Часть 3

      На пожелтевших от времени обоях едва угадывался растительный орнамент, и сколько бы Теона не разглядывала его, никак не могла четко определить, что же за цветы пестрели на них в прошлом. Взгляд медленно перемещался от обоев к настенным часам, что висели почти под самым потолком за креслом, стоящим у директорского стола, заваленного кучами бумажек и старыми газетами. Лишь на самом краю, на относительно чистом клочке поверхности, стоял домашний телефон, будто отгородившийся от всего мира, довольный своим одиночеством. Очень редко его трель разрезала звенящую тишину директорского кабинета, и даже если такое случалось, то чаще всего это были звонки рекламных издательств или торгашей.       Кроме стола в комнате, вдоль боковых стен протянулись деревянные с застеклёнными дверцами стеллажи, полностью заставленные книгами с лёгким налетом пыли на каждой из полок — похоже, хозяйка не часто уделяла время чтению. Посередине комнаты стояло два потрепанных кожаных дивана, в некоторых местах которых проглядывались потёртости и торчащие пружины. Между ними расположился небольшой резной столик, на котором в пиале одиноко лежало несколько яблок — угощение для редких посетителей государственного учреждения.       На часах было без пяти минут полдень — самое время, чтобы отправиться на обед, где в очередной раз получишь тарелку супа, сваренного лишь из капусты, да стакан давно перебродившего кефира. Но похоже, что и этого сегодня не увидит Теония, то же касалось и ужина. Ведь длинная и гневная речь директрисы за последние полчаса сводилась к тому, что девочка будет тяжело наказана: лишена воды и еды на целый день, а также будет отделена ото всех детей, переехав на тот самый чердак, где ранее произошли весьма странные вещи. Кроме того, миссис Уайт неустанно продолжала говорить о том, что насилие — греховное проявление, которое очень строго карается:       — Как, как ты могла так поступить с бедными мальчиками? У Марка сотрясения мозга, Билл ушиб руку, а Джон, вообще навсегда останется калекой. Что там произошло? Объяснись не медленно!       Но стоило Теонии открыть рот, чтобы хоть что-то произнести в свое оправдание, как женщина снова начинала кричать, словно позабыв, что минутою ранее ждала объяснений от ребенка. Директриса с таким остервенением продолжала распекать девчонку, что время от времени брызгала слюной, будто бы и сама впала в ярость, не проявляя ни капли терпения, столь любимой ею добродетели. Лицо ее было перекошено от гнева, и, что греха таить, страха, и от этого становилось еще более безобразным, чем было в повседневной жизни.       — Это уму непостижимо! Как так вышло, что ты смогла покалечить троих мальчишек?! Что ты вообще забыла на том чердаке? Снова рисовала те странные знаки на полу?! Сколько мне еще раз повторить, чтобы ты перестала заниматься этим?!       — Помочь… Я хотела помочь Джону, поэтому попыталась вытащить отвертку из ноги. Не более того. И я ничего им не делала, мальчишки сами стали драться между собой из-за чего и пострадали. Моей… Моей вины в этом нет. — Оторвав взгляд от стрелок часов, что мерно продолжали свой ход, Теония направила его на женщину.       В ее глазах, на все еще детском личике, лучилась уже совершенно взрослая и стойкая уверенность в том, что она говорила. Девочка действительно верила в то, что произносила. Что подтверждала и ее стойка с прямой спиной и вытянутыми вдоль туловища едва дрожащими руками. В эту секунду женщина увидела перед собой не маленькую пятилетнюю девочку с растрепанными темными волосами, худым и слабым телом, покрытым царапинами и синяками, в старом порванном и испачканном платье, а будто в живую силуэт мальчика, с такими же черными волосами и яркими голубыми глазами. Мальчика, что много лет назад вселял ужас и страх на жителей приюта на протяжении многих лет.       Будто опомнившись от секундного помешательства, миссис Уайт встав из-за своего стола, подлетела к девчонке и, больно сжав ее плечо, поволокла к выходу из кабинета.       — Наглость, ну что за наглость! Ты еще и отнекиваешься?! Посмотрим, как ты заговоришь, когда мы опросим мальчиков. Уж они то точно молчать не будут. Сейчас же к ним и пойдем. Шевелись давай, грязная девчонка!       — Хорошо миссис Уайт, как скажете.       До дверей медпункта нужно было пересечь все левое крыло здания, где размещались комнаты воспитателей и директора, пройти просторный, но угрюмый холл и, наконец, попав в заднюю часть постройки оказаться на месте. Помещение больничного крыла было совсем небольшим, едва ли соизмеримо по размерам со столовой или холлом, но все же было куда больше сиротских спален. Убранство комнаты было столь же скудно, как и сам приют: вдоль стен разместили старые металлические кровати, по четыре с каждой стороны; у каждой стояли тумбочки с настольными лампами на них. В общем-то это и было всем убранством помещения, которое лишь подчеркивало аскетичность и бедность этих обшарпанных и серых стен.       По обыкновению, здесь всегда было необычайно тихо, немногие из воспитанников желали задерживаться тут слишком долго. Но сегодня дребезжание кварцевой лампы прерывали тихие стоны детей. От одной к другой койки бегали обеспокоенные воспитательницы, которые пытались успокоить стройный плач мальчишек, уверяя их, что доктор уже в пути. По крайней мере пытались, оказывая при этом первую помощь.       Стоя в дверях и наблюдая столь хаотичную картину, девочка все больше думала о том, как гармонично все смотрится: крики взрослых и детей, что сливались в какофонию звуков, превращались для нее в какую-то чудную мелодию, которая играла где-то на периферии сознания.       — И ты, хочешь сказать, что ребята сами подрались и покалечили друг друга, а ты просто мимо проходила?! Давай, повтори-ка это еще раз! — Вновь сорвавшись на крик и выбиваясь из композиции, прокричала директриса, крепко сжимая хрупкое детское плечо.       — Я как раз поднималась в комнату, когда на лестнице услышала крики с чердака, поэтому и поднялась туда. Когда зашла туда, мальчишки уже валялись в разных углах, а Джон валялся на полу в крови с пробитой ногой. Когда вы зашли, я пыталась помочь ему, вытащив отвертку. Именно все так и было.       И в больничной палате стало на удивление тихо, дети перестали плакать, а лишь со стеклянным взглядом смотрели на Теонию, в то время как воспитатели молча переглядывались. А потом мальчишки заговорили, медленно и монотонно, словно роботы:       — Да, все так и было. Мы повздорили и слишком сильно увлеклись дракой, не заметив инструментов, Теония пришла уже после… — Стали как один повторять дети и смотреть только на девочку, ловя каждый ее взгляд. Они будто и сами поверили в то, что минутой ранее говорила Тея.       Воспитательницы и директриса лишь молча недоумевали, ведь какие-то пятнадцать минут назад, мальчики говорили совершенно иное, четко утверждая, что девчонка напала на них и покалечила. Лицо директрисы с каждой минутой становилось все краснее и краснее, ее злость достигла предела, еще чуть-чуть и из ушей повалил бы пар.       — Что за представление вы се здесь устроили?! Решили разыграть комедию? Тогда почему и ты сама вся в ушибах и ссадинах? Неужели тоже случайно поранилась, когда помогла им? А? За дуру меня держите, неблагодарные твари? Отвечай! — Сорвавшись на крик, женщина рванула на себя ребенка, заставив смотреть ей прямо в глаза.       — Нет, я утром упала с качели во дворе. Слишком сильно раскачалась.       — С качели она упала, значит? Ага, как же. За дуру меня держишь, отребье?! Я тебе покажу, с качели упала! — И не дожидаясь больше никаких объяснений, вцепившись в руку девчонки, миссис Уайт вновь потащила ее через весь первый этаж в сторону лестницы, ведущей в крыло детских спален, а там и к чердачной лестнице, за которой располагалась захламленный и грязный чердак.       Не жалея сил, пожилая женщина тащила Теону в ту самую комнату. Она так крепко держала ее, как будто ожидала, что девочка попытается сбежать. Но ребенок и не помышлял об этом. Куда более ее волновало то, что боль в голове и саднящей от ушиба ноге усиливалась с каждой минутой все сильнее. А цепкая хватка женщины еще более акцентировала внимание Теоны на ощущениях боли во всем теле. Время от времени, тело простреливали спазмы, напоминая о том, что не помешало бы обработать раны.       — «Хочется спать… Сон должен помочь избавится от всего. А еще, качели во дворе и вправду опасные, они могут поранить кого угодно».       Именно в таком ключе текли мысли маленькой мисс Реддл все то время, что ее волокли на чердак. На секунду, директриса от чего-то замерла, не сводя взгляда от старой двери, а затем, будто опомнившись с силой толкнула ее.       Со скрипом отворившаяся дверь, дала возможность увидеть, что за то время, что ее распекали в директорском кабинете, сюда успели притащить старую железную кровать с тонким матрасом, на которой она обычно спала в общей спальне. Теперь та стояла ровно посередине помещения, освещаемая светом единственного окна с потолка. Маленькую тумбочку, которая также принадлежала Теонии, поставили справа от койки, а слева от нее стоял одинокий стул, на котором сейчас стояло ведро полное ивовых лоз. Кроме того, исчезли коробки и куча другого старого хлама, который обычно за ненадобностью складировали здесь. Оставили лишь высокий деревянный шкаф, что находился в самом темном углу чердака.       Не дожидаясь, пока девочка сможет более детально осмотреть изменившуюся комнату, директриса толкнула ее в спину, от чего та упала вперед, приземлившись на руки и больно ударившись коленями. За спиной послышался щелчок двери. И стоило Тео обернуться, как там никого не было. Миссис Уайт уже стояла возле кровати, извлекая из ведра набухшие хворостины. Она оглядывала с особым вниманием каждую, будто бы ища самую толстую, самую лучшую из них. Один миг, и перед лицом Теонии уже стоят сверкающие блеском лакированные туфли директрисы. Еще один, и чужая рука рывком поднимает ее с пола и поворачивает к себе спиной. А за тем, в тишине послеобеденного часа раздался скрипучий, как никогда прежде, голос: — Подними платье. Мелко дрожащими пальцами, девочка медленно ухватилась за ткань юбки и стала приподнимать ее подол, с каждой секундой сильнее зажимая на нем свои кулачки. Ей было страшно, нервный озноб заставлял трястись все тело. Ведь как обычно бывает, миг перед болью всегда ужасает. И воздух разрезал свистящий звук… На утро весь приют ошеломила новость о том, что старую директрису доставили в больницу с травмами, хоть и не слишком сильными, но ощутимыми для пожилого человека. Некоторые из воспитанников говорили, что она упала с лестницы, запнувшись о дряхлые ступеньки, делая вечерний обход. А некоторые с уверенностью утверждали, что видели, как женщина в ночи каталась на качелях на заднем дворе и все время с них падала, и снова начинала качаться будто одержимая. Пока обессиленно не рухнула подними же, где ее и нашли утром. Но воспитательницы лишь молчали и разгоняли маленьких сплетников по комнатам. Едва ли Теонии было до этого дело. О произошедшем она узнает лишь спустя два дня, когда наконец очнётся от крепкого сна.