Часть 4

Не допив утренний кофе, Гермиона бросилась к сумке — там должен был лежать важнейший документ из отдела Малфоя. Сознание затягивало туманом вчерашней усталости, и она едва могла вспомнить, куда положила свиток. Обыскав всё вдоль и поперёк, она безнадёжно выдохнула и опустилась в кресло. «Где же этот чёртов договор? Что я теперь скажу тренеру?» Взгляд упал на журнальный столик, и на её губах дрогнула тень улыбки. «Вот ты где притаился». Быстро сунув документ в сумку, она машинально поправила макияж, провела пальцами по волосам и выбежала из дома. С момента назначения временным главой отдела Малфоя прошло три месяца. Работать на два фронта оказалось нечеловечески тяжело. Спорт и магические существа были вселенными, разделёнными бездной, и Гермионе пришлось погрузиться в изучение многотомной истории квиддича, биографий игроков, тонкостей стратегии. На её плечи легла титаническая ноша: под её началом были спортивное, финансовое, административное управления, пресс-служба, а также совет менеджеров сборных и судейский комитет. Целыми днями она металась между кабинетами, пытаясь отладить механизм, который бы работал без её постоянного вмешательства. В отделе Малфоя преобладали мужчины, и договориться с ними оказалось проще, чем с когортой секретарш, которые лишь и делали, что судачили о её разводе. Для них Гермиона стала живой мишенью, но мужская часть коллектива, напротив, ценила её сдержанность и деловитость. Секретарши же, шипя как разозлённые змейки, выдумывали небылицы. Развод с Роном лишь подлил масла в огонь. Он прошёл быстро, и под гнётом ответственности Гермиона даже не заметила, как получила документ о расторжении брака. Когда-то она думала, что это событие сломит её, но теперь понимала — этот шаг стал актом освобождения, горьким, но необходимым глотком воздуха. Ей было бесконечно жаль, что прозрение пришло так поздно: отношения, ради которых она готова была свернуть горы, оказались миражом, а человек, чьё имя когда-то заставляло её сердце биться чаще, — всего лишь набором букв, выжженных на скрижалях ошибки. Возвращаясь домой, она первым делом стремилась в душ — смыть с себя налёт тягостного дня, пыль чужих взглядов. Оставаясь наедине с тишиной, она ужинала в холодном одиночестве, гасила свет и ложилась в пустую постель. Тишина. Стук собственного сердца. Всё ещё бьётся. Всё ещё сражается. И уже на грани сна, уткнувшись лицом в подушку, она понимала: раз она смогла выбраться из одного кошмара, значит, сможет пережить и все последующие. Со временем стало легче. Ушла навязчивая заинтересованность в его жизни — неизбежный этап для всех, чьи сердца разбиты вдребезги. Точка невозврата была пройдена. Она должна была уйти, потому что Рональд своим поведением убил в ней всё хрупкое и нежное. Уйти нужно было так, будто все прожитые вместе годы не стоили и выдоха. Она ушла. Но одно оставалось неизменным: они работали под одной крышей, и избегать встреч было непозволительной роскошью. Важно было то, с каким видом Рон проходил мимо: он нарочито задирал подбородок и театрально закатывал глаза. И впервые за много месяцев Гермиона смогла ответить на эту жалкую гримасу не болью, а тихой, почти невесомой усмешкой. В столовой министерства она порой видела, как назойливая Лаванда вьётся вокруг довольного собой Рона. Поначалу от этой картины в горле вставал ком. Но это была не ревность. Это было горькое осознание, что человек, бывший центром её вселенной, оказался пустышкой, неспособной ни на искренность, ни на верность. Рон явно наслаждался вниманием. Но в глазах Гермионы он теперь был подобен облезлой птице с выдранными перьями. И каждый раз, представляя эту картину, она тихо смеялась про себя. Это помогало. Она отдавала себе отчёт: всё, что она чувствовала, — это лишь тоска по школьному другу, с которым мечтала построить