Глава 36. Крах

В кабинете стало тихо. Виола отчётливо слышала своё дыхание и тихое тление сигареты между его пальцами — медленное, почти неприлично спокойное. Она сидела перед ним, смотря вверх, не разжимая грубую ткань серой робы на коленях. Яков стоял перед ней, опершись бедром о край стола начальника допросного блока. «Что даёт тебе капитан такого, что я не могу у тебя забрать?» — его вопрос висел в воздухе, и логика подсказывала один ответ. Тот, который напрашивался сам собой. Яков наверняка уже подозревает худшее: что капитан имеет отношение к берийской разведке, он её связной. Шпионка не сомневалась — Громов поступил мерзко, когда решил расплатиться ею за карточные долги. Но он не заслуживал обвинения в шпионаже. Настоящий путь арестованного берийского шпиона был слишком страшной платой за его поступок. Оставался только один выход. Правда. Но не вся. — Он… — Виола сглотнула, чувствуя, как горло сжимается и саднит. — Он спас меня. Яков медленно затянулся, не сводя с неё тёмных глаз. Кончик сигареты вспыхнул, осветив черты лица — огонь отразился на радужке и утонул в зрачках. Он терпеливо ждал, выдыхая, давая ей возможность продолжить. — Нападавший пришёл в мою камеру, — Виола постаралась, чтобы голос звучал ровно. Получилось. — Напал. Я не знаю, чем бы это кончилось, если бы не Громов. Капитан вырубил его. Если бы не он, я бы не выжила и не сидела сейчас перед вами. Она замолчала. Яков и сам замер. Его взгляд стал тяжелее, а напряжение в скулах острее. Он слышал из её собственных уст: она могла умереть. Конечно, это было очевидно по багровым отметинам на её шее. Но дело было не только в этом. Эта женщина говорила о собственной смерти спокойно. — Любопытно… Откуда капитан узнал, что нужно прийти в твою камеру именно в это время? — Я кричала, — ответила она быстро. Яков чуть склонил голову. В его глазах мелькнула тень усмешки. — Ты кричала? — переспросил он с иронией, неторопливо, словно пробовал её ответ на вкус и находил его лживым. — Да, — ответила Виола твёрдо, но внутренне напряглась. Яков хмыкнул почти беззвучно. Стряхнул пепел в пепельницу на углу стола — серые хлопья осыпались внутрь. — Стоит ли защищать кого-то, — спросил он задумчиво, — Когда ты сама в таком положении? Мужчина провёл по ней взглядом. Сверху вниз. От тёмных волос, рассыпавшихся по плечам, до ботинок. И снова поднялся к её лицу. Она сделала всё, что могла. Виола сама это понимала. Сказала правду… достаточно правды, чтобы Громов не выглядел предателем. Но теперь всё зависело не от неё. Решал только Яков. Он затянулся в последний раз, дым наполнил его лёгкие, и мужчина медленно выдохнул. Сигарета догорала, и он затушил её о край пепельницы — резким, точным движением вдавил окурок в пепельницу, провернул. Огонь погас с тихим шипением, оставив после себя тонкую струйку дыма, поднимающуюся к потолку. В наступившей тишине вдруг стало ясно — вопросы о Громове исчерпаны. Он принял решение. Какое — она не знала. И тогда в её голове, сквозь туман усталости и страха, пробилась другая мысль. Более важная. Та, что мучила её все эти дни, все эти недели. Она не знала, сможет ли когда-нибудь вернуться в Берию, но если и есть шанс — он был в обмене. Она должна была спросить. Может, за этим он её и позвал сегодня? Вероятность мала… но у этой встречи явно была какая-то цель. Или она действительно боялась, что ей не представится другого шанса спросить. Виола выпрямилась на стуле, собирая остатки сил. Вдохнула. Выдохнула. Посмотрела ему прямо в глаза. — Вы передали информацию о моём задержании в Берию? — её голос прозвучал спокойнее, чем она ожидала. Слишком часто эти вопросы прокручивались в голове. — Когда планируется обмен военнопленными? Она хотела добавить ещё вопросов, но остановилась. Слишком волнующая её тема. Яков не удивился. Конечно, не удивился. Он смотрел на неё с тем самым холодным любопытством, которое она ненавидела. Его пальцы легли на столешницу рядом с бедром, чуть постучали — раз, два, три — и замерли. — Обмен скоро, — ответил он, наблюдая за её лицом. И добавил. — Но не для тебя. — Что? — сорвалось с губ. Он не дал ей опомниться. — Ты будешь содержаться как особый заключённый. До самого конца войны. И, возможно, дольше. Виола смотрела на него, не веря. Что за бред? Особый заключённый? До конца войны? А может, и дольше? Зачем? Её мысли заметались, как звери в слишком тесной, невидимой клетке. Из-за прошлого? Из-за того, что Тимофей Карин сделал с его семьёй? Или из-за этих непонятных, ненормальных отношений, которые возникли… между ним и мной в последние недели? Но обменять шпиона — это выгодно. Всегда выгодно. Нет ничего, что я могла знать, но не передала на родину