Глава 33. Союзник

Я ни в коем случае не должна отпускать капитана Громова. Он открыл камеру, пропустил девушку внутрь и сам зашёл следом. Капитан тихо прикрыл дверь, но не уходил. Не мог. Слишком много всего произошло за эти часы, слишком сильно он влип, слишком сильно они теперь были связаны. Мужчина устало привалился к стене, запрокинув голову. Тяжело выдохнул. Виола встала у стены напротив. Серая тюремная роба на её теле ощущалась тяжелее, а ткань была значительно грубее, чем платье служащей дворцовой канцелярии. Волосы ещё были влажными, они падали на плечи и спину, и холод от них пробирался под ткань, заставляя кожу покрываться мурашками. Девушка посмотрела на капитана. На его висках выступил пот, взгляд не мог найти себе места, он был взволнован. — Нам нужно договориться, шпионка, что ты ничего не скажешь Его Превосходительству... — выдавил он, махнув рукой очертя камеру и её саму, напоминая детали этой ночи. — Об этом. — Нужно. — кивнула Виола. — Мы оба понимаем, если я расскажу ему свою правду... ты труп. Но если я расскажу ему, что вас было двое, что ты не приставал ко мне… ты всё равно труп. — она продолжила спокойно, аккуратно надавливая. — Даже, если забуду тебя и укажу только на того надзирателя… Сам знаешь методы допросов Веласки, не пройдёт и часа как тот сдаст тебя с потрохами. Она наблюдала за ним. За реакцией на каждое её слово. — Единственный способ для тебя выжить — это чтобы он никогда не узнал о нападении. И чтобы со мной ничего не случилось… — Виола позволила себе короткую паузу. — Если не желаешь расследования, конечно. И ты должен сам понимать, что у меня нет причин молчать только потому что ты просто попросил. Но если ты действительно предлагаешь договориться… я согласна. Громов слабо фыркнул, отведя взгляд в стену. — И чего же ты ещё хочешь? — спросил он усталым голосом. — Душ я тебе устроил. Одежду дал. Что дальше? Кофе принести? Не перегибай-ка давай. Она пропустила его слабую попытку насмешки мимо ушей. — Не перегибаю, — ответила девушка мягко. — И не буду. Нельзя спугнуть. Только через него я смогу защититься, пока Якова нет. И только он может мне дать что-то сверх того, что доступно сейчас. — Я просто хочу, чтобы это… — она махнула рукой, очертя камеру, задержавшись у собственной шеи. — Не повторилось. Просто немного спокойствия. И, возможно, иногда душ. Громов нахмурился, раздумывая. Слова её были простые, понятные и совсем не страшные. Она не просила его совершить преступление, всего лишь мелкое, незаметное нарушение. Ему же не в первой. И могло показаться, что он отделается малым. Капитан кивнул. — Когда он спустится к тебе? — спросил хрипло, нервно поправив воротник мундира. Помнил, что она сказала, что знает. Чёрт. Завтра? Никогда? — Через месяц, — она сразу ответила. Он посмотрел на неё. Долго. Виола ответила лишь спокойным взглядом, но незаметно сцепила пальцы за спиной, ногти больно впились в нежную кожу рук. Ей нужно было скинуть напряжение, чтобы оно не выразилось в её серых, как сталь, глазах. Поверил? Капитан помедлил. И снова кивнул. Виола расцепила руки, заставив их расслабиться. Поза открытая, она не угроза. — Обстоятельства обязывают его, — она намерено не назвала этого мужчину «Его Превосходительство», но и назвать настолько интимно, впервые вслух по одному только имени «Яков» у неё не хватило бы наглости — она сама себя убедила, что причина именно в этом. — А нам с тобой сейчас это на руку. — Месяц, — повторил капитан. — Ты уверена, что государь не придёт раньше? Тридцать дней. Целых четыре недели. Этот срок родился сам собой, на грани её неосознанных расчетов и, быть может, надежды. За это время синяки должны зажить. За это время она могла укрепить власть над Громовым, выторговать ещё что-то, найти новые рычаги. Но если Яков придёт раньше… Виола смотрела в глаза капитана. Спокойно. Не моргая. Внутри всё сжималось — от осознания, что она сама не знает ответа. — Абсолютно, — ответила девушка. Капитан Громов казалось выдохнул, поправил чуть взъерошенные волосы. Он совсем не думал, что у них была другая опасность. Более близкая. Ещё более реальная. — У нас есть ещё