Глава четвертая

***

Такси уже, наверное, такой трафик накрутило, мимолетно думает Маринетт, крепче обнимая Луку за шею и прижимаясь вместе с ним к стене. Она не может его отпустить, даже зная, что ее ждет такси, чтобы отвезти домой. Не может, даже если они провели целую ночь, обнимаясь и целуясь. Не может, даже если самой ей нужно было уже через несколько часов идти на пары. Она чувствует себя такой влюбленной, такой парящей и довольной, что у нее нет ни единой мысли в голове, которая не была бы связана с Лукой. — Мне не нравится, что нужно расставаться на целый день, — бормочет ей в губы Лука, отстраняясь на несколько сантиметров, и Маринетт прикрывает глаза, подтверждая его слова всем своим видом. — Ты точно не можешь остаться со мной? — Прости, — шепчет Маринетт, касаясь его губ легким поцелуем. — Обязательно нужно сдать проект сегодня. К обеду я уже буду у тебя. — Ладно, — нарочито недовольно бормочет Лука. — Подожду тебя. — А я обещаю вернуться, — смеется Маринетт, касаясь пальцем его носа, и Лука тут же целует ее в запястье. — Все, иди, не то опоздаешь. — Ты как всегда права, несмеяна, — Лука вздыхает, целует ее в губы, совсем коротко, и она окончательно отстраняется. — Напиши мне, как закончишь. — И еще до этого тысячу раз напишу, — улыбается она, проводит рукой по его плечу и идет в сторону машины. Ей это кажется очень нецелесообразным и долгим, но, с другой стороны, она не может использовать Тикки всякий раз, когда ей куда-то нужно, это то, за что Маринетт ругала Нуара, поэтому не собирается вести себя также. Прежде, чем сесть в машину, Маринетт отправляет Луке воздушный поцелуй, и он ловит его, прижимая к губам. До самого дома Маринетт довольно улыбается, кутаясь в одежду, пахнущую насквозь Лукой и его домом и с удовольствием, свойственным только счастливому человеку, любуясь красотой Парижа. До дома она доезжает, все еще купаясь в своих грезах. Она чувствует прикосновение рук Луки, его губ, гладит себя украдкой по коже, будто хочет втереть под нее воспоминания о каждом мгновение рядом. Все в ней тянется назад, к нему, она так хочет, чтобы эта часть дня поскорее прошла, что позволяет себе проматывать в своей голове время, скорее стремясь вперед. Кроме Луки в этот миг ее больше ничего не интересует. — О, моя девочка влюблена! — безошибочно понимает Том, когда Маринетт впархивает на кухню и быстро целует родителей, слишком счастливая, чтобы что-то скрывать. — Это тот парень, верно? Нужно пригласить его на ужин, наверняка он захочет попробовать моего фирменного суфле. Мы познакомимся, а потом я… — Том, — пытается остановить его Сабина, но мечты его уже несутся вперед быстрее, чем он успевает говорить. — Конечно, папочка, — Маринетт целует его в щеку и закидывает в рот макарун прежде, чем взбежать наверх по лестнице к себе. Она закрывает люк, пару мгновений кружится по комнате и за секунду до того, как упасть на софу, замечает странное движение на балконе. Дернувшись, она тут же поднимается обратно и украдкой подбирается к двери, хватая со стола массивные ножницы. Размахнувшись, она резко открывает дверь и вскрикивает. — Нуар, какого!.. — Привет, принцесса, — тот неуверенно машет ей, и Маринетт тут же прячет руку с ножницами за спину. — Слышал от Ледибаг, что это ты просила нас встретиться с твоим другом. — А, э, ну, да, конечно, это была я, ага, — многословно выдает она, едва не поперхнувшись воздухом от неожиданности и удивления, и Нуар опирается бедром о перила. Видимо, разговор будет длинным, думает Маринетт, незаметно откладывает ножницы на ближайший столик и закрывает за собой балконную дверь. — Ты что-то хотел? Если по поводу встречи, то обещаю больше не пользоваться… э-э… знакомством с Ледибаг. — Нет, я не… то есть, мне, конечно, интересно, откуда вы знаете друг друга, но я пришел поговорить немного не об этом, — Нуар касается шеи, нервно ее трет и тут же опускает руки обратно, словно не зная, куда их деть. Маринетт удивленно вскидывает брови. — Ты меня пугаешь, Нуар, — честно признается Маринетт, делая к Нуару несколько шагов и опуская ладони на перила. — Какое дело тебя привело? Где-то поблизости бушует акума и тебе нужна помощь? — Нет, что ты, я бы не стал подвергать тебя опасности, — Нуар трясет головой так быстро, что его накладные ушки бьются о волосы. — Я просто решил проведать тебя. Ледибаг выглядела довольно