5. Второе цветение роз.

Я был только тем, чего ты касалась ладонью, над чем в глухую, воронью ночь склоняла чело.

© Иосиф Бродский

      В тумбочке пистолет.       Хочется сломать себе пальцы, чтобы они и сомкнуться вокруг рукояти не смогли. Даже так: пальцы, обе руки и ноги. Да, так было бы вообще заебись.       Леви ничего себе не сломал, добросовестно встал и заправил кровать, — поспал как бы. С трудом дотерпел до рассвета, хотя, нет, не до рассвета, а до осознания, что в комнате стало светлее, и уже не мог дождаться вечера, когда ляжет обратно, накинет на голову одеяло, притворится, что это саван, и всё это наконец-то закончится: Леви лёгким взмахом руки выбросит в сточную канаву пистолет. А потом и забрызганную кровью рубаху. А потом и себя. Но пока утро. Пока Леви не будет об этом думать. Об этом, об этом… о чём об этом? Уже забыл? Вот и отлично.       Леви нравилось, что штаб окружен густым диким лесом. Он распахнул занавески, открыл настежь окно. Накрапывал мелкий дождь. Тяжёлое небо, точно белок в кипятке, скатилось в грязные комья облаков. Из комнаты табак выветривался долго. Леви неспешно спустился на улицу. Завернул за угол, на задний двор, куда не выходят окна рядовых и особенно окно Эрвина, вечно болтающего о примерном соблюдении устава. Сел на ящик, когда-то кем-то забытый здесь и так и оставленный, и закурил. Горечь дыма расплавляла гадкие мысли на неуловимый момент затяжки, а Леви пытался его поймать. Горькая жвачка для мозга. Дождь покалывал словно онемевшую кожу. Промокшая чёлка опала на глаза. Было по-утреннему тихо и спокойно. Этот момент Леви тоже пытался словить, как ребёнок, гоняющийся за бабочкой с сачком, — бегал, бегал, потом оборачивался, а уже нет никакой бабочки, только пустой сачок. Хотелось быть тупым ребёнком. Разинуть сейчас рот, подставить язык под колючие капли, задорно смеясь… никого не убивать, не пытать, не трогать.       Глухой монотонный звон прорезался сквозь шелест дождя. Сейчас все должны ещё спать. Леви повернул голову и изогнул бровь. Две качающиеся коробки друг на друге и юбка снизу. Эрвин поручил кому-то сделать чучело, чтобы ворон отпугивать? Так бы и подумал, если бы не движение в его сторону. Господи. Как она только идёт вслепую? Наверняка ж споткнётся. Леви цыкнул и бросил окурок на землю, затоптав сапогом. Подошёл и перехватил верхний ящик, вызвав этим испуганный вдох. Он застал Эйш врасплох, — это было видно по округлённым, опухшим ото сна глазам и частому дыханию, срывавшемуся с приоткрытых губ. На чёрных волосах бисером застыли дождевые капли. Порыв случился быстрее, чем Леви придумал, зачем он случился. Он не отвёл взгляд, но перестал рассматривать. — Куда нести? — Я и сама могу, не утруждайте себя, — собралась и нахмурилась Эйш. — Верю, — кивнул Леви. — Но я спросил не это, а куда нести?       Эйш приоткрыла рот, чтобы снова возразить, но в итоге лишь качнула головой. — На кухню.       Она пошла впереди. Леви следом. Друг за другом. Не наравне. Содержимое ящиков ездило по днищу и дребезжало отзвуками стекла. — Что в коробках?       Эйш даже не сразу заметила, что он с ней говорит. Бросила небрежно: — Молоко. Для каши.       Леви пялился в чёрный затылок. От ходьбы, волосы, разбитые на пряди и косички, качались как ветви ивы на ветру, — туда-сюда-туда-сюда, сплошь покрывая спину. — Коробки нелёгкие. Почему не попросила кого-то из рядовых помочь? — Так рано же ещё. Жалко ребят будить. — А себя не жалко?       Поворот головы. Заминка. — Себя — нет.       Дождь усилился. Они ускорились. Сапоги зашлёпали по размякшей земле. Капли с чёлки стекали на глаза. Леви тряхнул головой и перехватил ящик одной рукой, чтобы видеть лужи. Ноги у неё обуты в сандалии, почти босые. Грязь каплями застыла на смуглых голенях и пятках. Это настолько вот себя не жалко? Эйш резко затормозила перед самыми ступеньками. Леви по инерции тоже. Показушно-раздражённо цыкнул. — Заходить-то будем или ты здесь кашу собралась варить? — Я ничего не вижу, — с досадой отозвалась Эйш. — Чё?       Леви обошёл и глянул на неё, едва сдержав смешок. Мокрые пряди облепили лицо, заползая на глаза и рот, а дождь с каждой секундой только утяжелял их. Её дрожащие от напряжения пальцы сжались на ящике. — Не могли бы вы… — плюясь волосами, процедила Эйш. — Ага, — Леви шагнул вплотную.       