семью. Его жалкие попытки вызвать ревность лишь подтверждали правильность её решения уйти. Всякий раз, ловя на себе язвительный взгляд Лаванды Браун, Гермиона расправляла плечи и встречала его спокойной, почти холодной улыбкой. Это демонстрировало внутреннюю силу, которую та, казалось, чувствовала и поспешно отводила глаза. Многие женщины, начинающие отношения, думают: «Со мной-то он не поступит так, как с той, предыдущей». Редко кто задумывается о бумеранге. Гермиона была слишком умна, чтобы снова ступить в это болото. Она вывела для себя формулу душевного равновесия: «Не приноси в жертву своё сердце там, где его не ждут». И, глядя на эту парочку, повторяла эти слова как защитную мантру. Это помогало. Она почти справилась. Вскоре она перестала ощущать его присутствие вовсе, что, видимо, не на шутку бесило Рона. Он пытался задеть её на каждом шагу. Но всё, что он делал назло, теперь вызывало лишь лёгкую брезгливость. И наконец наступил день, когда при мысли о конце их истории в груди не ёкало. Просто тишина. Это и был конец. Никакие его уколы больше не достигали цели. Вся их совместная жизнь обратилась в беззвучное «НИЧЕГО». Остались лишь хрупкие, как старый пергамент, воспоминания о дружбе, которые она бережно хранила в дальнем уголке души. Теперь оставалось разобраться с отделом Малфоя. Поначалу её бесили секретарши, шипевшие за её спиной. Она искала подход, но поняла, что это пагубно сказывается на деле. Сроки срывались. Это стало её новым кошмаром. Грейнджер сменила тактику. Раньше всем здесь заправлял властный, резкий мужчина, и отдел работал как часы. Сидя вечерами в пустой гостиной, она выстраивала новую стратегию, где главным игроком была она сама. Составляла таблицы, искала слабые места. Путем холодной логики и трезвого расчёта она сделала выводы, которые вскоре дали плоды. Она перестала вникать в личные проблемы сотрудников. Потребовала от каждого подробный отчёт о проделанной работе, а затем ввела эту практику как ежедневную обязанность. Показатели поползли вверх. Гермиона свела общение на нет, понимая, что её доброту могут принять за слабость. На сплетни и колкости реагировала жёстко и без эмоций: — Вы можете продолжать заниматься чем угодно, кроме работы, мисс Ламингтон, — говорила она с ледяной вежливостью. — Но позвольте напомнить, что начальник в этом отделе пока что я. И ваша должность, на мой взгляд, вам не подходит. Возможно, вы найдёте себя в написании сенсаций для колонки Риты Скитер. Как думаете? Женщина бледнела и беспомощно опускалась на стул. — Но, мисс Грейнджер, я здесь уже больше десяти лет… — Меня не интересует ваш стаж. Меня интересует результат. Если к концу дня отчёта на моём столе не будет, мы с вами попрощаемся. Вся её работа в те месяцы свелась к тому, чтобы вернуть отделу прежнюю эффективность. И она справилась. Кто бы сомневался? Коллеги начали относиться к ней с уважением. Вскоре она уже легко переключалась между отделами, точно зная, что и когда нужно сделать. Уверенность вернулась. Спорт за несколько месяцев стал частью её жизни. Иногда она обедала с Гарри в маггловском кафе неподалёку. Быть рядом с ним было и легко, и тяжело одновременно. Сейчас любое общение давалось ей с трудом, но оборвать эту связь она не могла. Гарри стал её спасательным кругом, и она была ему безмерно благодарна. Он всегда принимал её любой. Он часто рассказывал о Джеймсе, и ей было приятно слышать о его первых шагах. Он делился и новостями о беременности Джинни. В такие моменты Гермиона стискивала зубы и растягивала губы в натянутой улыбке. Тема по-прежнему была болезненной. Заметив её напряжение, Гарри тут же замолкал, и после нескольких таких эпизодов перестал поднимать этот вопрос. Порой он осторожно говорил о Роне. Но что значили его рабочие неурядицы по сравнению с той душевной пустотой, которую