Глава 2

      Следующее утро выдаётся не самым приятным. Пробуждение всегда казалось Воскресенью чем-то болезненным, словно его постоянно вырывают из его мечтаний, надежд и насильно удерживают в реальном мире на протяжении каких-то там восемнадцати системных часов. В лучшем случае, бывает и больше. Так ещё и с самого утра заваливают письмами, жалобами, приглашениями и отчётами, само собой. Он измотан. Ему хочется всё это игнорировать, но каждый считает своим долгом напомнить ему о работе, конкретно о своей глупой бумажке, которая главе Дубов никакого профита, по факту, не принесёт. Не успел даже поесть и уже ненавидит этот день. Класс.       С горем пополам юноша добирается до своего кабинета, внимательно слушает какого-то блаженного дедулю, который, непонятно как проникнув на территорию Резиденции утренней росы, доказывает ему, что в Мире Грёз ему что-то где-то недодали. Он хочет сказать, что Бронзовый певчий принимает «грешников» немного в другом месте, хочет встать и уйти сам, но моральный компас внутри него указывает на то, что стоит промолчать и выслушать лишний раз.       Хорошо, раз так, то стоит прислушаться.       Старичок наконец покидает кабинет, когда парень с горем пополам объясняет ему, что повлиять на произошедшее в Сладких Грёзах никак не может, и он остаётся наедине с собой. И снова бумаги. Снова договоры, соглашения, разрешения, везде нужно оставить свою подпись, ознакомиться, взвесить все «за» и «против». Уже после третьего прочитанного документа, к слову, написанного настолько заумным языком, что Сандей сомневается в том, что он написан на его родном языке, голова идёт кругом. Он хотел отдохнуть сегодня. Ему стоит отдохнуть. Хотя бы от всей этой макулатуры. Но с другой стороны... не подставит ли он других тем, что отложит работу в дальний ящик? Не расстроит ли нуждающихся? Не подведёт ли наставника? Наставник... Он дал ему и его сестре так много. Кров, пищу, питьё, образование, заботу и внимание, своё драгоценное время, нервы, свои бесконечные познания. Парень не знает, как достойно его отблагодарить, поэтому из кожи вон лезет, чтобы выполнить всю предоставленную ему работу идеально. Но в последнее время что-то начало идти как-то... не так. Перед глазами всё плывёт, воспринимать текст и сложные формулировки становится всё труднее, и ввиду этого объём выполняемой им работы значительно понижается. Это плохо, но это не контролируется, никак не меняется, и единственное, что может спасти Воскресенье — хороший отдых, хотя бы денька три подряд. Но он просто не может заставить себя нормально отдохнуть, потому что опять и опять чувствует, как разочаровывает наставника. Это так выматывает... Сандей вздыхает, затем протяжно стонет, почти воет, опуская голову на свои ладони и пряча в них лицо. Так надоело. Ужасно. Он чувствует себя ужасно.       Повелитель Снов застаёт его в таком положении спустя пять минут, когда без стука входит в кабинет в надежде на то, что сможет без проблем что-то забрать, написать или ещё что-нибудь. Но вот такая картина немного его напрягает, и он зовёт своего преемника по имени. — Воскресенье, — юноша сразу поднимает голову, опускает руки на стол и смотрит на мужчину очень виновато, словно согрешил и не знает, как в этом сознаться. — Давно ты так сидишь? — Нет, господин Древ. Простите. Мне не стоило даже... — Правильно, не стоило. Я не понимаю, что с тобой происходит в последнее время. У тебя всё нормально? — Я не знаю, — честно сознаётся Сандей, опуская взгляд на стол и опять разглядывая золотистые отсветы от нимба. — Я пытался понять, но всё безуспешно. — Значит, плохо пытался. Воскресенье, твоя работоспособность упала на несколько уровней. Раньше ты мог выполнять огромное количество задач без какого-либо труда, а сейчас что? Один отчёт — и у тебя нет сил даже взглянуть на текст? — глава Дубов хочет кивнуть, но Гофер Древ отворачивается, презрительно фыркая. Он поправляет очки на переносице, и глаза становится не видно из-за бликов в линзах. — Нагрузка у тебя не такая уж непосильная. Я справлялся, ты тем более должен. — Да, господин Древ. Но мне тяжело. Возможно, мне надоела рутина, и я нуждаюсь хотя бы в коротком отдыхе... Если раньше работа со всеми отчётами, подписание договоров, коммуникации с людьми доставляли мне удовольствие, то сейчас я не чувствую почти ничего, что могло бы побуждать меня на продолжение работы не через силу. — Вот как.       