Я хочу нежно тебя обнять

      Люциус стоял напротив двери в палату номер пятьсот двадцать семь, вглядываясь в трёхзначный номер. Он изо всех сил старался распознать загадку этих цифр. Почему именно такой порядок? Чем руководствовались работники, выбирая для неё эту палату? Может, это число скрытое послание для него?       В голове прокручивались воспоминания их совместной сложной, но чертовски приятной, семейной жизни. Некогда чужая женщина, избранная в вечные спутницы отцом семейства, стала для него одним из самых дорогих людей на этой планете.       Ещё в стенах Азкабана, после исчезновения метки с безымянного пальца, Люциус пожалел о причинённой боли, о редких, но все же изменах, о том, что пришлось пережить этой женщине будучи его супругой.       Конечно, она ему верила. Безоговорочно и слепо следовала за каждой его новой идеей. Но в отличии от мужа, была в этой женщине сила, не поддающаяся изучению, и имя этой силе — материнство.       Нарцисса всегда ставила интересы собственного сына превыше своих. Стала последователем Тёмного Лорда не в угоду личным предпочтениям, а дабы защитить самое ценное. И матерью она оставалась всегда и везде: было то поле боя, дом или светская встреча.       Мужчина не мог понять, что и почему вдруг случилось в их жизни. Отчего ему суждено было сгнить в стенах Азкабана, а его жена забыла частичку собственного сердца — родного сына и супруга? Где была та самая роковая ошибка? Не соверши он её, были бы они живы сейчас? Может, это плата за прошлые грехи? Может, сами небеса избрали эту кару для них?       Но почему бремя этой платы легло на плечи его близких, а не самого Люциуса…       Смахнув с плеча воображаемую пылинку, Малфой внимательно осмотрел пустой холодный коридор и коснулся дверной ручки.       Сложно сделать этот первый шаг, взглянуть в глаза старой жизни и не увидеть там былого тепла и спокойствия. До безрассудства больно в груди, до смерти невыносимо стучит сердце, разбиваясь о ребра.       Войдя в белую одиночную палату, мужчина повернулся, убедившись, что бывшая жена спит, раскинув свои длинные чуть подкрученные пряди на взбитой подушке. Её лицо ни капли не изменилось с их последней встречи. За столько лет совместной жизни аристократ выучил каждую морщинку на лице своей супруги, каждый раз молча отмечая появление новой, хоть Нарцисса и старалась скрыть отпечаток неизбежно проходящих лет.       Расположившись в кресле около окна, Люциус положил свою волшебную палочку на тумбочку и взглянул вдаль. Со двора раздавались радостные возгласы других пациентов. Внимательно оглядев тщательно ухоженный сад, каменную дорожку, выложенную мелкой красной брусчаткой и ведущую к небольшому голубому прудику, аристократ чуть нахмурил свои выразительные брови и тяжело выдохнул. Просторную территорию освещало яркое полуденное летнее солнце, слепя обладателя серо-голубых глаз своим сиянием.       Глубоко вздохнув, Люциус наполнил лёгкие ароматом, исходящим от женщины. Чужим, незнакомым, странным, с самой яркой нотой пачули и послевкусием мяты и базилика.       Судя по обрывкам воспоминаний, Нарцисса всегда пользовалась только теми духами, которые ей дарил муж. А это, из года в год, был один и тот же флакон с верхней нотой зелёного чая, базовой — корицы, и остаточным шлейфом зелёных растений.       Ему нравился этот запах. Открывать глаза рано утром, пока жена еще мирно спала по правую руку, наклоняться к её маленькому плечу, оставляя краткий поцелуй на бархатной белоснежной, с вкраплениями голубого, коже, и вдыхать знакомый аромат.       Такой не похожий аромат на тот, что однажды появился в одиночной камере одного из самых опасных преступников волшебной Британии и теперь преследует его по пятам, всё больше пронизывая сладкими нитями его душу.       — Одна минута в твоём обществе, и я уже жалею о собственном решении. Ты всегда совершала правильные поступки, в отличии от меня, — Малфой взглянул на умиротворённое лицо жены. — Мне нужно тебя отпустить, но я не могу. Ты — светлое прекрасное создание в моей никчёмной жизни. Я должен быть на твоем месте, — мужчина говорил тихо, ведь даже у стен есть уши, а это должно остаться только для него. Чистосердечное признание, слабость и скорбь.       Он ощущал себя предателем. Вместо бесконечных мыслей о той, которую оставил наедине с жестоким миром, он возжелал другую — избранницу сына. По доброй воле или нет, но женщину, которой хочет овладеть его сын.       