Глава 4

      Ему почему-то было очень трудно заснуть прошлой ночью. Возможно, от огромного количества мыслей и переживаний насчёт. Возможно, на него повлияло ещё что-то, что было ему неподвластно. Никогда мы этого не узнаем.       Начало следующего дня уже отличается от предыдущих своей... жизнерадостностью в каждой секунде. Ему не нужно работать сегодня. Потому что он сам выбрал этот день своим днём отдыха. Но усталость оказывается сильна, почти неподъёмна... Зарянка зовёт его на прогулку по Пенаконии, а он спросонок едва ли понимает, что от него требуется! Зато потом, когда Воскресенье приводит себя в порядок, полностью просыпается и становится способен мыслить ясно, он мгновенно соглашается. Конечно, глава Дубов будет только рад провести время с родной сестричкой. Только вот во время ожидания он чувствует что-то странное... Зарянка показывается перед ним в одном из своих платьев. «Оно сидит на тебе великолепно, маленькая! Но я переживаю, вдруг ты простудишься, или кто-то будет очень долго смотреть на тебя, и ты почувствуешь дискомфорт...» — Стоять. Что с внешним видом? — Что?! Почему так грубо? Господи, он не должен был этого говорить...        — А... А что с ним не так? Красивое же платье... «Красивое, несомненно, но я всего лишь волнуюсь о твоей безопасности...» — Тебя не смущает длина? А с материалом что? — противореча собственным мыслям, Сандей подходит ближе и прикасается к короткому подолу платья, прощупывая его. — Тонюсенькое. Ты заболеть захотела? — Почему ты разговариваешь со мной так грубо? Что я сделала? Я просто захотела показаться перед тобой в новом платье... — Хорошее платье, несомненно. Но это не отвечает на мой вопрос. Вообще ты должна была сказать первая, по правилам приличия нельзя отвечать вопросом на вопрос. — Да что же это такое, Санни! — девушка надувает губы от обиды, озлобленно глядя на брата. — Почему ты вдруг начал мне проповедь читать?! Просто сказал бы «переоденься» и всё! — Делай, что хочешь. Я же просто старший брат. Ты же уже взрослая, сама можешь выбирать, что тебе надеть, конечно, — он качает головой, скрещивает руки на груди и показательно отворачивается, демонстрируя своё безразличие. Потом словами разрушает всю иллюзию: — И что, что просто старший брат тоже переживает? Плевать, правда что. — Ох... Санни. Постой, — девушка смягчается, подходит ближе, касается его щеки ладонью и поворачивает лицо брата к себе. — Я понимаю, что ты волнуешься.Ты явно заработался... Сегодня у тебя есть хороший шанс отдохнуть и развеяться! Прости меня, я тоже вспылила... Я сейчас переоденусь, и мы пойдём гулять. Не нужно волноваться. В следующий раз говори, что думаешь, хорошо?       Она поняла, что он хотел сказать? Ох. Сразу видно, что родная сестра. Понимает почти без слов... Воскресенье вздыхает и кивает. — Мгм. Прости... Я не знаю, что на меня нашло. Это всё как будто само с языка срывалось. Я хотел сказать спокойнее, но... — Я понимаю, не волнуйся. У всех бывают трудные дни, когда встал не с той ноги. Подожди минутку, я скоро выйду!       Робин улыбается ему, успокаивая целиком и полностью, целует в щёку и уходит к себе переодеваться. Сандей чувствует, что ему правда стало немножко легче, но что-то всё равно волнует его... В любом случае парень дожидается, когда Зарянка выходит из комнаты, уже в другой одежде, и сам покидает с ней территорию Резиденции.       На улицах Пенаконии так спокойно и свежо, даже не верится. Такая расслабленность парит в воздухе, радость, всё это воистину гармонично. Юноша вдыхает этот воздух полной грудью, наслаждаясь ароматом свободы. Не может быть такого, чтобы Пенакония раньше была тюрьмой. Она же просто... великолепна сама по себе. Зарянка то и дело указывает пальцем на то, что считает красивым, глава Дубов следит за её взглядом и каждый раз убеждается в том, что она чертовски права. Сегодня на улице солнечно и ясно. Люди, галовианцы, пепеши, эрудроиды ходят взад-вперёд, пересекаются с ними взглядами, здороваются, улыбаются, а затем несутся дальше куда-то по своим важным делам. Воскресенью нравится, что он не должен никуда спешить в этот день. Он может присмотреться к тем прохожим, которых считает наиболее интересными. Здесь парочка галовианцев, они, остановившись у автомата со снеками, выбирают, что купить из напитков, но затем вдруг нежно целуются, позабыв обо всех напитках, о споре, который вели из-за них несколько секунд назад. Ради приличия глава Дубов отводит от них взгляд, мягко улыбаясь. По другую сторону пожилая дама разговаривает