Часть 2

      Читая каждое воскресенье библию приютским воспитанникам, старая директриса, миссис Уайт, без конца произносила с довольно поучительным тоном одну и ту же строку, которую повторяла и в другие дни: «Терпение — главная человеческая добродетель». Судя по всему, ее наибольшим желанием было вложить на подкорку сознания каждого ребенка единственную истину — терпи все, что можешь вытерпеть от этой жизни, а если терпеть уже нет сил, то все равно терпи.       За это, маленькая Теония ненавидела и готова была убить человека, что написал эти строчки. Просто потому что не могла убить миссис Уайт, которая повторяла их изо дня в день. Ведь старая женщина с россыпью морщин по всему лицу и проседью в явно крашенных волосах была ослеплена этой безоговорочной верой, которая не позволяла ей увидеть, что есть грань, за которой терпение переставало быть добродетелью. Теония переступила эту черту, когда ей было пять лет.       Жизнь многих детей в приюте не назовешь прекрасной. С ранних лет приходится сталкиваться с вещами, что многим и не снились: насилие, беспочвенная жестокость взрослых, ненависть и агрессия других детей, просто потому, что никто из них не знал иного отношения. Директриса и двое воспитателей едва справлялись с тем, чтобы поддерживать в заведении чистоту и порядок. Дети были накормлены, пусть бедно, но опрятно одеты и обуты, кое-как справлялись об их здоровье, даже раз в год вывозили сирот на природу. Но все же, на то, чтобы дать бедным приютским детям хоть каплю любви не хватало сил ни у миссис Уайт, ни желания двух ее помощниц. Что уж говорить о том, чтобы обратить внимание на то, откуда у детей появляются те или иные ушибы и раны. Ведь это же дети, а они редко замечают, что некоторые их игры приносят травмы. По крайней мере, от чего-то в этом были уверенны абсолютно все взрослые приюта. Большим благословением было лишь то, что они соглашались обрабатывать раны и царапинки, хоть и не всегда. Например, когда вели уроки этикета или богословия, за нарушения порядка на уроке или ошибку, строго наказывали ударами смоченных в воде хворостин. Били всегда по икрам, где была наиболее нежная и чувствительная детская кожа, да и за длинными юбками и брюками сиротской униформы нельзя было разглядеть увечий. Бадья с лозинами стояла в каждом учебном помещении, ветки стабильно менялись руками наказуемых, как бы говоря, что за каждую ошибку ты понесешь наказание от самого же себя. Так кроме телесных шрамов, детям наносились психические и сердечные раны, которые не излечить ваткой, вымоченной в спирте.       Теона же была изранена куда больше других. Так, лежа на полу и обхватив голову руками в бессмысленной попытке защититься от ударов рук и ног, маленькая, худенькая и совсем нескладная девочка, с остервенением проворачивала в своей голове одну и ту же фразу о терпении, которой ее научили еще совсем малышкой. Но чем больше она об этом думала, и чем больше крови заполняло ее рот и стекло в горло, тем более отчетливо в голове ребенка оформлялась новая мысль, еще не полностью сформировавшаяся, но уже упорно пытавшаяся пропитать собой все сознание ребенка. И в миг, когда Теония уже теряла сознание от боли и невозможности дышать, по ее телу будто прошел электрический разряд, что заставил широко раскрыть до этого зажмуренные глаза и увидеть, как в один миг кучка мучителей, что состояла из мальчишек, явно старше девочки, разлетается по разные стороны чердака. Один из них упал на кучу сваленных коробок, из которых послышался звон битого стекла, другой, не встретив препятствий на пути, влетел в стену и, хорошо приложившись головой, потерял сознание, а кому-то повезло гораздо меньше. Самый старший из мальчишек, Джон, свалился на ящик инструментов, который судя по всему здесь хранил старый плотник, который время от времени захаживал к ним в приют, чтобы подлатать прохудившуюся крышу или заколотить старые половицы. Так что, сейчас, мальчик истошно вопил и держался за пробитой насквозь отвёрткой ногу, из которой фонтаном хлестала кровь       Медленно приподнявшись на локтях, Теония пыталась осознать, что же произошло. В глазах все еще мельтешили черные мушки от боли и шума в голове, так что приходилось сильно щуриться, чтобы хоть что-то разглядеть. Но стоило глазу уловить красный цвет, как внутри девочки стало расти до селя не ведомое ей чувство. Это чувство заставило подняться и на еле сгибаемых ногах доковылять до Джона, который продолжал так же истошно кричать. Его визг был подобен крику Баньши, что навлекает смерть на каждого кто его услышит, однако какой-то животный интерес или инстинкт заставлял ребенка двигаться дальше, не смотря на нестерпимую боль, которая отдавалась в ушах. Лужа его крови росла с каждой секундой все больше, растекаясь вокруг ящика с инструментами так, что, когда она в плотную подошла к нему, оказалась стоящей в этой субстанции. Подол ее изорванного и грязного платья оказался теперь испачкан не только грязью, но и кровью, когда Тео присела, чтобы поближе рассмотреть рану, из которой торчала отвертка. Рассматривая это, на первый взгляд ужасное и несколько мерзкое зрелище, девочка пяти лет наконец сформировала ту мысль, что смогла вытеснить ту непреложную истину, что была выжжена на подкорке ее мозга: «Терпению пришел конец. А раз и его не осталось, то остается только привнести наказание в этот мир, для тех, кто так старательно его заслужил».       И прежде чем, Теония услышала, как открывается дверь чердака и поскрипывают старые половицы от чьих-то тяжелых шагов, она ухватилась за ручку инструмента и провернула ее с такой силой, на какую были способны ее дрожащие руки. И новый вопль боли ворвался в помещение, которое освещалось одним единственным окном на потолке чердака, открывая вид на небо, что молчаливо наблюдало за жизнью людей.       Спустя мгновение, чужие руки подхватили ее за плечи и оттолкнули от вопящего мальчишки. Упав на пол, ее тело прострелил новый приступ боли, но Теона лишь опрокинула голову и опираясь на локтях наблюдала за бесконечным бегом облаков на голубом небе за мутным чердачным окошком. И уже не важны были ни крики воспитательниц, ни плач отвратительных мальчишек. Важно было лишь то, что она переступила границу благодетели и впустила в душу ярость, а вместе с ней и магию внутрь себя, даже если пока и не осознала это.