Как прокажённый ждал каждой встречи, видел её в своих снах и так полюбил запах мандаринов.       Есть в этом аромате что-то манящее. Напоминает Рождество, приятную предпраздничную суету, фирменный апельсиновый пирог Нины и счастливые лица семьи. Да, она напоминает ему о счастье. О тех временах, когда Драко ещё искренне улыбался отцу, Цисси оставляла горячий поцелуй на его щеке, из темниц мэнора не доносились крики жертв, а Люциус не боялся смерти.       — Я обвинил её в неверности, а сын перестал разговаривать со мной, — сорвалось с его губ вместе с вздохом разочарования.       «— Убирайтесь вон из моего кабинета, нахал! — девушка швырнула очередную папку с бумагами в аристократа, но тот лишь ловко отклонился от неё. — Вы вечно разрушаете мою жизнь!       — Не нужно винить посторонних людей в своих проблемах, мисс Грейнджер, — со знакомой отрешённостью проговорил Люциус.       — Да вы посмели обвинить меня в измене! — Гермиона ощупывала стол в поисках чего-то более летучего, пока яростным взглядом прожигала самодовольную фигуру мужчины.       — Вы бы все равно расстались рано или поздно, уж слишком разные люди. А с Уизли у вас есть общая черта. Называется — крайняя недалёкость!       — Вы назвали меня дурой? — ведьма отбросила прядь волос с лица и закусила нижнюю губу.       — О, Мерлин, дай мне сил, — мужчина слегка потёр свой висок. — Одна извилина и та прямая.       — Кусок дерьма!       — Изящнее, мисс Грейнджер. Из уст женщины не должны выливаться помои.       — Свинья нахальная!       — Истеричка недальновидная.       — Бесчувственная скотина с интеллектом амебы!       — Если бы мне доставляло удовольствие общаться с суками, у меня бы давно уже была собака, — в голосе Люциуса прозвучали нотки надменности.       — Ваше право на собственное мнение ещё не обязывает меня слушать бред! — Гермиона замахнулась маленькой фарфоровой статуэткой и попала прямо…       — Да чтоб тебя! — Малфой сорвался на крик, прикладывая к своему лбу ладонь. Глаза почернели.       Всё внутри Грейнджер перевернулось и сковало страхом, но внешне она не готова была уступить. Поэтому, несмотря на дрожь в ногах, продолжала стоять на месте и смотреть за реакцией аристократа:       — Вы получили за дело. А сейчас уходите.       — С превеликим удовольствием, — выплюнул Люциус и направился к выходу.       — И не смейте появляться на пороге моего кабинета! — вдогонку бросила девушка, всё ещё дрожа от страха.       — Только если захочу свернуть вам шею, — язвительно заявил мужчина.       — Значит мне стоит бояться? Вы же только и мечтаете об этом вот уже сколько лет!       — Не в моих интересах прикасаться к грязнокровке. Я слишком брезглив.»       Да, он был слишком резок в своих словах. Да, позволил эмоциям взять вверх. Да, был не готов к такому исходу событий. Да, ненавидит себя за это. Чёрт возьми! Да-да-да! Но признаться в этом, попросить прощения, ему всё ещё не позволяла Малфоевская гордость.       Всё, что касается её, слишком сложно для Люциуса. И это раздражает ещё больше.       Желать ту, что не должен желать. Винить себя за предательство перед всё ещё живой женой, пусть и бывшей, но не по их воле. Встречаться с карими глазами. Пьянеть от запаха цитруса. Вспоминать об возможном браке между ней и Драко. Беситься. Снова желать. И так по бесконечному кругу.       Что нужно было сделать грязнокровке, вдвое младше его, невероятной заучке без вызывающей сексуальной внешности, чтобы так глубоко засесть в его сознании?       — Я приду к тебе на следующей неделе, после… после свадьбы Драко и Гермионы, — Люциус последний раз взглянул на умиротворённую женщину. Она была бы не против счастья сына. Поэтому он выполнит её последнюю безмолвную просьбу и поставит точку.       Стань Грейнджер женщиной другого мужчины, она перестанет существовать для него.       Аристократ покинул здание. Около ворот его ждал личный экипаж — чёрная карета с изумрудной обивкой внутри. Её любимым цветом.       Теперь каждая мелочь до конца дней будет напоминать о ней. Ещё в стенах Азкабана Малфой решил для себя и заучил словно аксиому, что такому как он больше не суждено разрушить ни одну судьбу. Он не позволит женщине рядом с ним страдать, поэтому нельзя позволить оказаться этой самой женщине рядом.