злой, говоря о тебе, и вряд ли это ты ей так досадила. Маринетт чувствует, что удивлению ее нет конца. Злой? Но она не злилась на себя, разве что в тот момент, когда отправила сюда Нуара, не подумав, но это не одно и то же. — Ну… Я в порядке, две руки, две ноги, все на месте, — Маринетт растерянно приподнимает руки. — Это довольно странно, Нуар, если честно. — Слушай, я-я… — он тянет слова, посмотрев на нее, и вдруг смущенно улыбается. — На самом деле, мне известно, что ты не так давно призналась одному парню в чувствах, и я просто… Я подумал, что ты не захотела приходить на встречу с нами, то есть с героями, потому что тебе все еще было, ну, понимаешь, больно, ведь кто не захочет встречаться с героями, и я просто хотел узнать, все ли с тобой в порядке, а то я ведь Кот Нуар, защищаю Париж и его граждан, а разбитое сердце — хороший повод для акумы, поэтому… — Нуар, погоди, — Маринетт, не сдержавшись, смеется с его паники и придерживает его за плечо. — Все в порядке. Правда. — Ты… — он смотрит ей в глаза таким знакомым, таким уязвимым взглядом, что Маринетт, сердце которой сейчас полно любви, преисполняется благодарностью и нежностью к Нуару. Он очень хороший друг, и она любит его еще сильнее в этот миг. — Это правда, ты в порядке. Тогда я, — он коротко улыбается, но тут же будто пугается этой улыбки, — очень рад. — И я рада, — Маринетт осторожно обнимает его и опускает ладонь между опущенных ушей, от всего сердца надеясь, что и он однажды будет счастлив. — Я знаю, тебе сейчас очень грустно, но ты обязательно встретишь ту, кто полюбит тебя в ответ. — Видимо, все уже в курсе, что Ледибаг меня отвергает, да? — хмыкает без тени веселья Нуар. — Все считают, что это шутка, — тихо отвечает Маринетт, уже жалея о том, что решила его таким образом поддержать, но не отступая и не пытаясь притвориться, что ничего не понимает. — Не думаю, что кто-то всерьез считает, будто она отвергла бы тебя, будь это всерьез. Я просто могу видеть, когда у кого-то болит душа, это моя суперспособность, — Маринетт приподнимает его голову. — А еще я пеку самые вкусные макаруны в Париже и они обладают утешающими свойствами, как и объятия друга. Хочешь попробовать? — Это будет нечестно с моей стороны… — почему-то севшим голосом произносит Нуар, словно ему хочется расплакаться, и Маринетт, не спрашивая, обнимает его за шею, крепко прижимая к себе, желая забрать всю его боль, обиду, неверие. Он заслуживает самого лучшего, как никто другой — Ледибаг знает, как ему тяжело, знает, что у него проблемы в семье, знает, что ему одиноко, но она не может заставить себя полюбить его так, как ему того хочется, а Маринетт может лишь показать, что он не один и никогда не будет. — Во всем Париже, как бы тебе ни было грустно, всегда будет балкон, на котором тебя ждут, — произносит она ему в шею, и в это мгновение Нуар наконец позволяет себе обнять ее в ответ, сильно, терпко, почти болезненно, словно она могла раствориться в его объятиях. Маринетт не знает, почему он считает, что это нечестно, но знает точно, что он достоин самого прекрасного. Он ее лучший друг, пусть он и не знает, что именно ее, и она никогда от него не отступится. Если бы было можно, она бы сама построила ему счастье. Но точно не с собой. Возможно, то же самое чувствовал Адриан, когда говорил ей «нет». На этой мысли Маринетт чуть отстраняется, но Нуар торопливо отворачивается, пряча слезы. Она гладит его по щекам, а он так и не выпускает ее из рук. — Дело в Ледибаг, верно? — спрашивает она шепотом, и Нуар неопределенно кивает головой. — Возможно, тебе нужно отпустить ее? — Я не могу, — он тоже шепчет, устало и с чувством собственного бессилия — Маринетт узнает эту интонацию из тысячи, хоть и слышала ее нечасто. Нуару больно, и в этом только ее вина. — Тебе стоит хотя бы попробовать, — все же мягко настаивает Маринетт. — Как ты забыла его? — Нуар внезапно смотрит прямо ей в глаза, игнорируя свои слезы и поджимая губы, и Маринетт замирает руками на его шее, смотря на него в ответ. — Того парня. Я знаю, ты тоже любила его. — Я не забыла, — Маринетт устало улыбается, и Нуар кажется удивленным ее ответом. — Я люблю его, просто учусь делать эту любовь другой. И мне помогли. Все это время с ней рядом был Лука. Он поддерживал ее, окутывал заботой и любовью, он помогал ей учиться заново ходить, делать обычные вещи, наслаждаться жизнью. Если