Отговорки

«Каждый день он проходит одну и ту же процедуру. Некий допрос, которому подвергает себя тщательно и беспощадно. Он спрашивает себя из раза в раз: «И что тебе в ней понравилось?» — Виктор! Виктор! Еда! — она шикает, отвлекая его от книги в библиотеке. Шарлотт ногой пододвигает к нему какой-то свёрток, пока прячется за соседней полкой. Виктор недоумевающе смотрит то на неё, то на этот свёрток.  — Я приготовила тебе поесть, — шепчет она, выделяя каждое слово, чтобы точно расслышал. — Точнее моя экономка приготовила, но наверняка ты снова не успеешь на обед. Виктор пугливо смотрит по сторонам. Слежки нет. Студентов тоже. Он суетливо, насколько это позволяет хромота, подбирает свёрток и прячет в портфель.  — Спасибо. Сегодня ты… — Сегодня да. Во время обеда он разворачивает свёрток, вдыхая аромат яблок и корицы. И хоть вкус потрясающий, улыбается он от записки корявым почерком.

«Приятного аппетита P.S. Мне кажется, я нашла главную свою ошибку. Я пытаюсь перевести слова у которых нет аналога в нашем языке. Это что-то вроде терминов. Как бы ты назвал видоизменение живого существа с помощью сторонней силы? И еще кое-что. Я соврала. Это приготовила я, а не экономка. Надеюсь, ты все-таки поел и чувствуешь себя хорошо.»

Виктор снова мысленно проводит процедуру у себя в голове.

«И что тебе в ней нравится?»

Забота. Она заботится, будто это само собой разумеющееся. Она не смотрит заискивающе в глаза, не ждёт благодарности.

«Потому что она тебя подкармливает как бродячего пса. Только из жалости».

