honey, don’t feed me, i will come back

      обугленные пальцы, обтянутые бронзой отражающихся на них от воды строк молитвы, прикасаются к загрязнённой сотнями и тысячами иконе. прикасаются к тому, к чему нельзя тянуться грязными руками, к тому, что по негласному правилу неприкосновенно и не познало грехи на себе. прикасаются к карикатуре святых, в надежде получить то, чего желают. то, чего со слезами вымаливали и то, на что не получили ответа, ведь проще верить в то, что ответ есть, чем понимать, что нет его и не будет. действительная слепота носителя обугленных пальцев не даёт ему увидеть обветренную кожу на сглаженном стыке меж кистью и верхней частью руки, не даёт ему увидеть ржавчину вместо бронзы на пальцах; а метафорная не даёт увидеть, что молиться, закрывая лицо ладонями, не лучшая затея, ведь падать нужно всегда смотря, куда ты целишься — никогда не узнаешь, когда прямо коленями упадёшь на горох вместо гладкого хладного пола.       знаете, на моей памяти был один лишь ангел. но у него не было карикатур ему же посвящённых в рамках. у него не было почти кипенно белых крыльев за спиной или библейской шали на паху. в его обугленных грубых пальцах находилась немного охровая, багровым омытая по краям икона, хотя равноапостольных, всех святых и любых библейских ангелов он презирал, заверяя, что сам он одним из них не является — хотя сейчас я осознаю, что это было наглой ложью. коричневая бабочка была совсем-совсем неумело завязана, а рядом с ним находилась ёмкость со святою водой, которой его обрызгивали; глаза его были прикрыты в вечном спокойствии.       знаете, на моей памяти был один лишь ангел. знаете, сейчас он лежит в гробу.