Хотя Повелитель Снов и произносит это с улыбкой на губах, но эта улыбка ощущается такой враждебной, едкой и колючей, что Воскресенье сам уже чувствует вину за то, что осмелился перечить наставнику. Несмотря на то, что он толком не сказал ничего противозаконного. — Воскресенье, ты — глава клана Дубов. Ты волен управлять Семьёй. Ты волен управлять Пенаконией, как в реальности, так и в Мире Грёз. Тебя это не увлекает? У тебя в руках власть. Это чем тебя не устраивает? Зачем тогда ты был воспитан, как глава государства? Зачем я тратил на тебя свои силы? — Господин Древ... — каждое слово приносит всё больше боли. Человек, даровавший ему чувство какого-никакого собственного достоинства, позволивший ему встать на ноги после череды разрушительных неудач, сейчас говорит о том, что ему непонятны суждения преемника. Возможно, его преемник и не достоин являться таковым? — Я вот тоже начинаю сомневаться, что это было не зря. Подумай над моими словами на досуге. Если будет время, конечно, ты же такой занятой.       Гофер Древ качает головой, будто случайно роняет с языка лаконичное «О, Эоны...», забирает с одной из полок папку бумаг и выходит из кабинета. Воскресенье тихо вздыхает, затем снова хватается за голову, опуская взгляд в стол. Правда что. Зачем на него тратили время? Силы? Зачем? Чтобы он в итоге разнылся и ушёл от обязанностей? Очень смешно.       А вдруг он правда лишь придумывает? Вдруг он — самый худший из всех, кто предшествовал ему на должности главы клана Дубов? Единственный, кто осмелился заявить, что ему надоела рутина, спустя каких-то жалких четыре года пребывания на должности. Позор. Заслуживает ли он всего этого? Славы? Богатства? Внимания? Любви, в конце концов?.. Все справлялись, он не может. Но ведь... Сандей проводит гораздо более масштабную работу. Он воюет аж на три фронта: старается быть достойным политиком, способным решать разного рода задачи, работает над созданием идеального Мира Грёз, нацелившись на избавление человечества от всех печалей и забот, и при всём этом старается играть роль хорошего, заботливого, понимающего старшего брата, оберегающего свою сестрёнку от всех тягот суровой реальности. Она не должна познать неидеальность взрослого мира. Будет лучше, если она подольше останется ребёнком, каким всегда и была в его глазах, потому что так у Воскресенья будет больше возможностей, чтобы следить за ней и оберегать по мере возникновения необходимости. В противном случае он просто не готов потерять последнюю родственную душу, оставшуюся рядом с ним. Ему предстоит много работать над собой. Он будет рваться через тернии к звёздам, бороться за людское счастье и радость. Даже если сам будет всю свою жизнь страдать от боли лишений, разочарования. Даже если воспоминания будут давить на него настолько сильно, что выдерживать давление будет едва ли возможно. Даже если он готов будет умереть из-за того, что ему противна его сущность.       Но делает ли он достаточно? Стоит ли ему играть столько ролей одновременно? Может, ему стоит сосредоточиться на чём-то одном, чтобы делать всё идеально только в одной среде, а на остальное... Нет. Так тоже нельзя. Слишком много вопросов и противоречий, но до ужаса мало ответов и доступных решений. От безысходности, собственной беспомощности ему хочется рыдать. Хочется разнести весь кабинет от злости на самого себя. Всю Резиденцию разгромить. И снова рыдать. Потому что даже если он скажет в лицо, его не поймут. Лучше промолчать, правильно?       