одна проблема, — сказала Виола, когда пауза затянулась. — Дворцовая медик. — Что с ней? — Громов напрягся. — Она должна прийти через несколько дней. Снять мою лангету, — Виола машинально коснулась перевязанного мизинца. — Если увидит синяки на моей шее… — …Она доложит, — продолжил за неё Громов. Он и не замечал, как быстро становился сообщником шпионки. Виола видела, как капитан лихорадочно перебирает варианты, и понимала — он ничего сам не придумает. — Вы знаете заранее, когда она приходит? — Где-то за полдня до визита приходит уведомление на имя старшего коменданта. Потом спускают дальше, к нам. — Значит, у нас будет время подготовиться. Она тщательно подбирала слова — использовала «нас», «мы», «оба» — всё, чтобы сшить его с собой одной нитью. Но напряжение не покидало Громова. Приподнятые плечи, неровное дыхание выдавали его. Какие последствия пугали капитана? Трибунал? Только звучит страшно, но это понятная процедура. Ссылка в штрафную роту на фронт? Возможно. И тогда это смертный приговор, растянутый во времени. Но он боялся совсем другого. Не просто разоблачения. Он боялся Якова. Его абсолютной, беспощадной власти. Власти, которая могла обрушить на него свой удар, без суда, без права оправдаться. Потому что тронул личное. Личное правителя. Он же так сейчас думает? — Капитан Громов, — спросила девушка ровно, — Расскажи мне, как так вышло, что ты притащил того ублюдка ко мне в камеру? Он не ожидал, что она спросит прямо. Промолчал, оттягивая неприятный ответ. Громов выше по званию, и сам привёл того охранника. Не вмешался, когда тот меня рассматривал, пока угрожал, пока доставал тряпку с хлороформом. Но сам не участвовал. Зачем приводить волка к добыче, если не собираешься делить трапезу? Виола смотрела на него спокойно. Ждала. Пусть решит сам с чего начать. — Я начальник смены, — и добавил. — У меня есть доступ к ключам и камерам этой части блока. Он снова замолчал. — И? — спросила Виола, подталкивая его. Капитан провёл рукой по лицу — устало, обречённо. — Я проиграл ему в карты, — выдавил наконец, опустив взгляд в пол. — Снова. Который месяц пытаюсь отыграться, но… всё сильнее влезаю в долги. А сегодня… сегодня я почти отыгрался! Сделал большую ставку… Но проиграл всё, что было. Он остановился. Сглотнул. Слова дорвались ему тяжело. — И он вдруг предложил простить все мои долги. Полностью. В обмен на… — Громов не договорил, только кивнул в сторону Виолы. …В обмен на меня. Хлороформ, бессознательное тело, никакого сопротивления, никаких синяков. Просто. Удобно. Мерзко. Виола не отвела взгляда от капитана, слушая детали грязной сделки. — У того… у него нет такого допуска. Он бы никогда сам сюда не попал. А я, как начальник смены, мог открыть ему дверь, — продолжил Громов тише, признаваясь в том, что стыдно было произнести вслух. Поздно ты совесть включил, капитан, после того, как привёл ко мне насильника. Ей бы хотелось, сказать что-то острое. Чтобы он почувствовал хоть часть того страха, который пережила она, когда они зашли, дверь закрылась и жестокие намерения второго волка были очевидны. Но шпионка понимала, нельзя расшатывать его ещё больше. Капитан Громов был её единственным возможным союзником сейчас. Поэтому Виола холодно произнесла: — И ты согласился. Капитан медленно сполз по стене, опустился на корточки, обхватив голову руками. — Долги, — сказал он глухо, будто сам себе. — Они… они давят. Месяцами я пытался отыграться. Каждую ночь не спал! Думал, как отдать! А он предложил… одним разом… всё простить. Я не удержался. Сглупил! Но я же… я совсем не такой человек… — А какой? — спросила Виола тихо. — Не тот, кто стоит рядом и слышит, как насилуют женщину? Или не тот, кто следит, чтобы это прошло «без следов»? Виола отвернулась. Он был трусом, который отдал её на растерзание и оправдывал себя карточными долгами, а теперь и внезапно проснувшейся совестью. Но других вариантов у неё не было. — Тебе нельзя больше играть. Никогда. Он резко поднял голову. В его глазах мелькнуло раздражение. — А ты в мою жизнь не лезь! — огрызнулся он, поднимаясь с корточек. Встал, поправил мундир, пытаясь вернуть себе остатки