Эйш этого не видела, но на секунду он заколебался. Леви просто не знал, как. Это же не подзатыльник дать и не пинок отвесить. Он не трогал других без особой надобности. Его пальцы, огрубевшие, пропитанные табаком и мылом, предназначены не для прикосновений, — для рукоятей. Леви осторожно коснулся мокрых волос. Отвёл их за уши. Одну прядь — невесомо, затем вторую — рывком, третью — осторожно. Большой палец, хвостом следуя за остальными, мазнул по её холодной щеке, за ним последовал внимательный взгляд, замирая на родинке. Эйш пересеклась глазами с Леви; чёрные ресницы затрепетали, сбрасывая налетевшие дождевые капли. Он смахнул с губ последний завиток и окинул критичным взглядом её лицо. — Всё. Порядок.       Леви отвернулся, тряхнул плечами, перехватывая ящик в другую руку. — Спасибо, — тихо ответила Эйш.       Коробки опустились на дощатый пол кухни. Бутылки внутри зазвенели, словно колокольчики, и тут же затихли. Из угла донеслись недовольные стоны. — Кто это? — вскинул бровь Леви.       Эйш проследила за его взглядом. В углу, на табуретке, подложив под голову руки, прямо на кастрюле, которую ей было велено отчистить, спала Уна. — Моя помощница, — закатила глаза Эйш. — Не обращайте внимания.       Леви с пониманием кивнул и прислонил скованное усталостью тело к дверной раме. В тени его лицо потеряло всякий рельеф и выражение. Эйш стряхнула с волос дождь. Подвязала их красной лентой. Фартук радушно обнял её, закрепившись узлом на спине. Последняя деталь — чепец. Она обмундировалась, как разведчик перед полётом, щепетильно проверяя каждый ремешок и рычаг. Выдохнула. Расправила плечи. И полетела по кухне. Шаг. Раскрытый ящик. Поворот. Закусанные губы. Вздох. Заломленные брови. Поворот. Шаг. Створка, створка, не та. А! Вот оно. Короткая улыбка. Поворот. Леви с трудом представлялось, как в этом хаосе из мисок, сотейников, скалок и половников можно ходить, не то что готовить. Но Эйш это удавалось без помех, с естественным изяществом. Ловкие пальцы скакали от банки к ложке, от ящика к мешку. Словно пролетая сквозь ветви деревьев на приводе, Эйш перепрыгивала тазы на полу, пригибались под висящими сковородками, вертелась от тумбы к столу, от стола к тумбе. И вдруг замерла с немым вопросом на лице. А Леви и так не шевелился.       «Вы всё ещё здесь?»       Хотела сказать, но вместо этого склонила набок голову и одарила улыбкой. Не снисходительной, не насмешливой. Простой улыбкой. Такой простой, что дышать стало сложно, а всё остальное, распавшееся до очертаний и нарицательных, стало, да, просто. — Хотите компот? Хороший. С вечера настоялся, сейчас вкуснее.       Леви кивнул. Он запутался: внутри смешались недавний звериный оскал на смуглом лице, вражда, пылающая в чёрных глазах, и теперь эта нарочито обычная улыбка. А компот и правда хороший: холодный на кончике языка, кислый у корня и терпкий в горле. — А вы почему в такой час не спите?       Эйш присела на стол, раскинув руки по краю. Кошачий хозяйский прищур. Леви чувствовал себя незваным гостем, которого из вежливости обхаживают напитками и дежурными вопросами. Но знал: как только он покинет кухню, придётся отправиться в комнату и открыть ящик стола. — Не хочу, — ответил он из тени коридора. — О, — кивнула и отвела взгляд Эйш. — Понятно.       Собеседник из Леви хреновый. — А ты… — Он не придумал вопрос, но рот раскрыл. — Давно здесь работаешь? — Не особо, — пожала плечами Эйш. — А вы? — Шесть лет. — Ого, неплохо, — удивилась Эйш. — Для разведчика.       Леви мрачно хмыкнул. — Не надоело? — Убивать титанов? — прищурился Леви. — Или смотреть, как жрут моих товарищей? — И то, и то, — она, на удивление, не смутилась. Только перестала улыбаться. — Ну да, подзаебало, — повел плечом Леви. — Почему не уйдёте?       Леви напрягся. Эйш не шутила, по лицу видно. Правда, что ли, не понимает? — А ты почему торчишь в этой дыре? — Не могу уйти. Кто здесь тогда будет работать? — Эйш лизнула ласковым взглядом заваленный утварью стол. — Кроме меня, некому. — И у меня то же самое, — с лёгкостью смирения ответил Леви.       Некому.