раньше. Значит блефует! Просто пытается напугать. Пытка для шпиона… для человека — отнять надежду на возвращение. Виола подняла подбородок выше. — Когда Берия победит в войне, все пленные вернутся на родину. Так что ждать мне недолго. Тому, что вы сказали, не суждено стать будущим. — Откуда вдруг эта уверенность? — в его голосе прозвучала лёгкая, но ледяная насмешка. Девушка видела — он что-то обдумывает. Поэтому промолчала. И Яков сказал наконец: — Твоё правительство не знает, что ты жива. Она сглотнула. Ком в горле мешал усмехнуться, оспорить. — Я жива, — её голос был упрямым. — Арестована. Вы же передали список военнопленных диверсантов? По военному уставу я должна быть в этом списке. Она говорила, и в голове проносились собственные знания — списками обменивались раз в месяц между враждующими государствами. Списки — это не только обмен пленными, это ещё и доказательства для других стран: Берия подсылает шпионов, а Веласка успешно их ловит. Огласка была бы выгодна, еще больше усилив его репутацию на международной арене. А значит, её фамилия должна быть в этих списках. Но в глазах Якова не было сомнений. Он отодвинулся влево, освобождая пространство у центра стола, и пододвинул папку к краю. Ту самую, в которую убрал бумаги, когда её привели в этот кабинет. Там были те самые документы с грифом «секретно». — Подойди и посмотри сама. Виола поднялась. Поправила робу, создавая паузу, в которой нуждалась. Три шага до стола. Яков стоял слева от неё — близко. Она протянула руку к папке и открыла. Всё верно — внутри те самые бумаги. Судя по меткам, это внутренние документы контрразведки Веласки. Первая страница. «Дело № 7/А. Доклад о задержании агента иностранной разведки». Дата, место и обстоятельства ареста. Она читала внимательно, впитывая каждое слово, и отчаянно искала ключевое — опровержение её якобы предательства. Сухие слова — «В ходе следствия шпионка показаний не дала» или «В сотрудничестве отказано» — обелили бы её на этих бумагах. Но нужных слов не было. Формулировки были уклончивыми — «Степень достоверности данных проверяется». Что это значит? Каких данных? Это может означать многое, слишком многое. Виола почувствовала, как напряглись её плечи, как пальцы впились в края листа, но не смея сжать сильнее, чтобы не смять бумагу. Она перелистнула. Её фотография из кадров при устройстве во Дворец. Рядом — данные: имя, возраст, приметы. Дальше — результаты слежки. Всё, что контрразведка Веласки смогла собрать за то время, пока следила за ней. Следующая страница. Перечислены её навыки, опыт, список из тех операций, что были до Веласки. Всё это — информация из того самого досье, которое Яков выкупил у коррупционеров в её собственной службе. Виола смотрела на этот лист и в голове складывалась чудовищная картина. Если не знать, что информацию продали, всё выглядело так, будто она сама им всё рассказала. Девушка перелистнула дальше. И каждая мышца в её теле застыла. Внизу страницы под сухим заключением «дальнейшее содержание нецелесообразно», жирным крупным шрифтом, заключённым в рамку, стояла красная печать: «ЛИКВИДИРОВАНА». Ниже — приписка: «Расстрел. Приговор приведён в исполнение». Дата — неделя назад. Виола смотрела на эти буквы, и они сами начали расплываться. Она не могла дышать. Не могла думать. Чувствовала, как пол уходит из-под ног. Как внутри всё сжимается, готовое выплеснуться наружу тошнотой. Она перелистнула на следующий лист, просто чтобы не упасть. «Копия направлена в Берию». Нет. Пожалуйста, нет. Виола стояла, глядя в бумаги, и уже не видела их. Горло сжалось сильнее, не давая ей вдохнуть или сглотнуть. Слёзы подступали, жгли глаза, сжигали. Она встречалась с секретными документами Веласки и понимала, что эти документы не были подделкой. И Яков — она знала его достаточно, чтобы понять — он способен на такое. — Вы… — её голос был тихим, она не поворачивалась к нему. Смотрела мимо листов, в столешницу, лишь бы выдержать. — Вы действительно думаете, что я поверю? Он видел как дрожат её руки, как Виола борется с собой, чтобы не рассыпаться. — Документы настоящие, — сказал он спокойно. Его рука легла рядом с её на угол листа. Яков перевернул страницу — и её пальцы, не разжимаясь, скользнули следом. Она увидела следующий лист. Официальный бланк Берийской разведки. Знакомая печать с лисом. Знакомая подпись начальника отдела внешней разведки. И их ответ: «Информация получена. Выдача тела не требуется». Виола смотрела на эти строки. — Это военное преступление, — её голос, продираясь через ком в горле, был хриплым и чужим. — Что именно? — спросил он серьёзно, без насмешки. — То, что ты пришла в мою страну? Или что я не отпустил обратно? Она больше не