6. Чаяния отчаянных.

Приятного аппетита. Хорошего дня. Уна, подай тарелку. Приятного аппетита. Что за каша? Овсяная. Да, вкусная. Приятного аппетита. Пожалуйста. Приятного аппетита. Кушайте на здоровье. Добавки? Да, да, конечно. Приятного аппетита. Приятного, приятного, приятно-о-о-го аппетита! — О, Сина! Эйш! Как у тебя ещё язык не отсох повторять одно и то же? — Уна с всплеском опустила стопку грязных тарелок в железный таз и смахнула со лба распушившуюся кудряшку. — Ай-ай, — прочавкала влажными губами Лала. Она прищурила подслеповатые светлые глаза и склонилась над ведром, спиралью срезая с картофелин кожицу. — Дылныпнастыр нисаво драб на зракхэла. Эйш вздрогнула и мазнула ладонью по губам, скрывая за ней смешок. — Что? — нахмурилась Уна. — Эйш, что она такое сказала? — Что у тебя прекрасные манеры. Сразу видно, что ты хорошо воспитана. Щёки налились стыдливой розовой, и Уна живо отвернулась. Как же они её достали. Прошло всего... три? четыре дня? Или, может, неделя? Неважно, — Уна уже физически не могла выносить однообразные восклицания и вежливые улыбки, которыми Эйш одаривала буквально каждого, кто появлялся в узком окошке выдачи, да ещё и её заставляла быть веселее и милее. Уна могла такое стерпеть и повиноваться там, в центре Стохеса, на званных приёмах отца, где гости были опрятны и нарядны, одеты в роскошные ткани и дорогие каменья. Там, среди башнь из профитролей и ваз с малиновым пуншем, улыбка сама напрашивалась, а здесь — только кучка прыщавых, неотёсанных подростков и их хмурых, серьёзных офицеров. Ну вот чему здесь улыбаться? Монотонная, дотошная работа клонила в сон. В носу щекотало от запаха жжёного дерева за чугунной дверкой. Раскалённый печью воздух свистом затекал в уши и мазал красноту по лицу. Под ногти забились размякшие овсяные хлопья. От горячей воды нежные пальцы скукожились. Это не её руки. Всё это не по-настоящему. Сонный мор крал осознание действительности. Тяжёлая голова, норовя свалиться на плечи, покачивалась. В глотке, сдавливая гортань, как тесто, разбухала горечь. Уна не хотела здесь быть. Это не для неё. Уна посмотрела на тарелочную пирамиду в тазу перед собой. К горлу, выталкивая горечь, подкатила тошнота. Неправильно-неправильно-неправильно. Это неправильно. Нельзя привыкать к таким рукам, к горелому запаху кухни, к тугому фартуку, к Эйш. Надо запретить себе это делать. Если говорить, говорить без умолку, говорить, надоедая всем вокруг и, в первую очередь, себе, приправлять тревожные мысли звуком собственного голоса и отчаяния, — она справится. Не смирится. Не растворится в этой грязи, не станет комком под чьим-то ногтем. — Лучше бы я навоз за лошадьми разгребала, — соврала Уна, щеткой счищая с тарелки недоеденную кашу; размякшие комья овсянки липли к ладоням, стекая по кистям. — Мерзость. — Конюшни здесь тоже есть, — подмигнула ей Эйш, нарезая соломкой морковь; звонкий стук ножа не давал окончательно провалиться в дрему. Уна зевнула и прикрыла рот рукой, ненароком размазав кашу по щеке. Она едва сдержалась, чтобы не захныкать в голос. Устала, очень: спина болела от жёсткой подстилки, служащей матрасом, а волосы сохли от дешёвого