Вдох.

      Серый взгляд потерял фокус.

Выдох.

      В под дых ударила осточертевшая предсказуемость собственной жизни. — Вам плохо? — Нет, — соврал Леви.       Кесарю кесарево. Плохому человеку плохо. Это разве удивительно? Леви посмотрел на Эйш, прямо и измученно. — Почему ты спросила? — У вас вид такой, нездоровый. — Умолкните уже! — протянула Уна, зарываясь в подушку из рук. — О, доброе утро, — возмущённо охнула Эйш, упираясь кулаками в бёдра. — Вставайте, госпожа, кастрюля всё ещё грязная. — Ну-у-у…       От окна на пол легли полосы белого света, смешавшегося с рыжими отблесками печного огня. Леви зацепился взглядом за носок своего сапога, — единственное, чего касались размытые солнечные лучи, притянул его к себе, живо спрятал в тень. Он ушёл прежде, чем Эйш заметила.

***

— ОЙ, РО-О-ЗА, РО-О-О-ЗА, СБЕРЕГИ НАС ОТ МОРО-О-О-ЗА-А…       Весёлый топот сапогов, смех и переливистая трель губной гармошки сглаживали нестройный лад голосов, эхом отбивающихся от каменных стен. Кислый запах сидра, свежих сдоб и роз концентрировался в нагретом дыханием воздухе. Красные полотнища закрывали полоску сумеречного неба. Улица, подсвеченная факелами и пузатыми витринами продуктовых лавок, пыжилась от людей, разбившихся на три яруса: верхний — перевесившиеся с окон жильцы домов, средний — рябь цветастых юбок и загорелых лиц, нижний — дети, плутающие по лабиринту незнакомцев, и пьяницы, подпирающие собой углы домов. Одно огромное, слипшееся воедино крошево звуков, запахов и красных лепестков. Розы торчали из замысловатых причёсок, из нагрудных карманов, из сжатых пальцев. Увядшее лепестьё затопило землю. Иллюзия эфемерного празднества обличалась только в грязных лужах: красные юбки теряли цвет, улыбки под давлением зыби прогибались вниз, люди наступали друг на друга, смеясь и даже не смотря под ноги.       Пустые чёрные глазки смотрели в такие же, только серые и уставшие. Увесистая тушка перепела, подвязанная за острые крюковатые лапки, раскачивалась туда-сюда-туда-сюда, точно метроном, вводящий в транс, по спине нерасторопного мужичка впереди. — Не будь таким мрачным. Праздник же, а у тебя будто живот крутит, — бодрый пих в плечо. — Тебе сортир найти?       Леви перекатил тяжелые зрачки на Ханджи. Иногда казалось, что они обитают в двух разных мирах: один в упор не видит того, что видит другой. Ханджи, как и он, была в гражданском: коричневые брюки и жёлтая холщовая рубаха, заправленная в них. Ханджи была весёлой. Ремарка: казалась такой. Она сунула руки в карманы и с любопытством вертела головой, разглядывая праздничные украшения. (Любо-пытство — это от любви к пыткам, очевидно). — Замолкни. Мы здесь не ради веселья. Нельзя привлекать к себе внимание. — Поверь, ничто так не привлекает внимание, как твоё хмурое лицо. Веди себя расслабленно. — Я расслаблен. — Ага, вижу, — пустила смешок Ханджи.       Леви дёрнул головой и отвернулся. Перепел исчез, а с ним и точка опоры в этом хаосе. А Ханджи, Ханджи только всё усугубляла. Таскала его в то эту сторону, то в ту, назад, вперёд, туда, сюда. — Пойдём, подкинем пару монет музыкантам.       Подкинули. — О, смотри, кренделя!       На языке осталась сухость, а на зубах — мак. — Там пиво наливают!       Жажда прошла. — О, а там… — Может, хватит? — Леви вырвал свою руку из хватки Ханджи. — Нам уже пора, Очкастая.       Ханджи воскликнула какое-то междометие, как вдруг между ними стрелой пробежал ребёнок, раскидывая их на разные половины толпы. Карие глаза растворились в обилии красок и красных лиц. Кто-то неповоротливый мазнул по носу холодной розой. От нежного запаха голова на миг остыла. И тут же вновь налилась раскалённым шумом. Чья-то рука ухватила за локоть, потянула, потянула к прилавку. Не Ханджи. — Отъебись, — небрежно кинул Леви.       