Глава 33

Глава 33 Прихожу в себя в кромешной темноте. Нет ни единого источника света. Глаза никак не могут перестроиться. Я… умерла? Или еще нет? Щипаю руку, но пальцы проваливаются, натыкаясь (это я могу судить только по ощущениям) на бесформенную дымку. Я либо в коме, либо уже на том свете. Только какой-то он мрачный – этот «тот свет». – Здесь кто-нибудь есть? Эй! Ау! – кричу изо всех сил. – Наша, – шепчет кто-то рядом, отчего я вздрагиваю. – Она наша. Наконец-то ты пришла! – начинают вторить другие голоса. Противные. Они окружают. Отчего-то невыносимо страшно. Меня касается что-то ужасное, холодное. Потом еще и еще. И вот уже со всех сторон ко мне тянется что-то мерзкое, разрывая на части. – Наша! Наша! – вопят вокруг. – Отпустите! – кричу, хотя где-то в глубине понимаю – не отпустят. Отчаяние наполняет, словно кто-то вылил его из ведра. – Живая, – слышится недовольное шипение. – Не трогайте ее! – звучит откуда-то сверху, и меня мгновенно освобождают. – Не бойся! – голос вроде и строгий, но какой-то… мягкий. Не злой. – Послушай… Почему-то я понимаю, что это обращено ко мне. Сразу становится спокойно. На душе штиль. Такого Вселенского умиротворения я еще никогда не испытывала. Как хорошо… – ...видишь нить? Она соединяет тебя с телом. Как только связь оборвется, ты уже не сможешь вернуться. Действительно, рядом вьется серебристо-голубая ниточка. Осторожно касаюсь ее: ленточка исчезает, затем появляется вновь. – Сейчас ты не жива, но еще не умерла. Поторопись. Не успеешь – останешься здесь навсегда. Что-то преграждает дорогу, опрокидывая вниз. Ужасная боль пронзает всю мою сущность, задерживаясь в ней, словно за что-то зацепившись. Она еще сильнее, чем когда я… умирала. – Вставай, – кто-то осторожно поднимает меня. – Пойдем. Я помогу. – Кто ты? – Это неважно. – Почему я тебя не вижу? – Сможешь увидеть, только если нить оборвется. При каждом шаге как будто раскаленные гвозди пронзают стопы. Почему так больно… – Так всегда, – отвечает «спаситель», словно прочитав мои мысли. – Останься с нами, – шипит отовсюду. Какие-то голоса змеиные, какие-то визгливые – от всех них веет могильным холодом. Судя по всему – в прямом смысле… – С нами тебе будет хорошо. Мы тебя так долго ждали. Останься! – Не слушай их. Иди, не останавливайся. Останешься с ними – разорвут. Нить уже не растворяется в темноте, а сливается с ярким шариком, которым постепенно приближается, увеличиваясь. – Это ты к нему идешь. Где-то очень далеко слышится суета. С каждым шагом голоса становятся различимее, и вот я уже могу понять, о чем они говорят: – Подключайте искусственную вентиляцию. – Пульс в шесть раз ниже нормы. – Пробуй еще. – Не дышит. Нить становится менее яркой. – Осталось мало времени. Шар резко сузился, забившись в судорожной пульсации, и я кидаюсь к нему, боясь опоздать. – Доченька, ты должна жить, – слышится родной голос. – Давай, котенок, я в тебя верю. – Мама! Мамочка, подожди, не уходи! Я иду! Я сейчас! – Послушай, я знаю, ты меня слышишь, – звучит, как из громкоговорителя, – Тебе рано умирать, девочка. Ты должна жить! Пытаюсь разобрать растущую преграду. – Подождите! Я здесь! Я живая! Постойте! – кричу внутрь угасающего ореола. Что-то с той стороны хватает пальцы и дергает к себе, протаскивая сквозь стену. Титаническая тяжесть придавливает многотонными плитами. – Она смогла! – Слава Богу! – Получилось! Нос обжигает холод силиконовой насадки, дышать намного легче. По мере возвращения сознания к реальности физические чувства не заставляют себя ждать: тело ломит и жжет, будто во мне проснулся Везувий. Комната пускается в жуткий пляс: окружающие предметы сливаются в светло-серое пятно, сквозь которое невозможно что-либо разглядеть. Сознание ускользает так же неожиданно, как вернулось... Прихожу в сознание в уже знакомой темноте. Неужели я все-таки не успела, но... нога! И не только она! Раны начинают рьяно пульсировать, как будто пытаясь нагнать то время, когда я ничего не чувствовала. И этой жуткой, невыносимой боли я сейчас рада больше всего на свете, потому что… я живу! Два заветных и таких простых слова. Я. Живу. Ощущение возвращается медленно, как ползущая вверх улитка. Распахнуть глаза невыносимо трудно, словно кто-то веки свинцом накачал. Едва приподняв ресницы, пытаюсь разглядеть очертания комнаты. Сердце замирает, а затем испуганно мечется в груди, бросаясь из стороны в сторону, от одной мысли, что