мыла. Уна чувствовала себя грязной и уставшей. Хотелось с головой нырнуть в пенную ванну, с удовольствием чихнуть от мыльного зуда в носу, так, чтобы пушистые пузыри разлетелись по комнате снежными хлопьями и тут же растаяли. Затем завернуться в мягкое, тёплое одеяло и провалиться в расщелину толстой перины. Хотелось домой. — Вынеси, — Эйш ногой подтолкнула к ней переполненной очистками ведро. Она сейчас что, приказала ей? — Да как ты смеешь... — вспыхнула Уна. Эйш скосила на неё скептичный взгляд. — О, пожалуйста, достопочтенная госпожа Мицкевич, не окажете ли вы милость вынести это ведро на улицу? — бесстрастно отчеканила она. — Так лучше? — Лучше, — довольно ухмыльнулась Уна. — Не задирай нос, мы не у тебя дома и ты — мне больше не госпожа. Если я говорю вынести — ты выносишь. Уна открыто возразить не осмелилась, потому скорчила ей в затылок гримасу и вытянутыми руками, будто взрывоопасный механизм, подняла ведро за ручку. Вышла на улицу. Вокруг были одни лужи, покрытые рябью от сильного ветра. Ничего похожего на мусорку поблизости не оказалось, она трижды обошла задний двор, — ни намёка, только скопище коробок. Никто не видит, а Эйш не узнает, рассудила Уна, и, не долго сомневаясь, она вытряхнула содержимое ведра прямо за коробки и довольно отряхнула руки. — Эй! Какого чёрта? Уна замерла на месте, вцепившись пальцами в подол старой юбки Эйш, волочащейся за ней по земле. Из-за коробок, отряхиваясь от морковной кожуры, поднялся разъярённый парень. Он тряхнул пшеничной чёлкой и зло прижёг Уну взглядом пепельных глаз. — Я похож на компост? Она испугалась и первая пустилась в атаку: — Чем ты там занимался? — Уна прищурилась, точно готовясь обвинить его в самых постыдных грехах. Жан, раскрасневшийся от гнева, стушевался, разглядев перед собой девчонку. Её кулаками уму не научишь. Он сунул руки в карманы брюк и спустил свой гнев на коробки: пнул одну из них ногой. Затем сгорбился и отошёл от них подальше, петляя сапогами меж отходов. — Прятался, — пожал он плечами, не поднимая глаз. — От кого? — скривилась Уна. — От капитана Леви, — Жан заглянул ей за плечо. — Зачем? — Дежурства прогуливаю. — Какой абсурд, — фыркнула Уна. — Ну, я хотя бы на людей помои не вываливаю. — А я не прячусь от каких-то там капитанов посреди мусора. — Да я тоже, — Жан почесал затылок. — Ну, обычно, — криво улыбнулся. Он поднял взгляд, мельком оглядел девчонку и прищурился. Она не была уродкой. То есть совсем. Даже наоборот. Голубой иней мерцал за белыми, словно выгоревшими, ресницами. Кудряшки обрамляли краснощёкое лицо. Всё портили мазок каши на скуле и надменный взгляд. — Чего пялишься? — прямо спросила она и нахмурилась. — Не пялюсь я, вот ещё, — отвёл взгляд Жан. Уна закатила глаза и, качнув ведром, развернулась, чтобы отправиться обратно на кухню. Жан нервно застучал носком по земле. Схватился за волосы на затылке и натянул их до хруста в шее. И всё же рискнул: — Слушай, — выкрикнул он резко осипшим голосом, а затем живо прокашлялся. — А мы с тобой нигде до этого не встречались? У тебя знакомый голос. — Мы с тобой? — Уна обернулась через плечо; тонкие брови дрогнули в насмешке. — Очень сомневаюсь.