Тряхнул плечом и освободился от чужой руки. По левой ноге скользнул шлейф. На правую наступили. Много, слишком много людей, голосов, ног, рук, касаний, всего. Уверенным шагом, расталкивая зевак, Леви направился к концу улицы. Он вышел к темному, менее оживлённому бульвару; в конце тропинки, из-за деревьев выглядывала золотая головка церкви. Нервная рука коснулась груди и нащупала сквозь пиджак твёрдую рукоять. Леви выдохнул и пихнул ладонь в карман. Оглянулся. Ханджи, прощаясь, хлопала кого-то по плечу (когда успела?), в одной руке у неё была охапка роз, в другой — полупустая бутылка. Она подошла к Леви, с каждым шагом теряя беззаботность. Кинула взгляд через плечо, кинула цветы в кусты, из бутылки отхлебнула и отправила туда же. — Серьёзно? — поднял брови Леви. — Что? Ты тоже хотел? Ну прости, — виновато поморщилась Ханджи.       Леви покачал головой. — Не могла развлечься в другой день? Обязательно было сегодня?       В ответ короткая улыбка, скрывающая какое-то тайное знание. — Дорогой мой Леви...       Ханджи положила ему на плечо ладонь (он закатил глаза, но стерпел) и развернула. Они двинулись прогулочной походкой в сторону церкви. — Что ты слышал о такой вещи, как алиби, м? — Ханджи игриво подмигнула. — Видишь ли, несмотря на отсутствие формы, благодаря той статье про тебя… — Не начинай, — жёстко оборвал её Леви.       Ханджи хихикнула.       «Размер не имеет значения или секрет успеха Сильнейшего воина человечества» — так они её, блять, озаглавили. Эрвин, долго убеждая, сумел удержать от убийства, а зря. Ещё и шнобель на пол лица нарисовали. Где достали портрет — до сих пор загадка. — Так вот, благодаря той статье твою мордашку в этом городе знает чуть ли не каждый бродяга. Сегодня тебя видели на празднике. Тебя запомнили. Смекаешь, о чём я? — Едва ли хоть один из этих грязных пьяниц вспомнит что-то, кроме лужи собственной блевотины, — фыркнул Леви. — Зря ты так, — хмыкнула Ханджи. — Там обычные, порядочные люди: женщины, дети, матери и отцы наших ребят. Мы же ради них всё это делаем. — Ага, повторяй это чаще.       Шаркнув подошвой, Ханджи застопорилась. Леви тоже замер и обернулся. Он уронил голову набок и возвел брови к переносице. — Что? Я оскорбил твои высокопарные мотивы? — Нет, — сухо ответила Ханджи. — Мы пришли.       Леви огляделся. Перед ним возвышалась безголовая дева в белокаменном хитоне. Оставленная, покинутая всеми в свой же день. Роза. Обломки крыльев валялись у подножия монумента. До. Сих. Пор. И в этом виноваты не титаны, разгромившие город, а люди, не сумевшие скрыть позорную потерю и оставившие всё как есть. Леви завёл взгляд за её спину. Синяя в ночи церковь поглощала звуки, всасывала свет сквозь чёрные витражи. Леви обернулся к Ханджи. — Ты уверена, что здесь кто-то есть?       Она, хмурая, настороженно замерла, прислушиваясь. — Погоди, мне кажется, я слышала голоса.       Леви подождал. — Я ничего не слышу, — пожал он плечами. — Пошли, нечего время терять.       Ханджи кивнула и ускорила шаг. Они зашли с боковой двери. Пастор не затворил её, — беспечно с его стороны. Эхо хмельного ликования исчезло с хлопком двери. В лицо ударил нагретый свечами запах ладана. Свечи погасли. Им дали погаснуть. Маревый синий свет прорывался сквозь окна и окроплял пустой неф. Чёрные скамьи стояли неровно, словно сдутые вихрем. Тяжёлый, налитый тревогой воздух сдавливал лёгкие. — М-да, дерьмовое местечко, — хмыкнул Леви и запустил руку во внутренний карман, сжимая рукоять. — Ник? — голос Ханджи эхом разбился о впалый купол. — Вы здесь?       Никого. Внутри было пусто. Тихо. Темно. Душно. Дыхание, осторожные шаги, стук сердца казались чересчур громкими. Чересчур было само их присутствие. Храм как желудок распалялся, сжимался, пытаясь переварить или извергнуть инородные тела. Леви достал пистолет. Подошва проехалась по чему-то вязкому, лицо скривилось, — кто ходит в церковь в грязной обуви, да ещё и топчет здесь? — О господи...       Надрывный вздох разрезал тишину. Ханджи не дошла до алтаря и застыла у второго ряда. — Что там? — Леви покрепче сжал рукоять пистолета и в несколько шагов оказался рядом.       Глаза привыкли к темноте. Мир больше не распадался на тёмные пятна. Привыкли к крови. Привыкли к трупам. Глаза привыкли, Леви — нет.       Ханджи суетливо пошарила по карманам и чиркнула спичкой, чудом удержав её в дрожащей руке. — Ник.       