бы не Лука, она точно застряла бы в своих отверженных чувствах, как Нуар, и неизвестно, как долго бы несла через свою жизнь эту боль. — Помогли? — он вздыхает и смотрит на нее так, что она буквально читает его мысли о том, что ему не поможет никто и ничего. Маринетт представить себе не могла, что он настолько одинок — но она и не должна была знать. Так она считала. Чувство вины сжимает ей душу. Она снова касается его щеки, гладит со всей доступной нежностью, стирая слезы, и убирает со лба волосы ласковым движением. Что она твердо знает, так это того, что Нуар не заслуживает страданий. Он всегда жертвовал собой, если это было нужно, всегда вставал грудью перед Ледибаг или гражданскими, всегда отдавал себя всего, даже если порой раздражал своими шутками. Но теперь Маринетт думает, что так он прячет свою уставшую, болезненную душу, чтобы никто не подумал, какой он на самом деле уязвимый. — Нуар, твоя любовь — она, безусловно, настоящая, — мягко говорит Маринетт вместо ответа, снова пытаясь вразумить его. — Я не умаляю ее значения и силы, но прошу тебя задуматься. Ты любишь ее так долго, не получая ничего взамен. В какой-то момент такая любовь превращается в одержимость, в привычку чувствовать боль, в необходимость, которая разрушает тебя раз за разом… но в любви так быть не должно. Я, может быть, не эксперт, но я четко поняла эту разницу, — она удерживает Нуара, когда он хочет порывисто, раздраженно отвернуться, и вздыхает. — Это неприятно, я знаю, но ты уверен, что вообще знаешь ту, кого любишь? Она ведь ненастоящая, ты ее себе придумал… — Это не так, — упорно отвечает Нуар и ослабляет хватку на ее талии — Маринетт послушно чуть отстраняется, но не настолько, чтобы убрать руки с его плеч. — Я знаю ее и знаю, что не придумал ничего. Она не идеальная, но я люблю ее именно поэтому. — Я тоже ее знаю, — также упорно повторяет Маринетт и хмурится от того, что Нуар даже не желает ее слушать. — Я знаю ее дольше, чем ты, поэтому… — То, что ты так легко отказалась от своих чувств, чтобы заменить любимого человека другим, не значит, что я должен поступать также, — практически шипит Нуар, и Маринетт моментально делает шаг назад, выпуская его из хватки. Ему больно, она знает это, понимает, как никто другой, но это не оправдывает его слов. Она не заменила Адриана Лукой и ни один из них никогда не заменит другого, просто потому что это два разных человека, по-разному влияющих на ее жизнь и имеющих разное значение. Она не ищет замену, не пытается забыться, она просто позволяет себе любить заново, по-другому. И ей жаль, что Нуар не хочет этого понимать, ей жаль, что он любит её. Она бы хотела открыться ему, сказать, какая она на самом деле, чтобы его розовые очки разбились, но пока что не может. Когда-нибудь он обязательно передумает. — Прости, Маринетт… — Нуар судорожно вздыхает, запускает руку в волосы и проводит ладонью по лицу. — Прости меня, пожалуйста… — Ты не прав, — максимально спокойно говорит Маринетт, пытаясь взять себя в руки, и тоже вздыхает, прикрывая глаза, но только чтобы собраться с мыслями и не наговорить лишнего. Она Ледибаг, она сильная, она справится. — Я не пытаюсь никого забыть. Я хочу быть счастливой. И тебе желаю того же. — Я не хотел этого говорить, — несчастным тоном шепчет Нуар, так явно коря себя за то, что сказал, что Маринетт готова забыть о боли, которую причинили ей его слова, но она все еще стоит на месте, бессильно опустив руки, и не знает, как помочь ему и утешить. — Ты правильно поступила, я желаю тебе счастья, всегда желал, не думай… пожалуйста, не думай, что я желаю тебе страдать всю жизнь, как я. Прости меня… — Тебе не станет легче, если ты сделаешь больно другим, — устало говорит Маринетт, стараясь не позволить себе почувствовать вину за свою любовь к Луке, потому что это лучшее, что случалось с ней в жизни и она была благодарна вселенной за то, что та свела их судьбы вместе. — Я всегда буду любить Адриана, но еще я уважаю его и решение, которое он принял. И позволяю себе идти дальше, потому что это то, чего бы он для меня желал. Ледибаг тоже хочет для тебя большего, чем может дать. — Я понимаю… — грустно отвечает Нуар и внезапно садится прямо на пол ее балкона, прислоняясь спиной к перилам. Маринетт, даже не думая, садится рядом с ним. — Я ведь все понимаю, Маринетт. — Приглядись к своему окружению, — мягко говорит