он после себя оставил? Весь отдел заметил охлаждение между бывшими друзьями. Однажды Симус Финниган напрямую спросил Гарри о причине ссоры. Тот холодно ответил: «Я не поддерживаю рукоприкладство в семье». Вскоре в «Пророке» вышла громкая статья об их разводе. По министерству поползли слухи. Сама Рита Скитер явилась в отдел авроров, и те, не стесняясь, сожалели, что Рон упустил «самую блестящую ведьму своего поколения». Никто не выдал истинную причину, хотя многие её знали. Мужчины уважали Гермиону. Рона вся эта ситуация выводила из себя. Даже Гарри, недавно повышенный до главы Аврората, сторонился его и стал чаще отправлять бывшего друга в долгие командировки. Гермиона понимала, зачем он это делал. На робкие вопросы Рона Гарри отвечал сухо: — А чего ты хотел? Ты даже не чувствуешь вины. Тебе бы в ногах у неё валяться. — В чём я виноват? В том, что она помешалась на работе? Моя сестра, думаю, никогда не забывает удовлетво… — Довольно, Рон! — рычал Гарри. — Ты говоришь о моей жене! — Когда до тебя дойдёт, что это ты всё разрушил? Мы уже не в Хогвартсе. Мы не дети, Рон… Недавно в её кабинет начали приходить письма от семьи Уизли. Одно — от Молли и Артура, с извинениями за поведение сына. Как многодетная мать, Молли сразу поняла причину выкидыша и запретила Рону переступать порог Норы. Артур был с ней солидарен. Другие письма были от Джорджа, который отрекался от брата и желал Гермионе сил. «Ты навсегда останешься частью нашей семьи». От этих строк на душе стало чуть теплее. Молли оказалась мудрой и справедливой. Даже на развод она ответила: «Взвешенное и правильное решение». Но исправлять уже было нечего. Да и незачем. А сейчас, сидя напротив тренера «Янтарных Львов», мистера Кахайи, она выслушала его условия, изложила свои, и они, обменявшись довольными рукопожатиями, заключили договор. Это была её вторая крупная победа, и, безумно гордясь собой, она на лету схватила сумку и помчалась к Гарри. — Ну что? Заключила тот договор? — спросил он. — Да! — выдохнула она с облегчением и счастливым блеском в глазах. — Я так переживала. — Я так рад за тебя! — он крепко обнял её. — Как можно отказать такой блестящей женщине? — Ты меня смущаешь… — она отмахнулась, заливаясь румянцем. — У меня до сих пор руки дрожат. — Ты молодец. Но, честно, я боялся, ты утонешь в том отделе. — Я со всем разобралась. Как ты мог сомневаться? — она толкнула его плечом. — Главное — дисциплина! — Подняв указательный палец, она повторила его фирменный жест — поправила невидимые очки. Они расхохотались. Её собственный смех звучал непривычно звонко и свободно. Гермиона вдруг взглянула на часы и ужаснулась. Визит к Малфоям был неизбежен. Для подготовки матча нужна была подпись Драко. Каминный доступ из его кабинета в Мэнор был открыт лишь на час. У неё оставалось меньше тридцати минут. — Гарри, прости, мне срочно нужно идти. — Подожди, ты же даже не поела. Куда? — К Малфою. Нужна его подпись. Камин открыт только на час. — Но ты же можешь аппарировать позже? — Для точечного аппарирования прямо в Мэнор нужны точные координаты, которых у меня нет. Остаётся только камин. Гарри молча кивнул и вдруг улыбнулся. — Почему ты улыбаешься? — Ты же знаешь, я всегда… — …рядом. Помню. Спасибо, Гарри. — Её взгляд стал тёплым. Она уже направилась к выходу, но вдруг остановилась и вернулась. — Последний вопрос: это ты рассказал Уизли о том, что натворил Рон? — Да, я, — без тени сомнения ответил он. Гермиона лишь кивнула в ответ. С ним было легко. Почти всегда. Он никогда не упоминал о её слабости в ту страшную ночь, и она ценила эту тактичность. Их дружба была нерушимой опорой. Он видел её насквозь. Порой он боялся снова увидеть слёзы в её глазах, потому что её боль, словно яд, просачивалась и в его сердце. Видеть её сейчас счастливой было бесценным даром. Но