достоинства. — Мне плевать на твою жизнь, капитан. И на тебя. И на то, будешь ли ты бродяжничать, когда потеряешь всё. Виола сделала паузу, давая ему прочувствовать это. Громов замер. Слова шпионки задели мужчину. — Но если ты хочешь, чтобы я не рассказала ему о том, что случилось этой ночью — ты должен быть стабилен. Я должна быть уверена, что ты не приведёшь снова того ублюдка и не провернёшь ещё чего похуже. Поэтому никаких азартных игр, — и на всякий случай добавила, — И никакой выпивки. — Я не пью, — буркнул он. — Тем легче. Запомни, капитан, только дом и работа. Это для твоего блага. Громов молчал. Опустил взгляд вниз, в пол, на свои напряженные руки. — И ещё, — произнесла она мягче, почти заботливо. — Лучше никому не рассказывай о наших договорённостях. Ни один человек больше не должен знать о том, что произошло. Если ты кому-то расскажешь — ты подставишь не меня. Ты подставишь себя. Виола, конечно, лукавила. Расскажи он кому, последствия её шантажа и манипуляций, обрушились бы на девушку. Настороженный взгляд Громова поднялся на неё и немного расслабился. Все было логично — не играй, не болтай, не привлекай внимание. Он согласился. Вопрос проболтается ли тот, кого вырубили, даже не стоял. Нарушение протокола содержания преступника — уже трибунал. Следующие дни протекали странно. Почти спокойно. Виола перестала сопротивляться еде. Не потому, что сдалась. И не потому, что передумала умирать. А потому, что надзиратель, который приносил поднос, не должен был увидеть синяки. Раньше он был близко, удерживал её силой, чтобы накормить. Теперь же она брала еду сама, прикрывая распущенными волосами следы на шее. Надзиратель недоумевая стоял у двери, ждал, пока опустеет тарелка, и молча забирал посуду. В это время сплетня, благодаря Громову, начала обрастать новой плотью. В кулуарах допросного блока, в курилках для охраны, за кружкой крепкого кофе и в коротких пересменках, он обронил несколько фраз. Небрежно. Между делом. «— Говорят к ней медик дворцовый ходит. Не с проста такие визиты.» «— Государь занят по военным делам. Но боюсь, скоро опять к нам спустится.» «— Допросы больше не устраивали берийской шпионке, значит не слухи всё это.» Громов приходил к ней каждую ночь. Через два часа после ночного обхода он появлялся у её двери, отпирал замок и заходил. Это было частью их договора. Виола не обманывала себя. Он не стал её другом. Не стал союзником в высоком смысле этого слова. Громов влип в историю и теперь пытался минимизировать ущерб. Его ночные визиты были не заботой — это была инвестиция в собственную безопасность. Но даже этого было достаточно. Потому что Виола поняла за эти дни нечто, о чём раньше не задумывалась. Ей не хватало людей. Эти четыре стены, тишина и запертая дверь пробуждали в ней то, что она не хотела чувствовать. И когда Громов уходил, запирая дверь, воздух в камере становился снова тяжелым. Каждый шорох робы казался единственным звуком в этом мире. И она ждала — ждала, когда кто-то пройдет рядом и она услышит шаги, разговоры. Ждала, когда кто-то зайдёт. Не обязательно Громов. Лишь бы голос, лишь бы присутствие, лишь бы не оставаться одной в этой закрытой бетонной коробке. Она осуждала себя за эту потребность. И ничего не могла с ней поделать. — Какое сегодня число? — спросила она на вторую ночь после нападения. Вопрос застал его врасплох — он был настолько простой и невинный. — Двадцатое апреля. Руки девушки, лежавшие на коленях, чуть заметно дрогнули. Щемящее чувство из самого сердца подступило к горлу. Двадцатое апреля. — А погода? — спросила она, стараясь, чтобы голос звучал также ровно. Громов пожал плечами. — Уже неделю льёт как из ведра. А до этого хорошенько так потеплело. В целом — тепло, мокро только. Виола опустила взгляд. Она помнила день ареста. Первые числа апреля. Тогда выпал снег, было холодно, туман висел над городом плотной, молочной пеленой. Небо и земля сливались в одно серое, безнадёжное пятно. Но сейчас за стенами допросного блока уже наступила середина весны. Почки вылупились на деревьях, выпуская робкие листья, вернулись перелетные птицы, а лужи отражали низкое солнце и людей в