о чём-то с эрудроидом, может быть, спрашивает дорогу или его мнение о погоде. Эрудроид учтиво отвечает, и старушка сразу расцветает, широко улыбается и кивает ему, затем спрашивает ещё что-то. Дальше женщина ведёт за руку свою маленькую дочку, на вид лет шести. Девочка спрашивает что-то, женщина отвечает ей, поворачивается к ней лицом, осматривает с ног до головы и, отведя на обочину, чтобы не тормозить движение, с любовью оправляет её аккуратное платьице, что-то приговаривая. — Какие милые... — Мгм. Ты когда-то была такой же. — Ой, ну... Не могла я быть настолько милой. — Ты была ещё лучше. Потому что ты моя сестра, маленькая, — парень склоняет голову в её сторону, хитро улыбаясь. Робин закатывает глаза, и он тихо хихикает. — Вот, правильно, не надо со мной спорить о таких вещах. Я же прекрасно помню, как ты выглядела в детстве.       Зарянка качает головой, но этого Воскресенье уже не видит, так как продолжает рассматривать толпу. Его взгляд вдруг цепляется за четвёрку детей. Двоим лет семь, один выглядит постарше, на восемь; эти трое бегут за самым маленьким на вид. Странно, на догонялки это что-то не похоже. Ребята останавливаются возле автомата со снеками... трое буквально прижимают одного, самого маленького из четвёрки, к этому автомату, не позволяя отойти. Мальчик очевидно напуган, он прижимает к своей груди маленькую игрушку, сшитую из каких-то лоскутов, но явно очень ему дорогую. Другие мальчики хотят отобрать эту игрушку... Сандей чувствует нарастающее напряжение в своей груди. Ему становится больно от этого напряжения. Прерывисто вздыхая, он косится на певицу в надежде на то, что она не видит его волнения. Убедившись в этом, юноша продолжает наблюдать за детьми. И смотрит на них как раз в тот момент, когда самый старший из мальчиков замахивается рукой на мальчика с игрушкой. Малыш жмурится, готовясь к удару. Сердце Воскресенья не выдерживает. — Стой! — его гордость хоть и твердит, что следовало просто пройти мимо, но простое человеческое «Я был на его месте», сострадание и жалость берут верх. Глава Дубов отпускает ладонь сестры и рывком приближается к детям, немало пугая всех четверых своим появлением. Девушка испуганно ахает и бросается вслед за братом. Между тем дети реагируют. Главный хулиган опускает руку и делает вид, будто совсем ничего не делал. — Отойдите от него. Оставьте его в покое, — проговаривает юноша, становится между обидчиками и жертвой, опускается перед вторым на корточки. — Малыш, ты как? Где твои родители, знаешь? — М-м-м... — мальчик молчит. Он боится. Воскресенье понимает его: даже спустя огромное количество времени ему до сих пор трудно открываться людям. Что уж говорить о ребёнке, который даже не понимает, правильное ли это отношение вообще. Но его всё-таки волнует судьба этого ребёнка. Парень откидывает прядь волос с лица, опускает взгляд и закусывает губу, думая, как можно разговорить малыша. Тот вдруг говорит сам: — Всё хорошо, сэр. В-вам... не надо волноваться. Я справлюсь. — Ха-ха, я уверен, что справишься! Но всё-таки, ответь честно, пожалуйста. Я хочу помочь. — Я... — Робин опускается на корточки рядом с ними и кладёт свою ладошку на плечо брата. Мальчик расслабляется, когда видит её подбадривающую улыбку. — Я очень испугался! Я... Я не понимаю, почему они постоянно меня бьют! Я просто один гуляю и играю... Не трогаю их игрушки. Не трогаю их. Почему они так меня не любят?..       Из груди Воскресенья вырывается тихий звук, очень похожий на всхлип, но он держит лицо. Зарянка не замечает, поворачивается к остальным мальчикам и начинает воспитательную беседу. Парень смотрит на этого малыша и видит себя самого: с кучей ссадин и синяков после чужих ударов, после падений во время неудачного побега от обидчиков, с этим узнаваемым животным страхом в глазах, с которым смотрит маленькая мышка на кота, хищно скалющегося в ожидании закуски и оголяющего свои когти, чтобы убить. С этим страхом, который не спутаешь ни с чем. Мальчик словно замечает этот же ужас в глазах главы Дубов, и его взгляд становится мягче и спокойнее. Он мгновенно начинает доверять и готовится помочь всем, чем может помочь шестилетний ребёнок. — Сэр, дайте ручку, пожалуйста! — А?.. — ох. Очень неожиданно. — Ручку, сэр! — мальчонка протягивает свою ручку вперёд и широко улыбается, будто старается его успокоить. Даже смешно... Сандей не знает, зачем ему это, сомневается, но тянет руку навстречу. Малыш накрывает его кисть своей ладошкой и удерживает так несколько секунд. — У Вас всё точно будет хорошо! Не бойтесь! Хотите, я дам Вам своего Банни?       