Он тщетно пытается себя отговорить от чувств к ней. Правда, пытается. Виктор известен своим трудолюбием.» — Ты точно не хочешь пойти? Джейси задаёт этот вопрос раз сотый. Виктор тяжело вздыхает. — Нет. — Я думаю, вдвоём у нас будет больше шансов ее уговорить. — Нет. — Почему? — Он задаёт это с самой невинной интонацией, но Виктор чувствует как Джейси пытается его вывести на разговор. «Потому что представлял ее с кем-то вроде тебя. Сильным, красивым, перспективным, здоровым. Даже будучи с ней я жил в ожидании, когда кто-то более правильный заберёт ее у меня». — Потому что. Джейси крутит в руках бумажку почти искушающе. Там напечатан ее домашний адрес, который раздобыл Хеймердингер. Виктор неотрывно наблюдает за клочком бумаги. Он чувствует ту же помесь напряжение, тревоги и судьбоносного страха, как и когда увидел записи Джейси. Если бы только он был умнее, если бы только умел переводить эти чертовы символы, то Виктор так же сладко бы просыпался от кошмаров и жил в одном сплошном побеге от воспоминаний. В руках у Джейси ключи от его личной катастрофы. — Когда пойдёшь к ней? — спрашивает Виктор изрядно буднично, обязательно перебирая какой-нибудь механизм.  — Сегодня после пяти. Она следит за одной из книжных лавок у набережной. Странное место для книжного магазина. «Набережная, не та туристическая набережная, по которой бродят влюблённые парочки, а район портов и грузовых баржей оказался идеальным местом. Здесь были только обыкновенные моряки и труженики, которые бы в жизни не признали в двух людям под мостом уважаемых членов Академии. Здесь они чувствовали себя защищено от чужих глаз, а плечи Шарлотт немного расслаблялись. С каждой встречей они все меньше и меньше обсуждали ее манускрипт. Но всегда делали вид как будто планируют работать. Первые минут десять они старательно притворялись, что собрались сюда ради исследований, чтобы потом якобы незаметно перейти на более личные темы.  — Так ты и правда из Нижнего города? — Почему ты думала, что я не из Нижнего города?  — Слишком хорошая байка. — Шарлотт громко чавкала, когда ела вне стен Академии. Это Виктор мысленно пытался отнести к минусам, но все равно не получалось. — Великолепный Хеймердингер помог несчастному сиротке из Нижнего города. Идеальная байка.  — Ну, я действительно оттуда. «И я действительно несчастная сиротка», — чуть не добавил Виктор. — Ты наверняка знаешь пару хитрых приёмчиков оттуда. — Каждый ребёнок Зауна вместо игрушки получает в подарок нож, так что… — Да ладно?! Виктор смеётся. Шарлотт краснеет до кончиков ушей.  — Прости, у тебя было такое удивлённое выражение лица. — Виктору тут же становится стыдно, что он смеётся над ней и боится, что ее обидел, но на ее лице медленно загорается улыбка. Такая, что он и забыл к чему вёл.  — Я впервые слышу, чтобы ты смеялся. Теперь очередь краснеть Виктора. Он неуютно ерзает на месте и отвлекается на проплывающие лодки.  — У тебя красивый смех. Он очень старается не смотреть на неё. Пауза становится долгой и напряжённой.  — И судя по всему, ты вообще не умеешь реагировать на комплименты. Виктор снова не сдерживает улыбки и нервно перекидывает трость из руки в руки.  — Ну а ты… Ты и правда из семьи Бронкс?  — Нет. Я подменыш, которого фейри подложили в кроватку к благочестивой семейке Бронкс.  — Что? Фейри? — Ты никогда не слышал про фейри?  — Нет. — Тебе и сказок в детстве не читали?       Вот она самая верная отговорка. Дело было не в чавканье, не в ее громком смехе, не в других тысячах несовершенств, которые Виктор находил очаровательными. Дело было в том, что Шарлотт была из высшего общества. Из полной семьи, которых как бы она не ругала, читали ей на ночь сказки. Шарлотт уверена, что всем в детстве читают сказки и никогда не поймёт, что такое быть ребёнком из Нижнего города. — Поняла. Тогда я принесу тебе сказок из лавки. Раз ты меня образовываешь, то дай и мне такую возможность. Виктор не верит своим ушам. — Что тебе нравилось в детстве? Пираты, маги, драконы? — Я… Не знаю. Мне нравилось собирать лодки.  — Лодки? — Да, я пускал их часто по реке и… Я родился таким, — он указал на свою трость, — со мной мало кто хотел играть, поэтому я собирал лодки и пускал их по реке. Шарлотт растерянно смотрела впереди себя, и Виктор не мог понять, что происходило в ее голове сейчас.  — Жаль, что мы не были знакомы в детстве. Со мной тоже никто не хотел играть. Он сразу представил ее очаровательной девочкой в пышном платье и со злобно насупленными бровками, которая с недоверием смотрит на окружающих. Девочкой со старшими сёстрами, мамой и папой, полчищем слуг и огромной библиотекой. Шарлотт толкнула его в бок.  — Мы были бы хорошей командой. Я бы читала тебе книжки, ты бы собирал лодки. Они бы не были хорошей командой. Виктор прекрасно это понимал. Потому что рано или поздно к ним бы подошли другие дети и принялись бы издеваться над ним, а за одно досталось бы и Шарлотте, и ее книжкам. Но это приятная сказка. Он сразу вообразил как они вместе поступают в академию, здороваются как старые приятели. Как ее родители улыбаются ему и говорят: «О, Виктор, ты так возмужал. Я помню тебя во-о-от таким». Будь они знакомы с детства, они могли бы бродить по освещённой части набережной не боясь быть пойманными.  — Как детство может быть одновременно таким счастливым и таким грустным? — спрашивает она в пустоту.  — Я думаю, что так происходит с любым воспоминанием. Это особенность человеческой памяти. Она робко, что совершенно для неё несвойственно, загибает и разгибает уголок рукописей, которые она принесла. У неё дрожат ресницы, приоткрыты губы от дыхания. Виктор с усилием воли отворачивается от неё. И наконец-то она говорит очень-очень тихо:  — Я не хочу, чтобы и это воспоминание стало грустным. В сердце что-то надломилось, когда она это произносит. Он хмурится, мозг закипает, ему нужна парочка рациональных мыслей, чтобы окончательно не впасть в свою влюбленность бесповоротно. «И что тебе в ней нравится?» — этот выдрессированный голос обращается снова. Они сидят плечом к плечу, он чувствует исходящее от неё тепло, дыхание перекрывает шум волн. «И что тебе в ней нравится, Виктор?»

Всё. ВСЁ. АБСОЛЮТНО ВСЁ. ВСЁ. ВСЁ. ВСЁ. В.С.Ё.