она, касаясь его плеча, и Нуар перехватывает ее руку, прижимаясь к ней щекой. — Посмотри на людей, которые рядом с тобой. Я уверена, они любят тебя, они хотят быть с тобой. Может, среди них будет тот, кто захочет сделать это, будучи к тебе еще ближе. Разреши себе попробовать еще раз, — она видит, что он все еще сопротивляется этой идее, поэтому добавляет: — А если не получится или ты всё-таки не захочешь пробовать, я буду рядом. И, уверена, Ледибаг тоже. И твои друзья. Всегда будут те, кому на тебя не все равно. Мне не все равно, — Нуар жмурится, крепче прислоняясь щекой к ее ледяным пальцами, и Маринетт неуверенно обнимает его за руку. — Спасибо тебе… ты замечательный друг, — шепчет он на грани слышимости, но Маринетт все равно улыбается. — Ледибаг повезло с тобой. — И с тобой. — Мне пора идти… — Нуар вздыхает, но не поднимается и даже не открывает глаз. — Я обещал друзьям встретиться сегодня и привести кое-кого. Буду пробовать, как ты и предлагаешь. — Ты не предашь ее, если попробуешь, — тихо говорит Маринетт и поднимает голову, осторожно касаясь губами его щеки. Нуар слабо улыбается, но уголки губ его чуть дрожат и почти сразу опускаются снова. — Это правильное решение, ты молодец. Выбери себя, Нуар, хоть раз. Я знаю, ты всегда готов пожертвовать собой, но так нельзя, потому что так ты предаешь маленького мальчика внутри себя, который безуспешно ждет, что ты поможешь и ему. Нуар приоткрывает глаза, снова тяжело вздыхая в ответ на ее попытку убедить его, что все будет хорошо, а Маринетт просто не знает, что может сделать еще. Пока Нуар сам не захочет сделать этот шаг, ничего не изменится. Маринетт очень хочет, чтобы он разлюбил Ледибаг, чтобы у них осталась только их крепкая нерушимая дружба, чтобы все наладилось и она не чувствовала себя так, будто разрушает другого человека. — Ты невероятная девушка, принцесса, — бормочет он хрипло и устало, поднимая на нее влажные глаза, и Маринетт чуть улыбается ему. — Тот парень — дурак, раз отказался от тебя. — Не обижай моих друзей, Нуар, а то я куплю тебе ошейник, — нарочито серьёзно отвечает она, и Нуар смущенно фыркает, приподнимаясь и вставая на ноги. — Приходи еще. В следующий раз угощу тебя чаем и вкусностями, договорились? — она гладит его руку, протянутую ей, и Нуар целует тыльную сторону ее ладони. — Договорились, — тихо соглашается он, а в следующее мгновение уже перемахивает через перила балкона. Маринетт торопливо прислоняется к ним, смотря вниз, но там никого нет, кроме нескольких посетителей, толпившихся и заходящих в булочную. Она отстраняется, вздыхая, гладит ладонью перила и выскальзывает обратно в комнату, не чувствуя в себя ни капли сил, чтобы хоть как-то взаимодействовать с миром, но все равно достает телефон и с удивлением встречает сообщение от Альи. А: Сегодня встречаемся у тебя. Будут Нино, Адриан, Кагами и твой красавчик. Будет же, да? Ты уже всех позвала? — скрывая раздражение на излишнюю самостоятельность подруги, строчит Маринетт. Она и сама хотела познакомить Луку с друзьями, но сегодня они должны были встретиться ближе к вечеру, чтобы сходить в кино, а теперь придется отменять планы ради Альи. А: Мы ведь давно хотели, девочка, тем более, мне не терпится поближе узнать того, кто вскружил тебе голову. Маринетт раздраженно фыркает и прижимает пальцы ко лбу. Она очень хочет вернуться на несколько часов назад, в объятия Луки и не вставать с постели. А ведь он предлагал ей спрятаться и притвориться, что их съел одеяльный монстр-акума, так нет же, ей зачем-то понадобилось выполнять обязательства. Маринетт отправляет Алье недовольный смайлик, тут же спрашивает, во сколько они придут, и переключается на диалог с Лукой. Пару минут она с нежностью тратит на то, чтобы просмотреть вчерашние фотографии, которые он скинул по ее просьбе: вот она целует Луку в щеку, вот он прижимается к ее волосам с блаженным выражением на лице, вот их немного смазанный поцелуй, а вот они с Лукой оказываются внезапно атакованными Роджером. Пересматривая фотографии, Маринетт мгновенно забывает обо всем, что ее печалило. Ты не против поменять планы? — пишет она Луке и садится на диванчик, начиная стягивать джинсы. Она успевает снять только одну штанину, когда приходит ответ, и тут же бросает свое занятие, хватаясь за телефон. Л: Все в порядке? Мы не сможем сегодня увидеться? Нет, просто хочу пригласить