XXXI. Б̉͊̋̀͆̚͝а̉͑̅̓̊̈́͝ю̓̎̃̃͡-́͂͂͆̃̋̈̚͞б́̒̀̍̔̒̾͊͝а́̌̾͐̒̅̍͠й̛͌̾̊̐̅̿̂̋

      Иногда её совсем накрывало.       Вина за собственное деяние затапливала настолько, что слёзы начинали жечь глаза и кожу, куда попадали, были тяжелыми и всегда словно заставляли согнуться… Но не давали облегчения. Ни алкоголь, ни никотин не давали нужного, Ведема, напротив, подозревала, что этим лишь приближает неминуемое.       В такие моменты можно было сорваться прямо с кровати, где та сворачивалась в такие моменты, и унестись на охватившем плечи отчаянии в объятия к Иному. Что-то нужно заплатить, и из горла всегда вырывали нечто чёрное и едкое, давая сделать наконец такой необходимый глубокий вдох. Она всегда оказывалась в поле. Неизменном, с уже отпечатавшимися на сетчатке жухлыми палочками подобия степных трав со скудными соцветиями.       И выла. Дико, долго и протяжно, как воют звери, потерявшие родное. С капелькой хрипотцы, по горлу текущей кровавой каплей, по щекам скользящей остатками слёз, настолько самозабвенно, что не спугнуло бы даже наставленное на сердце дуло, в нём итак когти Иного-ни о какой защите никогда и речи не шло. Только через вой выходили все эмоции. Просыпаясь в собственной постели, она вскоре приходила в норму, и могла спокойно жить дальше.       Удивительно, но Иное отпускало её без вреда каждый раз.