.   Надзиратель развернулся к двери. Потянулся к замку.   — Как твоё имя? — спросила Виола ему в спину. — И звание?   Он замер. Обернулся — медленно, нехотя.   Девушка сложила руки на коленях и тонко улыбнулась.    — Я должна знать, к кому обращаться, — её голос был мягким, почти дружелюбным. — И кого звать, если понадобится что-то ещё.   Повисла тишина. Он смотрел на неё, и в его глазах мелькнуло что-то — последнее, жалкое желание сохранить достоинство.   — Капитан Денис Громов, — голос прозвучал так, будто он подписывал себе приговор.    — Но, если ты думаешь, что теперь можешь мной командовать, — добавил он, пытаясь придать тону твёрдость. — То ты ошибаешься.   Она заметила, как дрогнула его рука, когда он вновь потянулся к двери. Мелкая, почти незаметная дрожь. Человек боялся.    И теперь у неё был рычаг. Как всегда — блеф. И снова Яков в главной роли.   — Хорошо, капитан Громов, — сказала она. — Душ и платье.   Он вышел. Ночь продолжалась. Виола закрыла глаза, вспомнив этот тёмный, тяжелый взгляд.    Надеюсь, Яков никогда не узнает, как я использую его имя.    Минуты ожидания капитана Громова всё тянулись. Виола поднялась. Поправила платье, провела ладонью по волосам. Села. Снова встала. Надела туфли. Напряжённо прошлась от стены до стены.    Что, если он там, за дверью, наткнётся на кого-то из своих? Что, если откроет рот, расскажет про этот разговор — кому угодно, любому надзирателю или той медсестре — и они быстро вправят ему мозги?    «— Какие отношения с правителем? Ты своими глазами видел, как он к ней сейчас ходит? Нет? То-то, закончил он с ней.»   «— Ты что, Громов, спятил? Она — шпионка. Она же врёт.»   И тогда…   Тогда он не вернётся.    Или вернётся не один.   Она ничего не могла с этим сделать. Не могла выйти в коридор. Не могла заткнуть капитану рот. Не могла контролировать то, что он делает сейчас.    Не сходи с ума. Ты сделала всё, что могла. Теперь остаётся только ждать.   Виола сделала вдох. Ещё один. И продолжила ходить.   Через десять минут, которые растянулись в вечность, она услышала торопливые, но приглушенные шаги. Затем ключ повернулся в замке издав глухой звук, стараясь не шуметь. Дверь открылась, и в проёме возникла напряженная фигура Громова.    Он был один.   А в руках у него было — свернутое полотенце.    Напряжение в груди девушки отпустило.   — Выходи, — бросил он шёпотом. — Только тихо. И без глупостей.   Она шагнула за порог. Капитан сразу сунул ей в руки грубое махровое полотенце, прикрыл дверь камеры и двинулся вперёд, дав знак, чтобы шпионка шла следом.    Мужчина двигался быстро, нервно, и старался ступать тише, чем позволяли его сапоги. Конечно, он опасался, что из темноты вот-вот вынырнет кто-то, кому лучше не видеть арестантку, идущую по коридору в ночи.   Лампы под потолком коридора отбрасывали жёлтые, дрожащие пятна на пол. А тени капитана и шпионки двигались за ними по стенам, как безмолвные свидетели.   — Чёрт возьми… во что я ввязался, — бормотал он себе под нос, не оборачиваясь. — Во что я, сука, ввязался…   Виола старалась не отставать.    Они прошли мимо знакомого поворота, который вёл в сторону допросной. Но Громов свернул в другую сторону. Вглубь. Туда, где она ещё не бывала. Пока не остановился перед дверью в конце одного из коридоров. Металлическая, с массивной задвижкой снаружи.   — Здесь душевые, — буркнул он, не глядя на неё, и открыл дверь. — Для арестованных.    Внутри было темно, он щёлкнул выключателем где-то у входа, и помещение наполнилось ровным, безжизненным свечением ламп.    — У тебя десять минут, — Громов взглянул на часы на своём запястье. — Только десять, поняла? Не больше. Я принесу одежду, оставлю у двери с той стороны. Переоденешься. А это… — он махнул на её серое платье, — Отдашь мне. Выброшу.   Виола кивнула, не говоря ни слова.   