прекращать отправлять Рона в командировки он не собирался. --- Оказавшись в просторной, погружённой во мрак комнате, Гермиона замерла. Тишина была густой, почти осязаемой. Тяжёлые тёмно-зелёные портьеры наглухо перекрывали свет. Воздух был спёртым, пропитанным запахом пыли, потухшего камина и чего-то горького и отчаянного. Под ногами хрустела бумага. На мгновение ей показалось, что сеть привела её не в тот Мэнор. «Люмос», — прошептала она. Свет от палочки выхватил из тьмы апокалиптическую картину. Посреди комнаты — огромная кровать под изумрудным балдахином. Простыни на полу, подушки повсюду, одна распорота, и белые перья усыпали всё, словно снег на руинах. Она сделала шаг и задела ногой что-то стеклянное. Пустая бутылка звякнула, покатившись в темноту. И тогда из самого тёмного угла донёсся хриплый, неузнаваемый голос: — Не трогай. Она резко направила свет в ту сторону. На полу, прислонившись к стене, сидел Драко Малфой. Он прикрыл лицо рукой, щурясь от света. Это была тень. Неопрятная щетина, грязные пряди платиновых волос. Дорогой камзол расстёгнут, рубашка мята. В его опущенной руке болталась почти пустая бутылка. Но хуже всего были глаза. Серые, всегда холодные и насмешливые, теперь были просто пустыми. В них не было ни злобы, ни высокомерия — лишь всепоглощающая, бездонная усталость и боль. — Убери свет. Зачем ты пришла? — Рабочие документы, — её голос прозвучал тише, чем она хотела. — Мне нужна твоя подпись. Он неловко поднялся, опираясь на стену, и шагнул в круг света. Запах перегара и немытого тела ударил ей в нос. Это был тот самый запах — запах её собственного кошмара. В горле встал ком. Она невольно отступила. — Не мог бы ты… не подходить так близко. Он замер, и в его пустых глазах на миг промелькнуло что-то вроде горького понимания. — Боишься? — его губы искривились в подобие улыбки, лишённой всякой радости. — Нет. Просто не выношу этого запаха, — честно ответила она. Он молча подошёл к столу, взял верхний документ. Его пальцы дрожали. — Мать наделила тебя всеми полномочиями. Зачем я? — Магическая подпись не передаётся, Драко. Ты знаешь это. Он швырнул пергамент обратно. — Значит, даже великой Грейнджер не всё под силу? — в его голосе послышались знакомые нотки издёвки, но они были приглушены, как будто он даже на злость не имел сил. — Я пришла не для насмешек. Подпиши, пожалуйста. Он отвернулся к холодному камину. — Чтобы поставить подпись, нужно понимать, что подписываешь. Я понятия не имею. Не буду. — Этот договор важен для всего отдела! — Ошибаешься, — он обернулся, и в его взгляде вспыхнул слабый огонёк — на этот раз гневный. — Это важно для тебя. Для твоей карьеры. Через три месяца этот отдел будет не моим, верно? Зачем мне это? Отчаяние подступило к её горлу. — Хватит! Я не позволю тебе одним махом перечеркнуть месяцы моей работы! Я трудилась, в отличие от тебя! Я не сижу здесь, утопая в само жалости! — О, какая резкость, — он без сил плюхнулся на край кровати. — Тебе стоит отдохнуть, Грейнджер. Посмотри на меня — эксперт по отдыху. — Какой отдых?! Матч на носу, а ты… — Никакого матча не будет, — перебил он, и его голос вдруг стал тихим и абсолютно безнадёжным. — Почему? — выдохнула она. — Потому что я два года бился над этим договором. Кахайа несговорчив, как камень. Ничего не выйдет. И я не подпишу. Уходи. Она увидела, как его взгляд снова упёрся в пустоту. И в этом взгляде она увидела не злобу, а то, что знала слишком хорошо — абсолютную потерю смысла. Боль, которая съедает изнутри. Она сделала шаг к нему, забыв о запахе, о грязи. — Переговоры с Кахайей прошли успешно. Я предложила другие условия. Он согласился. Она неожиданно для себя села в пыльное кресло напротив. Ноги вдруг подкосились. От усталости. От этого зрелища чужого крушения. Драко медленно поднял на неё глаза. И тогда она это