Леви перестал дышать. Он колюче сглотнул: шок, тошноту, отвращение, — что-то кислое и липкое, приставшее к нёбу как яблочная кожура. Первое — это лицо. Помятое, серое, мёртвое. Венозные кровоподтёки. Раскромсанные губы. Выдавленный глаз. Второе — руки. Пальцы, как когти перепела, загнутые крюками. Третьего не было. Взгляд уже не мог зацепиться за что-то одно, кидался от изгиба к залому, от пореза к синяку, терял фокус, снова находил. Праздник добрался и сюда: пол усеяли кровавые лепестки ногтей и зубов. Нет, третье всё же было. Глаза. Один — выпуклая стекляшка, другой — чёрная яма. У Леви живая фантазия, основанная не на воображении, — на опыте. Живая фантазия о мёртвых. Она подкидывала ему тёплые, осязаемые картинки. Леви знал: глаз выдавить не сложно, нужно только посильнее надавить большим пальцем, и он лопнет как переспевший виноград, а палец провалится в горячее нутро. Леви это знал. Это мог сделать он. ОН. Своими руками. Снова. Ещё раз. Убить, забить до смерти человека ради слов, он ведь мог, мог же, конечно, мог, потому что так надо, и главное — собирался. Потому что люди — он в частности — не меняются. Ничего подобного.       Спичка погасла.       Леви с щемящим совесть облегчением убрал пистолет в карман и посмотрел на Ханджи. — Его пытали, — сдавленно выдавила она. — Из-за меня. — Мы пришли сюда за тем же, Ханджи. Просто опоздали. — Да, но...       Со стороны паперти послышались глухие грубые голоса. — Надо убираться отсюда. — Но Ник... — Ханджи, уходим, — прошипел Леви. Он дёрнул подругу за плечо и потащил в сторону боковой двери.       Холодный ночной воздух привёл их в себя, отрезвляюще отхлестал по щекам. Леви и Ханджи перебежками добрались до густых кустов и спрятались в их тени. У паперти курили двое полицейских. Это были их голоса тогда. Что здесь забыли эти тупые куск... Тусклый свет зажигалки на миг осветил сбитые в мясо костяшки. — Это они, — сквозь зубы проскрежетала Ханджи.       Леви ухватил её за плечо прежде, чем Зоэ кинулась на королевских палачей. — Оставь. Сделаешь только хуже, — шепнул он на ухо.       Ханджи отвернулась от них и сгорбилась. Она спрятала стёкла очков за ладонью. — Знаю.       Полицейские затушили сигареты о белое плечо Розы, окурки бросили в обломки крыльев. Леви в последний раз взглянул на обезглавленную деву и медленно моргнул.

***

— Значит, пастор умер, — подытожил их доклад Эрвин. Голубой взгляд застыл на луже воска в подсвечнике. — Не умер, его убили, — поправил Леви. — Но в целом, да, каюк святоше, — он провёл большим пальцем по шее.       Леви вжался в дальний угол дивана и раскинул руки, будто приколоченный к жёсткой обивке гвоздями. Сонные веки опустились на глаза. С виду беспечный, Леви был напряжён от кончиков пальцев до затылка. В носу до сих пор свербел металлический запах крови. Ханджи сидела в кресле напротив, прикрыв лицо рукой. По дороге она не выдала ни одного внятного предложения. Не поднимала головы. Не хмурилась, не злилась, не плакала (Леви задумался, видел ли он вообще когда-то её слезы? Пожалуй, нет), только шла и шаркала ступнями по земле. — Прости, Эрвин, — сипло выдала Ханджи. — Это моя вина. Если бы я была осмотрительнее, эти псы бы не добрались до Ника.       Леви посмотрел на неё сквозь узкие щели век. Раскрыл рот, чтобы что-то сказать. Что-то грубое, но справедливое. Потому что Ханджи не виновата. И он — впервые — тоже. Просто это так: херня случается. — Мы потерпели неудачу, — опередил его Эрвин. — Зато теперь мы твёрдо уверены в том, что полиция тоже замешана.       Леви выпрямился и поморщился. Что он такое несёт? — В столице одни ублюдки, ага, мы и так это знали. А его святейшество покойник так ничего и не соизволил сказать, прежде чем откинул копыта. Мы облажались, Эрвин. Иди к чёрту со своим оптимизмом. — Не забывайся, — без злости осадил его командор.       Леви цыкнул и отвёл взгляд. Достало. — Я пошёл.       Он поднялся с дивана и направился к двери. — Вы оба можете быть свободны.       