Капитан снова бросил короткий взгляд на её шею. Мысль о том, что это увидит Яков, всё ещё не давала ему покоя. Громов явно представлял себе этот момент — и ему становилось не по себе.    — Я… — начал он и осекся. Сжал челюсть, сглотнул и тут же отвёл глаза, будто обжёгся. — Иди уже.   Он отступил в сторону, пропуская её внутрь.   Виола зашла, но стоило ей сделать пару шагов, как дверь за ней сразу была заперта. На секунду её охватила тревога. Странная. Непонятная. Чужая. Она заставила себя выдохнуть… и осмотреться.    Душевые допросного блока при Дворце выглядели просто. Небольшое помещение, кафельный пол был выложен чёрно-белой плиткой, а стены — светлой. Вдоль одной стены — несколько душевых кабин. Напротив — зеркало и скамья, привинченная к полу.    Виола прошла к скамье и положила полотенце.    Дальше девушка медлить не стала. У неё было десять минут, не больше.    Её пальцы сами потянулись к пуговицам платья на груди.    Таких платьев у неё было несколько. Каждое утро она приходила в одном из них во Дворец и сливалась с такими же серыми платьями, служащих в канцелярии. Она работала с документами, улыбалась коллегам, пила чай на перерывах. И выполняла поручения своих настоящих работодателей.    Она расстегнула пуговицы. Одну за другой. Ткань, еще секунду назад державшая её в плену, ослабла. Виола повела плечами, сбрасывая рукава, и платье, потеряв последнюю опору, скользнуло вниз. Оно упало к её ногам серой, бесформенной лужей, обнажая тело.    Недавно оно было частью маски. Последним, что оставалось с ней от уничтоженной легенды.    Теперь оно просто тряпка на полу.   Интересно, что контрразведка сделала с моими вещами? Конфисковали? Уничтожили? Или всё ещё лежат в той съёмной квартире, дожидаясь хозяйку, которая никогда не вернётся?   Какая разница. Ни одна вещь в той квартире никогда не была моей.   Виола сняла белье, туфли и ступила на холодный пол. Пальцы ног поджались от ледяного прикосновения кафеля, но она сделала шаг, второй — подошла к душу.    Вверху металлическая лейка на гибком шланге. А впереди латунный вентиль — один на холодную, второй на горячую. Она протянула руки, коснулась шершавого металла и повернула оба крана сразу.   Сначала из лейки посыпались только ледяные, колючие брызги. Они упали на волосы девушки, плечи, спину, заставляя кожу покрыться мурашками. Постепенно вода потекла сильнее, теплее, горячее.    Виола повернула вентиль горячей воды ещё на пол-оборота. Стало приятно невыносимо — именно такую она и хотела.    Она стояла под напором воды, закрыв глаза, и чувствовала, как тепло растекается по телу — от макушки к плечам, по спине, по животу, по ногам, смывая напряжение, которое держалось в мышцах две недели. Пар поднимался, обволакивая её и стирая очертания стен. Душевая в аду на миг превратилась в невесомое, хрупкое убежище.    Всего десять минут… Теперь еще меньше…   Пришлось открыть глаза. Виола провела ладонями по мокрым волосам, откидывая их назад. Взяла кусок мыла с полки и помыла их, потом тело, с наслаждением втирая в каждый сантиметр. Мыльная пенка стекала вниз по коже, смешиваясь с водой и унося с собой остатки этой ночи, чужие пальцы на горле, тяжесть чужого тела и хриплый рык: «Сама напросилась». Она мылась до тех пор, пока кожа не стала скрипеть от чистоты. Но внутри, в груди, она чувствовала, как что-то щемило, не желая успокаиваться.   Виола не хотела выключать воду. Потому что не хотела возвращаться в камеру. Какая же это всё-таки глупость. Краны пришлось закрыть.   Вода стихла. Холодный воздух тут же обступил её, пробираясь под влажную кожу.   Она замерла.   Тишина ударила по ушам. И Виола вновь заметила это — дискомфорт. Смешно, но его ей причиняли сейчас именно сама тишина и запертая дверь. Будто она осталась совсем одна, и эту дверь никогда не откроют.    Виола стояла под выключенной лейкой, не шевелясь, ещё секунду. Капли срывались с кончиков волос, тела, и падали на кафель — кап… кап… кап. Она поёжилась, пытаясь выгнать неуместные, тревожные мысли.    