тебя к себе. Джулека сможет побыть с Роджером? Друзья хотят встретиться. Когда Лука не отвечает в течение нескольких минут, Маринетт добавляет: Роджера можно с собой взять. Только если он пообещает не жевать мои игрушки:) Л: Мы будем. К которому часу приезжать? Маринетт заходит в диалог с Альей, проверят время их прихода, и отправляет его Луке. Чуть подумав, она пишет примерное время, когда должна освободиться, и отправляет ему смайлик-сердечко. Л: С удовольствием познакомимся с твоими друзьями, и Роджер обещал ничего не грызть, но я бы ему не верил на слово. Прихватить гитару? Маринетт улыбается, счастливо и довольно, радуясь тому, как легко и просто Лука согласился провести время не только с ней, даже если ему хотелось иного. Она готова сейчас же перевоплотиться и побежать к нему, чтобы зацеловать до потери памяти, но понимает, что не сможет объяснить свое внезапное появление. Было бы здорово! Можете потом остаться у меня, если хочешь;) Л: Посмотрим на поведение одного нашего общего знакомого. Л: [Одно фото]. Маринетт со смешком открывает, натыкаясь глазами на Роджера, который, очевидно, снова сбежал — он стоял за витриной кафе, в котором работал Лука, и смотрел на него многозначительным взглядом. Скажи ему, что он лапочка, — пишет Маринетт и с сожалением с смотрит сначала на время, потом на свои ноги, запутавшиеся в не до конца снятых джинсах, и снова на экран телефона. Л: Ты его балуешь, он уже любит тебя больше, чем меня. Зато я люблю тебя больше всех, — быстро набирает Маринетт, и почти в панике отбрасывает телефон в сторону, не веря, что действительно это написала. Они еще не признавались друг другу в любви так прямо, и хотя она понимает, что страхи ее более, чем беспочвенные, она все равно боится, что может оттолкнуть его этим. Маринетт торопливо стягивает штаны, снимает через голову кофту Луки и подскакивает к шкафу, выбирая первые попавшиеся вещи, подходящие для короткого похода в университет, и надевает их, все еще игнорируя бешеный стук сердца и громкое волнение. Она слышала, как прожужжал телефон, но все равно не может заставить себя посмотреть. А вдруг она поторопилась? Вдруг сказала слишком рано? Вдруг он это поймет? Будить Тикки, спящую в ее сумочке, с вопросом, в какое время лучше признаваться парням в любви, она не хочет, поэтому, полностью собравшись и подхватив со стола необходимые папки, всё-таки берет в руки телефон. Маринетт выскакивает из пекарни, все еще не разблокировав его и томя себя странным, болезненным ожиданием, и только подходя к воротам наконец решается зайти в переписку. Л: Я думал, ты больше пончики любишь:) Л: Я тоже тебя люблю, несмеяна. Л: Кстати, о пончиках, захватить тебе несколько, когда поеду? — Ты идеальный, — с глупой улыбкой, расползшейся по лицу, говорит Маринетт телефону, и едва не падает, споткнувшись о собственные ноги. Она неловко смеется, в последний момент подхватывая начавшие падать папки, а следом и телефон, и останавливается, переводя дыхание. Ты еще спрашиваешь. И поцелуи прихвати, я соскучилась. Тариф ты знаешь. Маринетт запихивает телефон в карман, едва не взлетая по ступеням. Если бы ее сейчас выставили за ворота университета и сказали, что она в черном списке всех модных домов мира, она едва ли бы огорчилась, настолько ее переполняет счастье. Она не особо понимает, как защищает проект — все вокруг такое ватное и приятно-нежное, каждое слово или действие отражается лишь легкой вспышкой в голове, не имеющей значения. Может быть, эта легкость бытия отражается на всем, что она делает, потому что проект она защищает на отлично и едва ли не в числе первых, и освобождается на несколько часов раньше. Если повезет и никакие акумы не нападут на город до обеда, она сможет провести время с Лукой. Не успевает она даже выйти с университета, как замечает знакомую бирюзовую макушку у ворот. У нее все внутри переворачивается от восторга и неверия, и она буквально влетает в объятия Луки, заметившего ее у дверей. — Ты чего так рано? — спрашивает она, когда Лука наклоняется ее поцеловать, и тот крепко сжимает пальцы на ее талии, пока Роджер пытается притулиться к ее ногам. — Отпросился, чтобы помочь тебе дома, — смущенно отвечает тот, касаясь губами ее лба, и Маринетт расплывается в довольной улыбке. — Подумал, что тебе понадобится второй повар. Друзей, как я понял, будет много, так что Роджер тоже