лёгких плащах, идущих по своим делам. Каждый раз она спрашивала о разном. Громов отвечал. Сначала с неохотой, потом привыкая. Ведь шпионка не спрашивала ничего запретного. Не пыталась узнать расписание смен или статус военных действий, известный ему по газетам, которые не должны быть ей доступны. Только пустяки, которые ничего не стоили. С каждым ответом он увязал всё глубже, сам того не замечая. У спецслужб это называется просто — вербовка. В это самое время у Виолы не было ни одного настоящего козыря. Только блеф, слухи и имя Якова, которое она осторожно использовала. Ирония была еще в том, что она запрещала капитану играть в азартные игры. Но сама продолжала играть в самую опасную игру всей своей жизни. Но не Громов был её противником — капитан стал фигурой, до которой она, по стечению ужасных обстоятельств, смогла дотянуться. Ухватилась. И теперь не отпустит. Когда Громов, обронив крохи информации о жизни, мире за стенами, покидал камеру, Виола оставалась наедине с тем, о чём не могла спросить. О её Берии. Они всё ещё могли считать её предательницей из-за проклятого стенографического блокнота и отказа от задания. Хоть она и знала, что сделала всё правильно. Но они подозревали, провели обыски, и Яков сказал, что его контрразведка поймала тех агентов… Но и её поймали тоже. Они же сообщили в Берию, что я арестована? Должны были сообщить. По всем правилам… Но Виола боялась. Боялась, что в Берию могла не уйти телеграмма о её аресте. Или ушла, но там не было важного:

«Шпион Берии захвачен. Предан суду.»

Две фразы и это бы обелило девушку в глазах её службы, которой она продолжала хранить верность. Но она не знала. И это незнание жгло изнутри, причиняя боль. Быть врагом для одной страны — её работа. Но быть предателем для своей… Это было бы невыносимо. На третью ночь, когда пришёл Громов, она снова попросилась в душ. Виола не знала, сколько продлятся эти маленькие поблажки. Поэтому брала всё, что могла. Душ. Спокойствие. Немного информации. Сегодня ночью им нужно было обсудить важное. Синяки на шее девушки расцвели ярко, безжалостно, в полную силу. — Через пару дней придёт медик снимать бинты, — сказала она спокойно, откинув волосы, чтобы больше открыть шею. — И увидит это. Громов скосил взгляд на её горло, тут же отдёрнул. — Что предлагаешь? — Шарф. Он нахмурился. — Шарф? В камере? — Простые решения иногда самые лучшие. Или ты предлагаешь сказать, что я неудачно упала? — Виола усмехнулась. — Она придёт, застанет меня в нём. Скажу, что здесь бывает холодно. — Ты думаешь, она поверит? — Я думаю, что ваша местная медсестра могла бы еще усомниться — она в этих камерах бывает. Но дворцовая ничего не знает о температурах в допросном блоке. Громов молчал, переваривая. Она видела, как в его голове крутятся шестерёнки, как он взвешивает риски. — И какой шарф? — спросил наконец. — Я в этом… не разбираюсь. Какой скроет, чтобы не видно было? И при этом не выглядел так, будто мы что-то прячем? — Принеси несколько, — сказала Виола. — Завтра ночью выберем. Казалось, следующий день пролетел быстрее обычного. Виола перебирала в голове варианты, прокручивая диалоги, которые могли состояться с медиком, придумывая ответы на возможные вопросы. Она была готова. И теперь ждала ночи и Громова с шарфами. Но скрежет ключа в замке раздался раньше, чем она рассчитывала. Даже вечернего обхода ещё не было. Слишком рано. Что-то не так. Виола напряглась. Дверь открылась, на пороге стоял Громов. И двое других за его спиной. Конвой. Её взгляд метнулся к капитану, пытаясь считать информацию с его лица. Он не смотрел на неё — точнее, смотрел, но так, как смотрят на незнакомую арестантку: холодно, отстранённо, по-служебному. Но его пальцы, сжимавшие связку ключей мелко дрожали. — Вставай, — бросил Громов грубо, не глядя ей в глаза. — И руки вперёд. Девушка поднялась, не задавая вопросов. Её сердце отбивало бешеный ритм, но лицо, для тех двоих она старалась удержать спокойным. Внутри неё нарастала паника. В глазах Громова эта паника множилась в несколько раз. Если Яков пришёл сейчас… если он увидит синяки на мой шее… Громову конец. Как же он не вовремя.