держала документы. Листы бесшумно легли на стол. — Зачем? — Виола повернулась к нему. — Что вам нужно? Ей было так больно внутри. Она сжимала кулаки, впиваясь ногтями в собственные ладони, выжимая из себя оцепенение. Виола так желала уколоть его, задеть личное, давнее. Чтобы не быть единственной, кто истекает кровью здесь и сейчас. — Всё из-за того, что сделал мой отец? — её голос дрожал, но она не остановилась. — У вас детская травма, Ваше Превосходительство? Серьёзно? Это причина? Или есть хоть одна… взрослая? Выражение его лица стало жёстче. Он не шевельнулся — только взгляд, тёмный и неподвижный, держал её, не отпуская. — Слова, Виола, — низкий, бархатный голос звучал опасно мягко. — Лучше выбирать их тщательнее. Она не отвела взгляда, выдержав это давление. Хотя колени дрожали и казалось, стоит ей остаться так стоять и она бы упала. Яков смотрел на неё — на бледное лицо, на покрасневшие глаза. Он видел, как это ударило по ней. — Садись. Виола не двинулась. Но потом, чувствуя, что теряет опору, всё же отошла и опустилась на стул. Глаза теперь смотрели куда-то сквозь него, в пустоту. В голове звенело. Она была выжата. — Ты задала вопрос, — сказал он. — Теперь слушай ответ. Яков закрыл папку. Отодвинул её от края стола. — Причина проста. Ты больше не принадлежишь Берии. Её пальцы сжались на коленях в сопротивлении. — Ты имеешь представление об обучении животных? — спросил он вдруг. Девушка нахмурилась. Не поняла. Животные? Снова эти намёки, эти унизительные слова. — Например, собаки, — продолжил он, не дожидаясь ответа. — Если собака слишком дерзкая, её наказывают. Но если слишком послушная, она уже не развивается. Яков сделал паузу. Смотрел на неё — на её лицо, на то, как она пытается не выдать реакцию. Как ей больно, как задета, как она хочет закричать или ударить — но держится. — Поэтому существует золотая середина, — сказал он. — За дерзость наказание. За послушание награда. Виола смотрела на него. В глазах — холодная ярость, которую она уже не могла полностью скрыть. — И какая же ваша конечная цель в отношении меня, Ваше Превосходительство? — Ты что-то вроде домашнего питомца, — он чуть наклонил голову. — Но не из тех изнеженных собачек, которые становятся слишком мягкими и избалованными. Нет. Ты скорее сторожевая собака. Она скрестила руки на груди. Хмыкнула. Уязвлённо. Несогласно. — Сторожевая собака? — переспросила девушка. — Опрометчиво. Я гражданка Берии. Служу Берии. Люблю Берию. Хотите завести домашнее животное — рекомендую обзавестись настоящей собакой, которая не захочет вас укусить. — Преданность шпиона также поддаётся дрессировке. И тогда он становится полезен. Тебе не хочется, но ты должна рассматривать все варианты. И этот тоже. Яков помолчал. Отвёл взгляд — туда, где за плотно задёрнутыми шторами на столицу Веласки постепенно опускались сумерки. Свет лампы упал на его профиль, высветив резкую линию скулы, тень под челюстью. — Преданность вообще интересная вещь, — продолжил он, возвращая взгляд к ней. Но теперь, казалось, он хотел достучаться не до шпиона, а до неё самой. Будто в этом есть разница. — Что станет с тобой, если ты останешься без преданности королю и службе? Понимаешь ли ты сама, что вообще от тебя останется? Виола отвела взгляд. Конечно, глупая, позорная мысль о том, чтобы переметнуться, приходила в голову. Но этот вопрос — о том, кто она без своей преданности — был намного страшнее. Яков добирался до самого дна, до того места, где она сама не знала ответа. Но имело ли это значение теперь? — Вы хотели отправить меня в камеру, — она сказала, не глядя на него. — Отправляйте. Девушка встала. Ноги мелко дрожали, но она держалась. Ей было всё равно — пусть силой прижимает обратно, пусть приказывает остаться. Она не могла больше сидеть здесь, дышать одним воздухом с ним, видеть эти бумаги, эту папку, этот приговор. Она не сдалась. Но это было слишком тяжело. Виола отошла к двери. Не смотрела на него. Вся закрылась — плечи напряжены, руки скрещены на груди, голова опущена. Она слышала, как он поднялся. Как его шаги раздались за её спиной. Он прошёл мимо. Чуть на большем расстоянии, чем мог бы. Давая ей дистанцию. Открыл дверь. — Без наручников, — сказал он негромко кому-то из своей стражи. — Пойдёт сама. Страж зашёл, взял её под локоть, почти не касаясь. Она не помнила, как вышла. Не помнила, как долго шла по коридорам обратно в камеру. Где-то в допросной должен был находиться Громов — но и это мало имело значения сейчас. Потому что на бумаге она была мертва. Для её мира, Берии, службы — из-за него её не просто не стало для них. Он сделал так, что она не сможет оправдаться. Не сможет вернуться. Он действительно убил её.