Возьми себя в руки. Времени итак мало.    Босая, мокрая девушка ступила вновь на холодный пол.    Она взяла грубое полотенце со скамьи, провела по волосам, по плечам, по рукам, вытирая капли, которые всё ещё стекали вниз. Ткань царапала кожу, но это было приятно.    Пар медленно оседал, открывая мутные очертания душевых, кафеля и зеркала в углу.   Она подошла к нему. Большое, прямоугольное, в металлической раме, которая не позволила бы арестантам легко разбить его. Виола провела ладонью по запотевшей поверхности, стирая влагу.    И посмотрела на себя.   Сейчас, после душа, с влажными, тёмными волосами, рассыпавшимися по плечам, с раскрасневшейся от горячей воды кожей, она выглядела… живой… настоящей.    Виола перевела взгляд ниже.   На рёбрах и запястьях виднелись маленькие желтоватые синяки, следы от надзирателя, который кормил её силой. На мизинце бинт, как последствия недолгой «беседы» с дознавателем. На коленях ссадины с этой ночи — когда они рухнули, ублюдок потянул её и она проехалась ими по полу.    И на шее — самое страшное. Виола наклонила голову, подставляя горло тусклому свету лампы. Лилово-багровые отпечатки, опоясывали горло, оставляя чёткий, безжалостный след на её коже.   Теперь понятно, почему Громов так пялился.    Виола коснулась их кончиками пальцев. Пульс с болью отозвался под кожей, горячий, живой.   Шпионка опустила руку и отвернулась от зеркала.   У двери, на полу, лежал свёрток.   Она не заметила, когда капитан его оставил. Наверно не услышала из-за шума воды и не увидела его из-за пара. Она подошла, наклонилась, развернула.   Чистая одежда.   Нижнее бельё — новое, простое, хлопковое. И поверх него вместо платья дворцовой канцелярии — серая роба. Тюремная. Грубая ткань, мешковатый крой, длинные рукава. И простые чёрные ботинки на тонкой подошве.   Она не разочаровалась. Чего она ждала? Вечернего платья? Так не бывает. Она — арестантка, государственный преступник. И тюремная роба — это логично, разумно, правильно.   Девушка оделась быстро. Бельё село по фигуре, роба оказалась чуть великовата, но это было неважно. Главное чистое.   Виола затянула шнурки ботинок потуже и поправила волосы, убрав мокрые пряди за уши. Собрав с пола всё, что осталось от легенды ассистентки секретаря — она скомкала, прижала к груди. И постучала в дверь.   — Я готова.   Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы девушка могла выйти. Громов стоял сбоку, не глядя на неё, и протянул руку.   — Давай свои тряпки.   Она отдала ему свой свёрток со старой жизнью. Капитан взял его небрежно, как ненужную тряпку и окинул её быстрым взглядом.    Его лицо было мрачным, напряжённым. И снова — на секунду он задержался на синяках. Но теперь Виола знала, что именно он там видит.    — Только не вздумай привыкать к таким... — сказал он жёстко, но запнулся, подбирая подходящее под эту ситуацию слово. — …Услугам. Поняла? Это разово.   Капитан хотел сказать что-то грубее — она видела по тому, как дёрнулись его губы, как напряглись желваки. Но он сдержался.   — Поняла, капитан Громов, — ответила Виола спокойно.    Он развернулся и зашагал обратно — так же быстро, так же нервно. Она пошла следом. Бесконечная ночь грозила закончиться и нужно было возвращаться, пока никто не заметил.    И, хоть ненадолго, но она почувствовала себя просто человеком. Человеком, который вымылся после кошмара.   Мне это нравится.   И не только это.    Нравилось, что Громов исполнил её просьбу — и будет исполнять снова. Потому что она знала этот типаж и держала теперь капитана за горло крепче, чем тот ублюдок держал её пока она задыхалась.   Громов — теперь её. Он в её руках. И первая преференция уже получена.   Она улыбнулась уголками губ, глядя в его затылок.   Хоть и направлялась обратно в клетку.   Её отчаянный блеф — быть любовницей правителя в глазах этого капитана — сработал. И она ни за что не должна это потерять.