в помощниках. Заодно познакомлюсь с твоими родителями за пару часов до общей встречи, а то неловко бы получилось. — О-о, родители, — многозначительно тянет Маринетт, потому что она-то сама даже не подумала об этом. Она знает, что ее родители будут только счастливы познакомиться с Лукой, вот только… Маринетт откашливается, пытаясь собраться с мыслями, и Лука крепче сжимает ее в своих объятиях, почувствовав перемену в ее настроении. — Ты не думай, они будут счастливы с тобой познакомиться, я им все уши о тебе прожужжала. Просто они, как бы это сказать… в общем, они тебя окутают своим вниманием так, что ты не успеешь даже вдохнуть. Ты, главное, не пугайся, если что, я рядом. — Если ты не против, то я буду только рад побыть с ними, — улыбается Лука, и эта улыбка в который раз придает Маринетт сил. — Надеюсь, Роджер сгладит все неприятные углы моей личности. — А где они, эти неприятные углы? — любопытствует Маринетт и подталкивает его в сторону, потому что они мешают пройти группе старшекурсников, загородив выход. Лука тут же соображает, берет ее за руку, и Маринетт ненавязчиво уводит его вниз по улице в сторону своего дома. — Я вот сколько не пытаюсь их найти, не могу. Либо ты так хорошо скрываешься, либо ты идеален. Ставлю на последнее. — А я на первое, — радостно возвещает Лука, переплетая с ней пальцы, пока Роджер послушно идет рядом с Маринетт, подальше от дороги. — Чем будем угощать твоих друзей? Что будем готовить? — А какие есть предложения? Можно сделать пиццу или пирог, чтобы хватило на всех и не требовало бы от нас готовить кучу блюд, — задумчиво говорит Маринетт, лишь частично погружаясь в мысли о еде и необходимости ее готовить. Она бы с куда большим удовольствием провела время ожидания, целуясь с Лукой, но чувствует, что он не позволит ей сойти с дистанции. — Можно сделать несколько пицц, — соглашается Лука, быстро целуя ее в висок, когда они останавливаются на пешеходном переходе, чтобы убедиться, что машин нет. — И что-нибудь вкусное. Я чувствую, что ты не в восторге от такой перспективы, но для этого у тебя есть я — я все сделаю, несмеяна, а ты сможешь отдохнуть. Как тебе? — Мои родители начнут тобой восхищаться, а на меня ворчать, — нарочито кривится Маринетт. — И тогда ты станешь им, как сын, а про меня они совсем забудут, потому что когда-то я не помогла тебе приготовить пиццу моим друзьям. Они будут рассказывать всем вокруг, какой ты идеальный, это обрастет ложными подробностями, и в итоге даже наши внуки будут в курсе, что я пользуюсь твоей добротой. Лука смеется, прижимая ее к себе, и быстро целует снова, попадая в щеку. Роджер рядом с ними начинает чуть подпрыгивать, почувствовав веселье хозяина, и Маринетт жмурится, впитывая в себя каждое мгновение этого момента. Могла ли она вообще представить еще пару месяцев назад, что будет идти в объятиях человека, который ее любит? Маринетт так неприлично счастлива, что ей страшно, будто она спит, будто у нее могут отобрать это счастье, потому что где-то до сих пор прячется Бражник, готовый вот-вот нанести удар. — Я не позволю этому случиться, — нежно говорит Лука, врываясь в ее почти панические мысли. — Никакая пицца не встанет между тобой и твоими родителями! — Мой рыцарь, — восхищенно тянет Маринетт, и Лука обнимает ее за талию, переводя через дорогу. Он то и дело опускает взгляд на снующего рядом Роджера, периодически хлопает ладонью по бедру, призывая его идти рядом с собой, а один раз, у самого тротуара, даже схватил его за загривок, когда Роджер попытался снова перейти дорогу, только уже обратно. — Твои родители точно не против Роджера в пекарне? — спрашивает взволнованно Лука, когда Роджер начинает ластиться к его свободной руке. — Он может побыть у тебя в комнате, но перед этим тебе придется убрать вещи, которые могут от него пострадать. Мы с ним очень серьезно разговаривали, и он обещал не шалить, но мало ли… — Они влюбятся в него, будь уверен, — улыбается Маринетт, наблюдая за тем, как Роджер выпрашивает любовь у своего хозяина. Ей все равно, даже если он что-нибудь сгрызет, потому что она искренне любит этого пса так же, как Луку, и не представляет себе их, отделимых друг от друга, такого просто как будто не может быть. — Конечно, если он не съест все, что попадется у него на пути, но он очень хороший мальчик и не станет таким промышлять, — Маринетт треплет его по