***

Смерть пастора Ника провела конечную черту и крестом перечеркнула все сомнения, через которые Эрвин резво, широко перескочил: он решил встретиться с Шиганом. Разведать его план, мотивы, действия, возможно, объединить усилия. Но было ещё одно: Эрвин не мог... не мог не узнать, ну, хотя бы попробовать узнать его, то есть нового его, — Шигана. (Если это вообще он). Эта одержимость была мучительна, как мигрень, она сводила его с ума весь последний месяц. Эрвин всё чаще по ночам перебирал в мыслях не стратегические планы, а детские забытые воспоминания, такие живые и яркие, что он начинал подозревать себя в помешательстве. Быть может, ему только померещилось то родимое пятно, быть может, тень от ветки случайно так упала на лицо абсолютного незнакомца, и в груди что-то сжалось. Он собирался это узнать, а пока — Эрвин сомневался. Он сомневался ещё в штабе, сомневался всю дорогу до Митры, сомневался на совещании и сомневался до сих пор, сидя на скамье в столичном сквере. Сумрак укрыл безлюдную аллею тёмным покрывалом. Чёрные, будто обожжённые, ветви деревьев переплелись со своими тенями, вьющейся изгородью окружая тропинки городского парка. Фонари горели через один. Зажигальщика видно не было. Никого не было. Эрвин с полчаса просидел на той самой скамейке, на которой ему повстречался Шиган, четырежды обошёл все тропинки, насчитав шесть пробоин в плиточной кладке, и так никого и не встретил. Ветер закидывал холод за шиворот пальто. Эрвин зяб: поднимал плечи, кутался, прятал в карман ладонь. Нет. Хватит. Его обманули. Посмеялись над отчаявшимся человеком, ха-ха. Эрвин дёрнул головой, поднялся и живой походкой отправился к выходу из сквера. Замереть с глухим бухом надежды в груди его заставил хруст иссохших листьев под чьими-то сапогами. Среди чёрных, уродливых силуэтов один зашевелился. Такой же мрачный, тонкий и качающийся на ветру. — Кхм-кхм. Надрывистый кашель разрезал тишину. — Ты всё-таки пришёл, — раздалось сипло и чуть радостно из тени. К свету хромой поступью вышел Шиган. Он был ещё более щуплым и долговязым, чем показался в прошлый раз и уж тем более, чем был в детстве. Шиган шаркал ступнями по сухим листьям, шкодливо пиная их носками. Он смахнул со лба сальные пряди — пятно никуда не делось, Эрвин не сошёл с ума — и сунул руки в карманы. Эрвин выдохнул злость и набрал в лёгкие холодный покой, но брови так и не расслабил. — Да, пришёл, — кивнул Эрвин, не имея представления, куда его заведёт эта авантюра. — Это славно. Тонкие, искусанные губы расплылись в улыбке. Шиган распрямился, одёрнул ворот чёрного пальто и кивнул в сторону центральной улицы. — Выпьем? — Только если недолго. Мне нужно быть в штабе до утра.

***

Невозможно каждый день и каждую минуту носить на себе траур: молчать, понимающе переглядываться, затем прятать глаза и — ни в коем случае! — не улыбаться. За месяц после вылазки штаб вернулся в прежнюю форму, разрумянился и вновь наполнился шумом весёлых юных голосов. Столовая полнилась звоном вилок и белых, сколотых чашек. Хлебные крошки летели в разные стороны и тонули в лужах приторного чая, разлитых по деревянным столам. Над ухом разразился басистый смех новобранца, такой громкий, что весь стол пошёл ходуном. Жан цокнул на него и уставился в точку перед собой. Комок за комком с краёв тарелки в липкую холодную кучку собралось пюре. Жан снова размазал его вилкой по тарелке. Снова собрал. И снова размазал. Кусок в горло не лез. Он ждал конца ужина, чтобы спокойно отправиться в свою казарму и ни с кем не разговаривать, просто рухнуть на жёсткий матрас и провалиться в глубокий, разливающийся по телу негой сон. От мыслей о подушке под головой веки потяжелели. Жан сонно потёр глаза и