***

      — Доброе утро, мисс Грейнджер, — Люциус тихо закрыл дверь и подошёл к креслу напротив рабочего стола. Его пренебрежительный взгляд остановился на предмете мебели, в которое необходимо было сесть.       — Не утруждайте себя, — спокойно заметила девушка и стала листать первую попавшуюся под руку папку. — Вам никто не предлагал присаживаться, так что постоите, чтобы не заразиться какой-нибудь неизлечимой гадостью. Мне уже пора вызывать охрану или, прежде чем свернуть мне шею, хотите пообщаться?       — Я уже и забыл, какая вы острая на язык, — тяжело вздохнув, аристократ сел в кресло и закинул ногу за ногу, пристально сверля взглядом ведьму.       — Мистер Малфой, что вам нужно от недальновидной истерички? — всё ещё не отрываясь от бумаг, сказала Гермиона. Её начинал раздражать этот мужчина. Впрочем, так было в каждую их встречу. И трое суток она прожила спокойно. Если это можно назвать спокойствием.       Уизли тут же пронюхал о громкой ссоре, свидетелями которой могла стать половина Министерства. Артур продолжал бросать победоносный взгляд везде, где только приходилось сталкиваться с ведьмой. Драко искренне верил в раскаяние отца. А Гермиона следила за удаляющейся возможностью стать недосягаемой для Рона после произошедшего.       — Прозвучит прискорбно, но мне нужна ваша помощь, мисс Грейнджер, — Люциус прошёлся большим пальцем по серебряной змейке на новой трости.       — Решили записаться в клуб моих друзей? — выплюнула девушка и чуть усмехнулась.       — Не льстите себе. В этот список я бы хотел попасть в самую последнюю очередь. Мне лишь нужно ваше присутствие перед комиссией в субботу, для заверения наших «дружеских отношений», — было видно, как сложно дались Малфою эти слова.       И Грейнджер прекрасно понимала, что назвать их отношения просто приятельскими сложно, а уж дружескими они навряд ли когда-то станут.       — Перед какой ещё комиссией? — с нескрываемым удивлением Гермиона подняла взгляд на мужчину. Он, как всегда, оставался спокойным. Ни глаза, ни лицо не выдавали истинных эмоций аристократа.       Такие разные: скрытый и эмоциональная, сдержанный и взрывная, холодный и дружелюбная, потерянный и воскрешенная. Словно лёд и пламя — могут существовать по отдельности и убивают друг друга при встрече.       — Это касается нового законопроекта о налаживании взаимоотношений между гря… маглорожденными волшебниками и чистокровными. То есть, — Малфой шумно выдохнул через рот и двумя пальцами потёр переносицу. — Я хочу подписать согласие на ваш брака.       — Нет, — спокойно ответила ведьма и вновь опустила взгляд на содержимое папки. — Вы лжёте. А начинать дружбу с лжи я не хочу.       Сама не осознавая до конца то, что сейчас произнесла, девушка продолжила перелистывать бумаги. То, ради чего она и затеяла эту игру, то, ради чего терпела его присутствие, то самое заветное желание она отвергла, не поведя при этом и бровью.       — Приношу извинения за излишнюю грубость, — как бы отрешённо сказал Люциус и посмотрел на книжный шкаф. — Так мы договорились или нет?       — Не собираюсь повторять вам в тысячный раз свой ответ, — Гермиона сорвалась с места и подошла к двери. — Покиньте кабинет.       Хмыкнув, Малфой поднялся из кресла медленно, походкой дикого зверя на охоте направился не к двери, а к своей жертве. Его жадный горящий взгляд блуждал по точёной фигурке девушки, и пусть дементоры подарят ей поцелуй, если лёгкое движения языка по верхней губе Малфоя было лишь галлюцинацией.       Ведьма вжалась в стену, оцепенев от вида приближающегося мужчины. Сердце чувствовало тот животный магнетизм, исходящий от тела мага, вместе с волной феромонов и горьким запахом сандала.       Аристократ подошёл вплотную, расположив руки по обе стороны от лица Грейнджер и наклонился. Преступно близко наклонился, обжигая дыханием щёку ведьмы.              — Я не привык получать отказов, мисс Грейнджер. Если по-хорошему не согласитесь предстать перед комиссией, то я прибегну к самым изощрённым методам.       — Чтобы разговаривать с вами на одном уровне, мне нужно лечь, — Гермиона старалась максимально наполнить фразу язвительным тембром и наконец вывести мужчину на эмоции. Лишь одно его неверное прикосновение, и она сможет предъявить хоть что-то этому подлецу.       Но фраза подействовала чуть иначе на сознание Люциуса. Он коварно улыбнулся своими белоснежными зубами и прошептал:       — Я смотрю, вы сами предлагаете пытку, — выплюнул аристократ, и на его щеке засияло красное пятно от сильной пощечины. Голова чуть дёрнулась в сторону, а тонкая бесцветная резинка, скрепляющая волосы, лопнула. Белоснежный каскад упал на лицо мужчины, скрывая след от прикосновения Гермионы.       Грейнджер задержала дыхание, страшась последующей реакции мужчины. Она переступила грань, за которой была неизвестность. Придушит ли он её сейчас или даст возможность объясниться? Столько вопросов.       Кажется, прошла целая вечность. Руки Малфоя так и продолжали держать её в своем плену, а волосы скрывали эмоции на лице.       Прислушавшись, ведьма отметила спокойное ровное дыхание мужчины. Это факт должен был её успокоить, но почему-то напрягал всё больше и больше.       — Сегодня вечером вы переедете в мэнор, мисс Грейнджер. А в субботу вы и Драко обручитесь. Я не позволю собственному внуку жить в семье Уизли, — Люциус пятерней убрал спадающие на лицо волосы назад и отошёл от еле живой девушки.       — Вы не злитесь? — Гермиона с силой вжалась в стену, стараясь не потерять равновесие, и осмотрела яркое красное пятно от недавнего удара на щеке будущего свекра.       — У беременных часто шалят гормоны, — бросил Малфой и покинул кабинет.