голове, подталкивая вперед, но Роджер, решив, что она с ним играет, пытается вцепиться ей в запястье зубами, да так яростно, что оставляет длинные бордовые царапины. Впервые на памяти Маринетт, Лука выходит из себя, снова беря пса за загривок и отводя от нее, сверкнув глазами. — Роджер, зубы! — повышает голос Лука и, не обращая внимание на его виновато поджатый хвост и уши, нежно берет Маринетт за руку, расстроенно рассматривая царапины. — Прости… — Все в порядке, мне же не больно, — улыбается Маринетт и берет руку Луки в свою, чуть приподнимая его рукав. — Тебя он тоже заметно покусывает. — Я — другое дело, я с ним играю так, и он знает, когда можно начать, а когда остановиться, а с тобой он всё ещё знакомится, и… — Лука чуть мотает головой, вздыхая, и целует ее руки, а потом опускается на колено перед Роджером и извиняющимся движением треплет за ухом. — Не хочешь попросить прощения, негодяй? Ты сделал ей больно. Роджер виновато прижимает уши к голове и, когда Маринетт подает ему руку, начинает ее облизывать — Маринетт честно пытается не смеяться первые несколько мгновений, но все равно не сдерживается, и тогда Роджер радостно касается языком ее носа. — Нельзя, ты понял? — спрашивает Лука, смотря на пса в упор, и тот смотрит на него умными глазами. — Нельзя кусать Маринетт, нельзя, — он тычет Роджеру в нос, и тот вдруг оглушительно чихает, впрочем, тут же приобретая добродушный вид. — Прости еще раз, Мари, он привык, наверное, что со мной можно… — Я не то чтобы сильно против, — улыбается Маринетт, удивляясь и радуясь тому, как искренне Лука расстраивается и защищает ее даже от собственного пса. — Не переживай так, Лука, он же просто играл, а не кусался всерьез. Она склоняется и целует Луку в волосы, помогая ему подняться. Судя по выражению его лица, он с ней не согласен, но не спорит, лишь неопределенно пожимает плечами и обнимает ее за талию, будто выпустить — все равно что потеряться. Они возобновляют движение, изредка по очереди посматривая на притихшего Роджера, и Маринетт изо всех сил пытается сгладить углы, начиная болтать обо всем подряд. — О, смотри, всегда мечтала здесь сфотографироваться, — внезапно хватает его за руку Маринетт, когда они уже почти подходят к булочной — их разделяет всего одна улица и дорога. Маринетт выскальзывает из объятий Луки и уверенно ведет его в сторону скамейки для влюбленных с симпатичной лампадкой над увитым железным плющом навесом, не горящей в это время суток, но все еще очень милой. — По старой легенде те, кто хоть раз посидят на этой скамейке, никогда не разлучатся. — А если два, то никогда в квадрате? — с улыбкой спрашивает Лука и тут же смеется озадаченному удивлению, явно отразившемуся на лице Маринетт, потому что она честно попыталась понять это предложение, повертев его так и эдак. — Не бери в голову, несмеяна, давай лучше исполним твою мечту, — он подхватывает Маринетт под колени одним легким движением, и опускается вместе с ней на скамейку, прижимая к себе, как самое драгоценное сокровище. Маринетт даже пискнуть не успела, настолько быстро это все произошло. — Роджер, Роджер, сфотографируй нас! Вместо очевидного выполнения просьбы, Роджер, который тут же решает, что его простили, начинает прыгать на них, пытаясь залезть на смеющуюся Маринетт сверху. — Он, кажется, тоже хочет никогда не разлучаться с нами, — говорит Маринетт, немного успокоившись, и сползает с коленей Луки, которые тут же занимает Роджер. Маринетт достает из кармана телефон, и пару мгновений они с Лукой просто смотрят друг на друга, широко и радостно улыбаясь — и совершенно не важно, что над городом собираются тучи, что их одежду треплет холодный ветер, а на их одежде брызги грязи от любвеобильного Роджера. Они есть друг у друга — этого достаточно, чтобы мир стал хорошим местом. Они делают несколько фотографий с разных ракурсов, но почти сразу забывают об изначальной причине, по которой сели, потому что начав целоваться для фото, уже не могут остановиться. Первой отстраняется Маринетт, когда Лука вздрагивает от нового порыва ветра, и мягко обнимает ладонями его лицо, заглядывая в его прекрасные голубые глаза. — Опять кое-как оделся, да? — ласково журит его Маринетт и целует в губы последний раз прежде, чем подняться. — Надо было еще на той неделе вернуть тебе кофты, а не слушать тебя, что есть еще и мне не стоит беспокоиться. — Но