Раздаётся робкий, неуверенный стук в дверь. Глава Дубов бросает краткое «Войдите», и на пороге вырисовывается силуэт его сестрёнки. Уголки губ юноши сразу же приподнимаются в нежной усталой улыбке, поскольку любой момент, когда певица появляется в его поле зрения, заставляет его восторгаться и гордиться ею; Зарянка улыбается куда шире до того момента, пока не вглядывается в выражение его лица детальнее. — Братец, что случилось? Ты выглядишь жу-утко уставшим. Я могу тебе помочь? — Нет, спасибо. Тебе в это соваться не надо, тут всё такое бредовое... Меня в сон клонит от прочтения одного заголовка документа, — Воскресенье прикрывает рот ладонью и делает вид, будто зевает, глядя на нарисованное очень причудливо «Отчёт №312», затем смеётся, немного хрипло из-за той же усталости. — Да ладно, хватит отшучиваться! — девушка надувает губы и пихает его в плечо, заставляя рассмеяться уже более живо. И как у неё это всегда получается? Она опускает взгляд в документ, надеясь прочитать, но, заметив какие-то сложные вычурные слова, тут же бросает эту затею. — Ну правда, что случилось? Ты такой грустный, мне плакать хочется от одного твоего взгляда! Расскажи-и-и, прекрати всё от меня скрывать. — М-мх... Да не знаю. Чувствую себя как-то странно. Как будто делаю мало, а устаю так, словно перевыполнил дневную норму раза в три, не меньше. — Что значит «делаю мало»? Ты целыми днями в кабинете сидишь, разбираешь эти бумаги... Я уже начинаю скучать по тому, как мы вместе время проводили. — Ну... Да, но... Всё равно. Я чувствую, будто делаю недостаточно. Я могу больше и лучше. Меня что-то останавливает, и все старания уходят псу под хвост... — Братец, очнись! Кто тебе это сказал? — Робин садится рядом, кладёт свои ладони ему на плечи и глядит на него, сразу выражая свой скептический настрой. Его ответа она точно не ожидает услышать. — Э... Господин Древ? — глаза певицы вдруг округляются, она изумлённо хлопает ресницами, приоткрыв рот от неожиданности. — Чего-о? Это когда такое было? Стоп, нет, не отвечай. Неважно, когда это было, главное, что это полный бред. Что конкретно он тебе сказал? — тут она многозначительно поднимает указательный палец и закрывает глаза. О, чёрт, она передразнивает! — «Хм, мой преемник работает денно и нощно, но я этого не вижу, поэтому и решаю, что нужно простимулировать его на лучшее выполнение работы! Как же я хорош!» Так, что ли?       Воскресенье заливается смехом, качая головой, и нервно косится на дверь кабинета, боясь, будто кто-то сейчас зайдёт сюда. В любом случае, ответить он не может. — А-а, ну да. Ты же такой обязательный, в смысле ты можешь не просмотреть пять тонн бумажек самого разного содержания и не понять всё, что в них нацарапано? Это совсем не правильно! Ты же вундеркинд, который должен всё уметь! — Зарянка, хватит! — он уже чувствует, как фантомные слёзы от смеха текут по щекам. Воскресенье прикрывает ладонью рот и жмурится, чтобы не видеть её довольного лица, от которого ему хочется смеяться ещё больше. — Ради Бога, я прошу, перестань... — Да вообще! Живой человек и просит отдыха! Ужас! — девушка показательно цокает языком, будто правда упрекает брата в его поступках, но когда она замечает, что Воскресенье едва держится, тут же обнимает его, снова оставляет поцелуй на щеке и гладит ладошками по спине. — Не думай об этом так много, пожалуйста. Так ведь и правда можно загнать себя в ловушку, из которой потом не выберешься. Тебе нужно хорошенько отдохнуть. Сегодня, завтра... Да хоть всю неделю. Вину возьму на себя! Мне ведь хочется проводить с родным братишкой больше времени, а всё никак не получается, вот я и выдерну тебя с работы. — Не надо брать на себя вину за мою оплошность. — И опять ты называешь собственный отдых «оплошностью»! Санни, побереги себя. Я же тоже за тебя переживаю.       Сандей склоняет голову набок, соприкасается щекой с её плечом, и вдыхает уже до боли знакомый аромат её духов и шампуня. Это всё так умиротворяет. Будто нет никакой работы, никаких проблем. Будто он в сладком сне. После этой мысли он прикрывает глаза, нежно трётся щекой о плечо сестры. — Мгм. Хорошо, три дня отдыха возьму. Ради тебя. — О, да. Можно и отпраздновать... — Зарянка. — Что? Я разве сказала что-то не то?       Глава Дубов молча качает головой и оставляет вопрос висеть бесформенным облаком в воздухе. Такая недосказанность никого не пугает и не смущает, наоборот, все довольны, потому что вопрос как бы был риторическим, и, независимо от ответа, не было бы осуждения или одобрения. В объятиях сестры Воскресенье чувствует себя нужным и любимым. Он не хочет прекращать этот момент, потому что ему каждый раз становится так тепло и уютно... Рядом с Зарянкой он всегда как дома.