— Виктор? Каждая клеточка его тела вопит это чертовое «всё». Желание наконец-то поцеловать ее сродне силе гравитации, когда ты уже сорвался с обрыва. Виктор просто пытается доказать себе в голове, что никакой гравитации не существует. Это глупая Пилтоверская весна. Глупая девушка. Глупая молодость. Глупое одиночество и сильное отчаяние, которое вынуждает его вцепиться в Шарлотт как в спасательный круг. Она его шанс на спасение, его шанс наконец-то почувствовать себя нормальным. Неискалеченным, несломленным, а нормальным человеком способный на что-то кроме науки. — Прости, Виктор. Она видит, как его мелко трясёт, видит его нахмуренные брови и крепко зажмуренные глаза, будто он пытается справиться с болью и изгнать ее из себя силой мысли. — Прости, Виктор. Мне очень жаль. Но Шарлотт жестокая девочка из Верхнего города, которой все доставалось на блюдечке. Даже сказки. — Прости, Виктор. Мне очень жаль. Ты мне очень нравишься. Он чертовски боялся именно этой фразы. Голос в голове затихает и он говорит единственно правильный ответ: — Мне тоже. Мне тоже очень жаль.»

***

      В половину пятого Джейси покидает их лабораторию. Напоследок он даже ничего не говорит, не пытается его в чем-то убедить и даже не прощается. Бумажка призывно оставлена на столе. Виктор прекрасно знает, что оставлена она там специально. Но она даже и не особо ему нужна, он и так догадывается, где находится эта книжная лавка. Удивительно, что прежде он не видел ее раньше. Он часто возвращается на это место. Не из ностальгии, нет. Ему просто нравится там думать. И всего лишь. За окном идёт мерзкий проливной дождь. Виктор вообще старается в такую погоду не выходить. Улицы становятся слишком скользкими, а ему передвигаться становится еще труднее. С такой погодой он окажется на Набережной только через час. Ничего. Он же просто прогуляется. Джейси как раз закончить с ней разговор, он встретит его на улице и спросит как все прошло. Ему даже не обязательно заходить в лавку. А в такую погоду и она точно не выйдет. «После того разговора на набережной проходит неделя. Ее нет на его занятиях, а он специально не уходит дальше кабинетов, чтобы с ней не встретиться снова. Виктор испытывает что-то сродни скорби. Легче придумать, что Шарлотт умерла. Ему кажется, тогда, они просто обоюдно решили умереть друг для друга, чтобы не было больно в будущем. Так что у него двойная скорбь. По ней и по себе. В один из дней покидая вечером Академию он поскальзывается под дождём и падает на спину прямо в лужу на грунтовой дорожке. У него нет сил даже двигаться и он лежит плашмя, ощущая бьющие капли дождя по лицу. Виктор делает глубокий вдох и представляет как на него опускается влажная земля. В детстве он часто так делал, когда было особенно плохо. Играется в смерть как ребёнок. Он даже не знает сколько времени провёл в этой луже и почему именно смог встать. Позже организм подыгрывая его смертельной фантазии отправляет его на больничную койку. У Виктора начинается пневмония. Каждый вдох приносит страдание. Мертвым уже быть не получается. Напротив. Он слишком остро ощущает своё тело. Слишком горячо и болезненно. Выпить стакан воды становится настоящим испытанием. Он заперт в своей небольшой квартирке. Студентам уже сообщили, что на лекции будет замена, а Хеймердингер прислал ему корзинку с таблетками. Дальнейшее он помнит как в тумане. Вроде был стук, а вроде бы дверь сама открылась.  — Какой же идиот. Он помнит холодные руки прижатые к его лицу и размытое видение.  — О тебе же даже позаботится некому. Виктор бы согласился, но сил нет. Дальше мир сводится к простым командам. Открой рот, проглоти, выпей, держи так, не двигайся. Потом он слышит душераздирающий плач и будто бы впервые видит перед собой Шарлотт, сидящую рядом с его кроватью и плачущей так горько, будто Виктора здесь и нет. Последние силы он отдаёт на то, чтобы погладить ее по голове.  — Я же так сильно люблю тебя, солнце мое.  — Тогда не угасай, — упрямо говорит она. — Тогда начни нормально дышать. Виктор безжизненно смеётся. Он уверен, что галлюцинирует. Шарлотт — это ангел смерти, который заберёт его на берег реки и он будет всю жизнь собирать ей лодки, пока она читает сказки. На утро температура спадает, и Виктор приходится смотреть на мир с протрезвевшей пустой головой. Ему удаётся встать, сделать пару шагов на кухню, чтобы встретить растерянную Шарлотт с кастрюлями в руках.  — Зачем ты встал?  — Ты…  — Виктор, немедленно в кровать.  — Я думал, ты мне привиделась.  — Виктор, если ты сейчас не вернёшься в кровать, то… Она, конечно, заслуживала первого поцелуя получше. Точно не в его грязной квартире, когда от него самого несёт потом и лекарствами. Но у Виктора, как ему казалось, не оставалось шанса. Теперь он четко понял, что его цель действительно создавать будущее. То, в котором Шарлотт никогда не будет горько плакать у его кровати.» *** — Нет. Я сказала нет. — Но это путь к прогрессу! В книжной лавке не было посетителей. За кассой стоял недовольный бугай, который изредка поглядывал на приоткрытую дверь кабинета. Шарлотт явно не рассчитывала на посетитель и не боялась, что ее кто-то может услышать. Виктор делал вид, что увлечённо что-то ищет в секции женских романов. — Хекстек может создать будущее, о котором все мечтают! — Будущее? — Она ядовито смеётся. — Знаете в чем, мистер Таллис, проблема всех учёных? От ее голоса Виктор испытывает счастье и грусть.  — Учёные так цепляются за идею «создания будущего», потому что не могу исправить прошлое, в котором они обложались. «Удивительно точно, оттого еще более жестоко» — комментирует Виктор. Откровенно говоря, он и не подозревал, что Шарлотт будет отказываться так яростно. И что она вообще будет отказываться. — И что вы предлагаете тогда, мисс Бронкс? Жить сегодняшним днем?  — Ох сколько скепсиса в ваших словах. Думаете, что настоящее — это удел обывателей, которые не могут понять ваши гениальные идеи? О, Виктор точно знал, что эта фраза ударила по больному месту Джейси. — Я ничего такого не говорил, мисс Бронкс.  — Вы слышали когда-нибудь о таком термине как «подтекст»? — Поэтому я к вам и обратился.  — Нет. И еще раз нет. Я не буду участвовать ни в чем, что связано с магией или с рунами. Это было неожиданно. Виктор не предполагал, что она так будет категорична. Он был уверен, что она согласится. Шарлотт выскочила из своего кабинета словно ураган, Виктор поспешил спрятаться за книжным стеллажом. — Я видел своими глазами, как магия может спасать жизни. — Вами движет нарциссическая идея всеобщего контроля и желание понять то, что противоречит человеческому сознанию. Вы живете иллюзией, что понимаете суть вещей, но это не так. Вы создаёте систему из ошибочных суждений и хотите передать ее другим людям, чтобы они продолжали ее искажать. В гневе она была особенно красива. Даже больно наблюдать за ней. — Готовы ли вы нести ответственность за ошибки других людей, чтобы доказать самому себе, что вы правы? Насколько велико ваше желание понять то, что не должно быть понято? — Я говорю о всеобщем благе, о новом мире, где прогресс сможет нам открыть новые возможности. — Да? Ха. Назовите цену. — Что? — Назовите цену вашего нарциссизма, мистер Таллис. Чем вы готовы пожертвовать ради этих знаний? — Вы меня не слушаете. — Я как раз слушаю. Только я считываю не слова, а подтекст заложенный в этих словах. Прикрываться общим благом очень удобно, мистер Таллис. Крайне благородно. Но я-то прекрасно знаю, что вами движет. Знаете почему? — И почему же? — Потому что я была такой же. Я была уверена, что разгадав язык магии я смогу общаться на нем, я смогу передать его другим и перед нами легко и весело раскроются новые возможности. Но руны для человеческого сознания… Понимаете, это как пытаться объяснить слепому разницу между оттенками белого с помощью языка жестов глухонемых. «С годами она стала еще остроумнее». — И я знаю, что вы на это способны. Пожалуйста, отправьтесь со мной в лаборатории, я покажу чего мы успели достигнуть… — Нет! «Это не злость. Это испуг». Виктор старается не привлекать к себе внимание и не смотреть на неё открыто, но он заметил некую скованность в ее движениях. — Вы так и не сказали цену, Мистер Таллис. Цену прогресса. Джейси вот-вот готов сдаться в этом глупом споре. Он только пожимает плечами. — У вас красивые руки, мистер Таллис. Ваша семья же занимается производством молотов, так ведь? Виктор может только представить его выражение лица полное недоумения. — Да… — Давайте я тогда покажу вам «расценки» за магию. Шарлотт неуклюже стаскивает с себя кардиган, ее сотрудник помогает его забрать. Джейси смотрит куда-то вниз и пугливо отскакивает назад. Виктор осторожно выглядывает из-за стеллажа. Шарлотт уже приоткрыла рот, чтобы сказать не менее остроумную реплику, но ее перебивает грохот падающих книжек с оголенными мужчинами на обложке. Их взгляды пересекаются. Наконец-то. Спустя столько лет. — Ты издеваешься надо мной, Виктор? И как в их самую первую встречу, он сначала замечает ее руку. А точнее выжженный кусок фиолетовой плоти прилипший к костям, на которой смутно можно разглядеть тёмную корку оставшейся руны — «создание через разрушение».