правда есть еще, — протестует Лука, поднимаясь следом за ней и поправляя задравшееся пальто прежде, чем взять Маринетт за руку. — Мне просто показалось, что на улице не так уж холодно, солнце же светит, да и с гитарой неудобно, когда много одежды, — он на ходу прижимается щекой к волосам Маринетт, ластясь, словно кот. — Ну не злись, несмеяна, ты мое солнце, ты меня согреваешь. — Ладно, подлиза, но только потому, что у меня нет выбора, — стараясь оставаться серьёзной, произносит Маринетт. — Я? Подлиза? Это вот так? — в следующее мгновение Лука лижет ее в щеку, и, увидев ее растерянное и смешное выражение лица, хихикает и бежит вперед вместе с Роджером, игнорируя ее удивленные вскрики. Маринетт замедляет шаг, наблюдая, как Лука чуть приседает, упираясь ладонями в бедра, и Роджер тут же цепляется за рукав его пальто, утягивая куда-то в сторону. Лука подскакивает, делает рывок в сторону, но бежит совсем в другую, запутав пса, и тот, забавно проскользив по луже, тут же бежит за ним. — Мы почти пришли! — все-таки кричит она ему, когда Роджер почти валит Луку на землю вместе с гитарой, и они послушно останавливаются, периодически потискивая друг друга. Маринетт догоняет их и показывает рукой на противоположную сторону улицы, на вывеску их пекарни. Она уже собирается сделать шаг в сторону дома, как Лука вдруг подхватывает ее и закидывает на плечо, чуть кружа вокруг под ее смех, сорвавшийся на крик. Но испугаться она не успевает, потому что Лука почти сразу бережно опускает ее на землю, обнимая за талию и увлекая к булочной. Маринетт почти уверена, что ее родители прячутся за выставочными тортами с фотоаппаратом, но ничего не говорит Луке, надеясь, что он не заметит ничего слишком странного в их поведении. — Ты дурачок, — ласково говорит Маринетт, когда они останавливаются у двери, и поправляет его одежду. — Но самый очаровательный в городе. Готов к встречи с моими родителями? — Хватит тянуть время, несмеяна, пусти меня и дай мне их полюбить так же сильно, как и тебя, — с лёгким возмущением отвечает Лука, целует Маринетт в губы, коротко и быстро, но так нежно, что она цепляется пальцами за воротник его пальто, а в следующее мгновение, не успевает она даже опомниться, как они оказываются внутри пекарни. Маринетт только открывает рот, чтобы их представить и познакомить, как выходит ее отец, и они с Лукой, очевидно, довольные тем, что увидели внешне, тут же сцепляются руками, пожимая друг другу руки. — Первая проверка пройдена? — широко улыбается Лука после какого-то короткого диалога, который Маринетт пропускает мимо ушей, потому что Лука помогает ей стянуть куртку и шарфик и вешает их на вешалку и она может сосредоточиться только на его руках. Роджер послушно сидит у входа, никому не мешая, и это тоже кажется непривычно странным — обычно он моментально начинает носиться по новому незнакомому пространству. — Да, но мы потом как-нибудь поговорим еще с тобой, наедине, — отвечает Том, и Лука многозначительно кивает, соглашаясь — Маринетт кажется, что у них есть какая-то общая тайна, но она не понимает, какая, если они виделись в первый раз в жизни. Лука убирает гитару за стойку, помогает ее маме донести поднос с выпечкой, приносит ее отцу мешок муки с кладовки, стоит тому только заикнуться, а потом утягивает саму Маринетт на вторую кухню — не приобщенную к выпечке для булочной, — и усаживает заскочившего за ними следом Роджера в углу, угостив каким-то лакомством. Маринетт всегда любила готовить, но с Лукой это действие приобретает новое значение. Ей почти страшно от того, как хорошо — она никогда не чувствовала себя так даже при всей своей жизнерадостности. Она наблюдает за Лукой, целует его, обнимает, и подмечает все новые и новые детали, в которые влюбляется все сильнее. Он поет, когда раскатывает тесто. Он убирает все ненужное в процессе готовки. Он ловит все, что Маринетт роняет. Он много-много смеется и получает удовольствие даже от обыденных вещей. Он раскладывает ветчину хаотично. Он кладет тонкие ломтики сыра на основу, а не натирает его на терке. Он не пытается сделать идеально, но получается просто отлично. Он подкармливает Роджера, крутящегося у них под ногами, остатками, и совсем не ругается, когда пес или Маринетт в очередной раз случайно пытаются разрушить плоды его трудов. Лука так ярко улыбается, что все это становится неважным.

***