я опять у НЕГО. Спустя немереное количество времени все же удается полностью сбросить оковы послеоперационного сна, и с облегчением понять, что окружающее пространство – больничная палата, а не «тот свет» или, что еще хуже, Звериная тюрьма. Сколько, интересно, я спала после того, как пришла в себя? Хлопает дверь – в палату входит пухленький, как пирожок, мужчина лет сорока с маленькими морщинками около губ и в уголках глаз. – Я твой лечащий врач, Евгений Михайлович, – расплывается в добродушной улыбке, присаживаясь около меня. – Повтори, как меня зовут? – Евгений Михайволич, – шепчу пересохшим губами, и только потом понимаю, что что-то не то... – Мивай... Ми-хай-ло-вич – произношу наконец по слогам. Говорить вроде не трудно, но язык заплетается, как во сне. Снова улыбка. – Молодец. Ну, я представился, а как зовут нашу прекрасную барышню? – Майская Анна Константиновна, – говорю по привычке, оставшейся от многочисленных соревнований. Свои «данные» произношу без запинки. К общему удивлению. – Анна, я Вам сейчас задам несколько вопросов, а Вы постараетесь мне на них ответить хорошо? Киваю. – Только можно на «ты»? – уточняю робко. – Без проблем. Помнишь, где живешь? Хоть я и понимаю, что это больница, что тут не знают про меня ничего, кроме того, какие у меня раны, и, возможно, откуда они взялись, но подозрение закрадывается незамедлительно. Сказать незнакомому человеку, пусть и врачу, где живу – для меня слишком. Хватило и того, что я настоящее имя с фамилией ляпнула. Таки переборов не к месту взявшуюся паранойю, называю свой город. – А кто твои родственники? – спрашивает снова. При этом вопросе сразу же вспоминаю о мамочке. – Если не помнишь, то так и говори – в этом нет ничего страшного, – успокаивает Евгений Михайлович. Про себя его отчество проговаривается легче... – У меня мама в больнице. На Виноградной. Майская Вера Александровна. Она... как? – наивно задаю вопрос, хоть и понимаю, что этот человек меня-то видит второй или третий раз, откуда уж ему знать. – Не знаю, Анечка, но уверен, что с твоей мамой все хорошо, – улыбается мне, и то ли от слов, то ли от такого простого жеста и на душе становится чуть спокойнее. – Я обязательно свяжусь с куратором больницы на Виноградной, и мы узнаем, как себя чувствует твоя мама, хорошо? – спрашивает по-доброму, и, получив утвердительный кивок, продолжает. – Ну вот, а теперь отдыхай и набирайся сил, – встает, собираясь уходить, но я вдруг решаюсь спросить. – Евгений Михайлович. Я буду ходить? – заглядываю ему в глаза с надеждой увидеть там хоть крохотную искорку утверждения, и с удивлением замечаю, как разглаживаются на лице маленькие морщинки. – Конечно, будешь! – А с такой ногой разве ходят? – Даже бегают! – Правда? – Ко мне, знаешь, какие приезжали, ой! Все им говорили, что они не будут ходить, а они брали и ходили! Надежда возрождается. Из едва заметной искорки уже вырисовывается яркое пламя. Теплое. Согревающее душу. – И прыгать, и бегать – все будешь! *** – Где? – бросает отчим без приветствий, только появившись на пороге. – Что? – Где он тебя... – Поранил, – заканчивает Стас. – Много где, – бурчу, нахмурившись. – Как мама? Оба мрачнеют. – Мама… как? – повторяю, чувствуя, как немеет язык – Влад? – сердце заходится в истерическом стуке. – Уме... – Ушла, – перебивает Стас и, сглотнув тяжелый взгляд отчима, продолжает, – Из больницы. Ей лучше стало, – добавляет торопливо, напоровшись теперь на мой взгляд. Врет. Или показалось? Да что я себя накручиваю, с мамой все хорошо! Ведь правда? Конечно, как же иначе! – Вот вещи. Пригодятся, пока будешь здесь. Самое необходимое, – бубнит брат, ставя около кровати сумку. – Сама разложит, не маленькая, – прерывает грубо отчим, когда брат начинает вытаскивать содержимое, – Пошли. – Позвони мне, если что-то надо будет, – тараторит шепотом Стас и выходит следом. Секунда – я остаюсь наедине со своими шмотками, которые, вздохнув, принимаюсь их разбирать. Из одежды только два комплекта – пижама и «повседневка». Положили все, что могли вплоть до зубной щетки. На дне сумки нахожу свой любимый роман. В бумажном варианте! Прижимаю книгу к груди, мысленно ликуя. Мое сокровище! Моя драгоценность! Я давно хотела именно дорожный вариант, в мягком переплете, чтоб было удобно везде с собой носить и… да! Моя мечта исполнилась! Незамедлительно открываю первую страницу, мгновенно переносясь в события начала двадцатого века.