Они вышли в коридор. Отбой давно был объявлен. Пусто. Никого. Ещё и Ханджи молчит. Леви сосредоточился на шелестящих шагах её сапог, на заторможенных, как под водой, движениях. После такого дня одному оставаться — вообще не вариант. — Эй, у меня там завалялось полбутылки, — Леви дёрнул плечом. Ханджи подняла лицо, но не глаза. — Не хочешь выпить? — Нет, Леви, я... я, пожалуй, спать пойду, день тяжелый, сам понимаешь... конечно, конечно, ты понимаешь, чего это я, — она пробубнила неразбериху себе под нос, затем с усердием потёрла висок. — В общем... Доброй ночи.       Ханджи ушла, а он снова остался один. Чёрный коридор раздвигался, рос, а Леви всё сжимался и сжимался до размера блохи. Он направился к себе, открыл створку тумбы, с привычного места достал бутылку, которая уже казалась бездонной, — пьёшь, пьёшь, а она всё никак не кончается. Пошарил рукой по одной полке, по второй. Чёрт. Стаканов не было. А из горла пить не хотелось.       Мерзкий день.       Ночь ещё хуже.       Но и она скоро закончится. Останется только саднящий осадок в горле: сколько бы не твердил себе, что давно уже повзрослел, очерствел, перестал зацикливаться, — привыкнуть не мог. Неа. Вообще никак. Нельзя привыкнуть к смерти. Леви хватался за всё подряд, за каждую банальную, механическую мысль, чтобы не возвращаться в церковь. Стакан, стакан, да, стакан... На кухне догорал растёкшийся по железному подсвечнику огарок. Звон посуды и всплески воды в тазу разбавляли тишину. Леви замер в дверях и несколько раз крепко зажмурился, старясь прогнать морок. — Что ты здесь делаешь?       Эйш посмотрела на него, на бутылку в руках, на него, на бутылку, на него и вернулась к мытью посуды. — Плохой день?       Не то слово. — Что ты здесь делаешь? — терпеливо повторил Леви. — Я уже заканчиваю, так что не помешаю вам.       Он прикрыл глаза. — Ты не мешаешь. Просто дай стакан.       Эйш сняла с полки стакан и, не глядя, протянула ему. Леви выдернул пробку из бутылки и наполнил его виски. Горло обожгло. Он сделал ещё один глоток. И ещё один. В затылке перестала пульсировать боль. Плечи сами собой опустились. Леви поставил стакан на столешницу и сложил руки на груди. Повернул тяжёлую голову к Эйш. Мягкие, будто нарисованные грифелем черты её лица смешались с мраком, выползающим из углов. Чёрные кудри вплетались в растянутые по стене тени. Свеча мерцала, всё больше разбавляя Эйш во тьме. Смуглое лицо, глубокие лунки ключиц, перетянутая корсажем грудь, — всё это было не полным, не законченным, золотым отсветом. Её будто и не было здесь. Казалось, ещё раз Леви моргнёт, и Эйш исчезнет. Точно дымка в голове в момент затяжки. — Ты пьёшь?       Эйш вытерла руки полотенцем и, привалившись к столу бедром, повернулась к Леви. — Нет. Это вредно для здоровья, — ответила она. — Но вас, разведчиков, такое не заботит, не так ли? — по пылким губам пробежалась улыбка.       Какая-то гадкая, гнилая ирония была во всех словах Эйш. Это даже забавно. — В точку, — Леви вяло вскинул брови. — Глупо, знаешь ли, мерять температуру, стоя в петле.       Леви прихватил бутылку и стакан и прошёл в пустую тёмную столовую. Свалился на ближайшую скамью и сгорбился над стаканом. Взгляд по привычке нашёл стол в углу, пыльный, с опрокинутыми лавками. Стол его бывшего отряда. Новый глоток жаром прокатился по горлу. — Так, может, стоит снять петлю? — Эйш выглянула из-за окошка кухни и уронила голову набок.       Леви поднял глаза и прищурился. Брови разделила мелкая морщинка. — Второй раз за день пытаешься саботировать мою верность разведке. Мне начинать беспокоиться?       Эйш отвернулась, спряталась за низким окошком и коротко рассмеялась. Отзвук густого смеха, как глоток чая, окатил грудь беглым теплом. — Эйш, — позвал Леви.       Снимая с себя фартук, она озадачено выглянула из-за двери. — Раз не пьешь, налей себе компот или что ты там любишь и садись, — он кивнул на лавку напротив себя. — Извините, Леви, уже поздно, а я... — Пожалуйста. Сядь.       Она задумалась. Быстро облизнула губу. Кивнула.       