пошёл относить тарелку на стол с грязной посудой. — А я говорю: нельзя! — визгом донеслось с кухни. Слух ненароком заострился. Жан остановился с тарелкой в руке и напрягся. — Это на завтра. Не трогай! — Ну-у пожа-а-луйста, — протянул Эрен. Настроение мигом поднялось. От знакомого голоса на губах растянулась гадкая усмешка. Эрена, кажись, отчитывают, — ну что за удача! Жан беззвучно опустил тарелку на стол и на цыпочках подкрался к двери в кухню. Девчонка, что он видел с утра, с красным сердолюбием на лице прятала за спиной поднос с надутыми, вымазанными яйцом пышками, а Эрен пытался изловчиться и ухватить хоть одну. Ха. Придурок. — Да ладно тебе, — он нахмурил густые брови. — Всего одну! Никто не увидит! — Я увижу, — хмыкнул Жан, выплывая из-за дверной рамы и самодовольно складывая руки на груди. На него уставились две пары растерянных и злых глаз. Эрен только пуще помрачнел и сжал кулаки. А девчонка, воспользовавшись потерей внимания к пышкам, накрыла их скатертью и спрятала на нижней полке стола. — Всё, — отрезала она, по-хозяйски отмахиваясь ладонью. — Идите прочь. Оба. — Жадина, — буркнул Эрен и вышел с кухни, у дверей прибив Жана колким взглядом. — Простолюдин, — тихо фыркнула в ответ она. Жан, в миг повеселевший, едва не хохотнул. Как нелепо было слышать это от девчонки-кухарки. Так ведь только всякие богачи обзываются. Он сам слышал пару раз. Взять хоть ту гордячку из церкви. Да и визжала она так же сердито и громко. Наверное, всех богатеньких детишек учат в одной школе, где по утрам они объедаются фруктами и пирожными, а по вечерам избивают прислугу бичом по рукам и изливают на них всевозможные ругательства. Но... что такая, как она, может делать здесь, в штабе? Девчонка шумно вздохнула, что-то проворчала и села на низенькую табуретку. Железная щётка с противным скрежетом завозилась по дну кастрюли. Жан пригляделся к её рукам и прищурился. Белые, тонкие пальцы без натруженных мозолей и рубцов прикасались ко всему вокруг брезгливо и с опаской. Жан вспомнил, как мама гладила его по щеке на прощание, её сухие и тёплые руки, привыкшие к труду. Нет, эта девчонка больше похожа на актриску, старательно исполняющую роль: спина прямая, подбородок приподнят, а на лице измученная, театральная гримаса. Белая визгливая ворона. Теперь он был уверен: ей здесь не место, так же как ему было бы не место среди высоких белых взводов Митры. — Чего тебе? — она резко дёрнула головой, светлый завиток упал на лицо и перечеркнул его надвое. — Ничего, — пожал плечами Жан. — Тоже решил украсть булку? — Неа. Я спросить хотел. Девчонка нетерпеливо вскинула тонкие брови. — Как твоё имя? Мы тут все друг друга знаем. А ты здесь недавно и вот... — Уна, — перебила она. — А, — он неловко сглотнул. — А я Жан. — Ясно, — с непониманием скривилась Уна. — Здорово. Что-то ещё? Жан вдруг понял, что не знает, что спросить дальше. Его мучила собственная догадка, но показаться фантазёром и горе-конспирологом не хотелось. Может, спросить, «а ты случайно не из богатой семьи?» или... — Что ты вообще здесь делаешь? Жан тут же смутился, быстро смекнув, как глупо сейчас прозвучал. Глаза забегали по полу, измазанному в липких пятнах. Руки опустились в карманы, а нервные губы поджались. — Страдаю, — невесело ответила девчонка и отвернулась. — А раньше не страдала? Где ты работала до этого? Уна на секунду перестала возить щёткой по железу и напряглась. — Нигде, — затем продолжила с большим усердием, стараясь мерзким звуком заглушить свои глупые мысли. — А как здесь оказалась? Что-то произошло? — Свадьба, — с отвращением выплюнула Уна. За скрежетом и стуком железа едва различался её тонкий голос. — Твоя? — нахмурился Жан. — Надеюсь, что нет. Он