увидела. Блеск непролитых слёз на его ресницах. Сильнее сжатые кулаки. Он не плакал. Он просто существовал в своей боли. — Я понимаю, — тихо сказала она, и эти слова сорвались с её губ вопреки воле. — Мне жаль. Потерять любимого человека… это невыносимо. Но жизнь… она продолжается. Ты сильный. Ты должен… — ЗАТКНИСЬ! — Он вскочил, и бутылка разбилась о каминную решётку. Он навис над ней, и в его глазах бушевала настоящая буря — боли, гнева, отчаяния. — Что ТЫ можешь знать о моей боли?! О том, что значит проснуться и понять, что половинка твоего сердца просто… остановилась? Что ты можешь знать о пустоте?! Ты со своей идеальной жизнью, со своей карьерой! Отвали! Он кричал. Не издевался, не язвил. Кричал от животной, нечеловеческой агонии. И она не отпрянула. Она сидела, смотря прямо в эти полные слёз серые глаза, и в её собственной груди что-то сжималось. Она видела не врага. Она видела родственную душу в аду. Когда его голос сорвался, и он, задыхаясь, отступил, в комнате повисла тяжёлая тишина. Гермиона медленно поднялась. — Ты ошибаешься, — её голос был тихим, но абсолютно твёрдым. — Я знаю о боли. Я знаю, что значит терять. Знаю, что значит просыпаться и каждый день заново собирать себя из осколков. И да, я работаю. Потому что работа — иногда это единственное, что не даёт сойти с ума. Потому что нельзя сдаваться. Ты — Драко Малфой. Твоя мать когда-то спасла Гарри, рискуя всем. Гарри потерял почти всех, кого любил, и не сломался. А ты… — она сделала паузу, глядя на его побелевшее лицо. — Ты позволяешь своей боли поглотить не только себя, но и дело, которое создавал. Если завтра ты не вернёшься и не заберёшь свой отдел, я умываю руки. Но это будет твоё поражение. Не судьбы. Твоё. Она повернулась и пошла к камину. У самого зелёного пламени остановилась и обернулась. Он стоял на том же месте, ссутулившись. — Знаешь, — сказала она так тихо, что он еле расслышал. — Сегодня я встретила человека, о котором всегда думала как о бессердечном ублюдке. И самое ужасное… самое трагичное… — её голос дрогнул. — Я увидела, что у него есть сердце. И что оно разбито. И от этого не становится легче ни ему, ни мне. Она швырнула щепотку порошка в огонь. — Мой кабинет… Зелёное пламя поглотило её. Драко остался стоять в центре комнаты. Грохот разбитой бутылки ещё звенел в ушах. Эхо её слов — «…у него есть сердце. И оно разбито» — било по вискам. Он медленно опустился на колени среди хлама, схватился руками за голову. Стыд, жгучий и всепоглощающий, накрыл его. Стыд за свой вид, за свою слабость, за то, что её, Грейнджер, увидела его в таком состоянии. И за то, что в её глазах он увидел не презрение, а понимание. Этого он вынести не мог. Он потянулся к смятой газете. На колдографии смеялась Астория, а он смотрел на неё с обожанием. Тем человеком на снимке он больше не был. И, глядя на ускользающий в камине зелёный свет, он впервые за долгие месяцы задался вопросом: а кем он теперь стал? --- Вернувшись в свой кабинет, Гермиона без сил рухнула в кресло. Разговор вымотал её. Ноги гудели, в висках стучало. Она провела руками по лицу, пытаясь стереть образ его пустых, наполненных страданием глаз. Ей было бесконечно жаль его. Он потерял любовь всей жизни. Она — ребёнка и иллюзию семьи. Их раны были разными, но боль, эта всепоглощающая пустота, была одной и той же. И его попытка утопить её, его грязная комната — всё это было до боли знакомо. Она не позволит ему утянуть на дно и её победу. Слишком много поставлено на карту. Но глядя на потолок, она понимала: если он не выплывет, она найдёт другой путь. Пойдёт к Кингсли. Добьётся подписи иным способом, даже если это будет означать конец карьеры Драко Малфоя. Она всё ещё надеялась на проблеск его воли. Но больше всего она надеялась на себя. Завтра будет новый день. И она будет готова к любому его исходу.