Один на один с такими мыслями Леви долго не протянет. Эйш подошла и поставила на стол дотлевающий огарок. Сама опустилась на скамью. Стеснённо сложила руки на коленях, стала перебирать пальцы. Леви не смотрел на неё, но чувствовал, как по коже бегает чуткий взгляд, пытается ухватиться за что-то, хоть за малейший намёк. — Так, значит, вы не расскажете, что произошло? — Она подпёрла сонную голову рукой.       Жгучий глоток застрял в глотке. Кадык нервно дёрнулся. Что его выдало? Может, кровь осталась на ботинке? Леви вцепился взглядом в чёрные глаза. — С чего ты взяла, что что-то произошло? — требовательно спросил он. — Желание допить бутылку посреди ночи само по себе не появляется.       Эйш рассеяно дёрнула плечом и перебросила волосы на спину. — Да, точно, — сдавленно выдохнул Леви, закрыл глаза. — Не бери в голову. Это дела разведки. — Ах, да, разумеется, — растягивая гласные, Эйш странно усмехнулась.       Леви взглянул на неё в замешательстве. Что это было? Обида? Серьёзно? Ему не послышалось? Нет, нет, Леви прекрасно понимал, как выглядит со стороны: он припёрся сюда с полупустой бутылкой, теперь делит ночь с кухаркой, с которой едва ли обмолвился парой слов, лишь потому что за шесть лет в этом штабе так и не обзавёлся друзьями. Да, так выглядит со стороны. Жалко и справедливо. И это почти правда. Если бы Леви действительно сейчас хотел выпить с друзьями, он бы отправился на кладбище. — Слушай, ты не поняла, — он попытался звучать мягко, рискуя потерять хоть что-то живое и до сих пор терпящее его этой ночью. — Я не по душам поболтать тебя позвал и не выговориться. Просто одному бухать такое себе. — М-м.       Что это ещё за «м-м»? — Давай без этого, ладно? — качнул головой Леви. — Мы даже не друзья. Ты просто... — Кухарка, да, знаю, — притворно улыбнулась Эйш. — Я не то имел... — Конечно, не то.       Он раскрыл рот. Нахмурился. А, ясно. Ей снова скучно. — Издеваешься? — уныло хмыкнул Леви. Даже разозлиться не вышло.       Эйш улыбнулась. Ей, похоже, нравилось, когда он понимал. Ему тоже. Немного. На секунду Леви тоже хотел улыбнуться. Тоже хотел, тоже улыбнуться, тоже-тоже-тоже-тоже... А не слишком ли много этого изувеченного союза «тоже»? Сам же сказал: они даже не друзья. Пусть так и остаётся. Надо тушить эту симпатию на искре, быстро и наверняка. А для этого хватит и капли честности. Леви вытащил из внутреннего кармана пистолет и положил на край стола. Эйш стёрла улыбку и выпрямилась, с оторопью глядя на оружие. — Вот.       Она перевела сметённый взгляд с пистолета на Леви. — Ты же спрашивала. Всё ещё хочешь услышать, что произошло? — он постучал пальцами по столешнице.       Угрюмо усмехнулся.       Конечно, не хочешь.       Леви долго и прямо пялился в глаза Эйш, пытаясь понять, что она думает на самом деле: удивлена, напугана или зла, но чем дольше смотрел, тем сильнее проваливался в жерла, всё глубже, глубже, глубже в чёрную поволоку. Оторвать взгляд, как бинт с засохшей раны, было физически больно. А затем неловко. Леви кашлянул и спрятал лицо за гранённым стеклом. Залпом допил стакан. Поморщился. Она взяла его за ладонь. Напала без предупреждения и робости. Тёплые, сухие от мыла пальцы сжались на запястье, оплели кисть, как шею в попытке удушить.       Так.       Нет.       Это явно уже перебор.       Леви убрал руку. — Что это ты делаешь? — Я вас не понимаю, — незатейливо ответила Эйш. — Взаимно. — Поэтому хочу узнать, что вы за человек. — По руке? — изогнул бровь Леви. — Многое о человеке можно узнать по руке. О его прошлом, о будущем, — объяснила она. — Не смотрите на меня так, это не магия. Простое чутьё. — А, ну да, точно. — Леви выразительно кивнул. — Вы смеётесь, — вздохнула Эйш. — Даже не думал.       Щелчок по затылку. Леви вдруг присмотрелся к ней по-другому. Словно до этого смотрел только на тени, а теперь обернулся и увидел плоть, живую, горячую, осязаемую. Он нахмурился. — Ты, значит, цыганка.       Леви выпрямил спину и неосознанно отстранился. Эйш заметила это и поникла, как если бы он её оскорбил. Посмотрела с пониманием. — Титанов не боитесь, а женщину испугались? — едко хмыкнула она, кривя губы.       