не понял, но решил дальше раскручивать клубок. — Значит, ты не хочешь замуж? — Конечно, нет! — выпалила она. — Свадьба, какая чушь. Нет, нет, я ни за что... — продолжила она бубнить себе под нос. — Я не понимаю. Тогда зачем тебе выходить замуж, если ты сама этого не хочешь? Уна замерла. Замер и звук. — Отец хочет, — горько ответила она. Сердце забарабанило по грудной клетке, а к лицу прилил жар энтузиазма. Жан оказался прав. Да, точно. Это она, богатая девчонка из церкви. Ну не бывает таких совпадений! — Ты всё-таки сбежала? — А? — воскликнула Уна и испугано уставилась на него. — Ничего я не сбегала. С чего ты взял? Чего ты вообще ко мне прицепился? Иди отсюда. Её щёки запылали алым, а глаза налились тревогой. — Ты сбежала, — подтвердил свою догадку Жан и самодовольно, то ли от разрешения загадки, то ли от гордости улыбнулся. — Послушала меня. Жан ликовал. Радовался, будто он, — он один! — нашёл сундук, неприметный снаружи, с щепками, грозящими занозами, на крышке, а внутри оказался клад. И об этом кладе теперь знает только он. Не всегда во всём первый Эрен, не умник Армин, не удачливый Конни, а он — Жан. — Я тебя первый раз вижу, — цокнула Уна и немного успокоилась, подумав, что её просто пытаются надуть. — Да, — согласился Жан. — Но ты ведь ходила в церковь... ну, где-то месяц тому назад? — Да, но... — нахмурилась Уна. Пару секунд уши разрывало от звона тишины. — Ах ты! Это ты, да? Жак? Ты... Да ты... ты... — Жан, вообще-то, — поправил он чуть смущенно и качнул головой. — Да плевать! Она чуть ли не задыхалась, как насос, шумно и сердито шмыгая носом. Плечи и грудину начало потряхивать. Изнутри съедал страх, а снаружи злость. Уна вдруг поняла, что этот парень с дурацкой чёлкой на глазах, с незаправленной рубашкой и недобрыми искрами в глазах знает про неё всё. Всё, что она так тщательно скрывала целый месяц. А если он пойдёт к её отцу? Если сдаст её? Значит, она зазря терпела весь этот кошмар? — Что ты хочешь за молчание? — тяжёлая, густая слюна камнем скатилась по горлу. Жан удивлённо вскинул брови. Что он... Что он хочет? Жан скрутил трубочкой губы, стараясь скрыть ухмылку. Он стал расхаживать вокруг Уны, как волк, выбирающий куда сначала вонзиться клыками: в ногу, в руку или в шею. Подошёл ближе, почти вплотную и посмотрел сверху вниз в глаза, покрывшиеся изморозью страха. Чуть нагнулся и прошептал: — Ничего. Уна глупо, медленно моргнула. — Как это? — Очень просто, — пожал плечами Жан и отошёл от Уны, больше не желая её пугать. Это было так, пустяк: маленькая месть за её высокомерие. — Мне от тебя ничего не нужно. — И ты никому не расскажешь? Жан покачал головой. Уна растерялась, как терялась каждый раз, когда не находила подвоха. — Тогда... — она набрала в лёгкие горячий воздух и отвернулась, вдруг зардевшись. — Спасибо... наверное. Жан усмехнулся: ему очень нравилось смущать девочек. Он кивнул, сжав меж стиснутых губ довольную улыбку, и спиной, провожая взглядом кудрявый затылок Уны, вышел из кухни. Развернулся на пятках и замер. Улыбка слетела с лица, как сухой лист, сдёрнутый осенним ветром: Микаса отчаянно пихала в сторону Эрена свою порцию пюре, а тот лишь насуплено сложил на груди руки и бурчал себе под нос какие-то ругательства. Ну что за рожа, а! А Микаса... Микаса совсем о себе не думала. Дурочка. Она наконец сдалась и, с пониманием кивнув, поднялась и пошла прочь. Печальными, щенячьими глазами Жан проследил за ней до самого выхода, пока чёрная макушка не скрылась за дверьми. Он кинул взгляд через плечо на Уну. Прикрыв глаза, она с блаженством отломала кусок спасённой от Эрена пышки и положила себе в рот. Уна, в отличие от Микасы, думала только о себе. А Жан теперь думал о них обеих.