Леви не ответил. Он с прищуром изучал её подвижные глаза и рот, которые с каждым мигом омрачались досадой. Он не испугался, — насторожился, да, но ничего ведь не сказал, к чему тогда эта злость? Эйш резко вскинула голову и расхохоталась. — О, я наверняка знаю, о чём вы думаете, — подняла она брови. — «Цыгане, эти грязные оборванцы, которые вечно пытаются кого-то облапошить. Им нельзя верить». Я права?       Всё сама решила, сама сделала выводы, сама обозлилась. Невероятно. И так знакомо. — Нет, не права.       Леви неспешно, ленивыми взмахами руки наполнил стакан спиртным. Он расслабился, потому что понял её. — Когда-то и обо мне так говорили, ну, знаешь, сторонились, глаза прятали. Теперь не говорят. — Леви поправил шейный платок. Бросил короткий взгляд на Эйш. — Не знаю уж, кто тебе это сказал, но ты не особо похожа на грязную оборванку, так что забудь об этой херне. Люди часто порют всякую чушь.       Она благодарно улыбнулась и спрятала глаза. Будто жертвуя на отсечение, Леви положил руку на стол и отвернулся. — Если хочешь, валяй.       Пальцы ласково пробежались по ладони, как бутон, раскрывая её. Они стали водить по глубоким линиям, по костяшкам, оглаживать мелкие розовые рубцы на фалангах. От горячих касаний воздух царапал горло, прерывисто, комьями стекал в грудь. Леви рискнул: поднял глаза. Эйш кропотливо склонилась над его рукой. Скосила голову. Волосы перекинула на плечо. Обнажила плавный изгиб шеи, трепет фибры под натянутой кожей, короткие завитки волос на холке. Это виделось так ясно и чётко, что всё остальное, периферийное, просто исчезло. Леви закрыл глаза. Он ничего больше и не хотел видеть. Только это. Кожи не существовало нигде, кроме беглых отпечатков её пальцев. Леви оробел. Хмельное осознание интимности момента растеклось по телу и связало его неуместным стеснением. — Ну, и что я ел сегодня на завтрак? — Леви резко разорвал тишину и свою неловкость.       Эйш взглянула на него недовольно и спаяла губы. — Я вам и так могу это сказать: ничего. Вы не ходите на завтрак. — Следишь за мной? — По долгу службы. — А, — кивнул он. — Не мешайте мне больше.       Она стала хмурее, склонилась ниже, его руку подняла выше, — так, что мерное дыхание омывало ладонь. Интересно, стал бы Леви сидеть здесь, если бы всё-таки пришлось испачкать руки? Стал бы он как ни в чём не бывало выпивать, подшучивать, разговаривать о пустяках? Ответ простой: стал бы. Собственное нутро, как разложившийся, прогнивший изнутри труп, резко вызвало омерзение. Да, всё было бы в точности так же. Он бы вернулся в штаб, отмыл руки водой и мылом и пришёл сюда. Эйш бы касалась руки, что всего несколько часов назад выбила зуб или нажала на курок, и даже не подозревала бы об этом. Ого, вот это он, оказывается, урод. — Хватит.       Леви перехватил её руку и перевернул, припечатав своей ладонью. — Как скажете.       Эйш легко вытянула спину. На её лице застыло выражение скорбной озабоченности. — И что ты там увидела? Не скажешь? — вскинул брови Леви. — Зачем? Вы и так всё о себе знаете. — М, как я и думал, — фыркнул Леви.       Эйш опустила глаза. — Вы будете счастливы. Недолго, но будете.       М-да. Обнадёживает. — Ладно. Спасибо за стакан.       Он поднялся из-за стола, прихватил с собой пустую бутылку и направился к выходу. — Не стоит себя винить в их смерти, — словно толчок прилетело в спину. — Смерть просто случается. В этом нет вашей вины.       Леви замер. Через силу выдохнул. Медленно повернул голову. — Их? — сделал вид, что не понял. — О ком ты? — Всех их, — повела плечом Эйш. — Всех, кого вы потеряли. — Тебе кто-то потрепался или ты сама обо мне спрашивала? — помрачнел Леви.       Эйш спокойно улыбнулась. — Вы не верите. — Отвечай на вопрос. — Вы уже знаете ответ, просто не хотите его понимать. — Хочу, — возразил Леви. — Но не понимаю.       Эйш кивнула и глухо рассмеялась, дыханием задув слабое пламя свечи. Тьма затопила их. Леви онемел, ослеп и всё ещё слышал эхо тягучего смеха, но шутки так и не понял.