Банни? Игрушка... Лоскутный заяц с цветными пуговками вместо глаз, который кажется мальчику самой лучшей игрушкой в его жизни. Воскресенье улыбается и качает головой, чувствуя, как его глаза постепенно увлажняются. Но всё-таки сдержать слёзы в себе удаётся. Хоть и с огромным трудом... — Не нужно, малыш. Оставь Банни себе. Я уверен, что он хочет быть рядом с тобой всё время. — О-ох... Хорошо! Вам стало лучше? — Гораздо. Спасибо тебе, малыш... Ну, ладно, беги играть. Мы поговорим с этими ребятами, хорошо?       Мальчик кивает главе Дубов и послушно убегает куда-то вдоль по улице, обнимая свою мягкую игрушку. Воскресенье поднимается на ноги и смотрит на оставшихся троих. Они явно не заинтересованы в том, что им говорит Зарянка, зато на него сразу поднимают взгляд. А взгляд самого юноши полон презрения и разочарования. Он смотрит каждому в глаза примерно по пять секунд, затем громко презрительно фыркает и отходит, махнув полами пиджака. —... Вы понимаете, что нельзя просто так бить других детей? Это не делает вас лучше, это показывает вас, как непорядочных, плохих детей! — Робин старается донести до них хоть что-то, но дети под впечатлением от взгляда главы Дубов. Им немного не до этого. — Хватит, Зарянка. С такими разговаривать бесполезно, — почти сквозь зубы рычит парень, оборачиваясь к певице через плечо. Она взволнованно поднимает взгляд на брата, но слушается. — Глупые дети. Потерянное поколение. Даже просто смотреть больно. — Не надо так о них! Они же всего лишь дети... — Эти дети... Втроём без причины нападают на того, кто младше и слабее их. Не просят за это прощения. Это противоречит всем принципам, которые необходимо соблюдать, не правда ли? Сильные всегда должны защищать слабых, а не набивать об них руку просто потому, что им так захотелось. Это не дети, это животные какие-то. — Санни, что ты такое говоришь?.. — Факты. Разве не в этом суть Гармонии, маленькая?       Она не находит, что можно ответить. Просто сдаётся и старается замять ситуацию переходом на другую тему для разговора. Так и быть, пускай. Воскресенье протягивает сестре руку, певица послушно вкладывает в его ладонь свою. Юноша напоследок смотрит на детей ещё раз. Они выглядят виноватыми. Но это их не оправдывает. Их виноватые мордашки никак не помогут им искупить этот грех. Они нарушают не только Гармонию, но и Порядок. Это непростительно.       Эта ситуация оставляет неизгладимое впечатление, и неприятный осадок преследует парня на протяжении всей прогулки. Он погружён в себя, отмалчивается, только изредка отвечает короткими дежурными фразами на расспросы Зарянки, если это прямо необходимо. В какой-то момент она задаёт очередной вопрос, но Сандей настолько увлёкся своими раздумьями о воплощении идей Порядка в Мире Грёз, что попросту не слышит. Девушка качает головой и, сжав его ладонь чуть крепче, пытается привести в чувства. Она отводит брата в сторону, чтобы не мешать движению. — Санни, что с тобой? О чём задумался? — Всё нормально, неважно. Это так, ерунда. — Опять о работе, небось... Даже когда выдался день, чтобы отдохнуть от всего этого. — Нет, маленькая, не о работе... — О чём?       Сознаться. Нужно сознаться. Она поддержит. Но... Что-то его держит. Он не может сказать всё. Но всё, что он скажет, правдиво от начала и до конца. — О тех детях. Я пытаюсь понять, что движет теми, кто смеет поднимать руку на слабых. Я пытаюсь понять, почему они думают, будто могут своевольничать и унижать тех, кто объективно отстаёт от них с какой-то стороны. Это ведь отвратительно и аморально, но эти дети не понимают, что они творят! Вот это меня и мучит. Прямо-таки вымораживает... — Санни, тебя трясёт, — коротко констатирует Робин, с особой нежностью прижимая его дрожащую ладонь к своей груди, тревожно оглядывается по сторонам пару секунд. Она смотрит брату в глаза и вздыхает. — Я могу обсудить это с тобой, если хочешь. Но тебе нужно успокоиться для начала... Пойдём домой.       Юноша кивает, потому как в ту же секунду сам понимает, что его начинает трясти, что он снова начинает нервничать, переживать. Крылышки у лица заметно трепещут от волнения, ресницы подрагивают, словно скоро на них заблестят маленькие бусинки слёз. Ему правда нужно домой. Обсудить произошедшее с кем-то.       Как только Воскресенье объявляется на пороге Резиденции, один из слуг сразу вылавливает его и, схватив под руку, твердит, что господин Древ очень хочет его видеть. Чёрт. Отчитывать будет, наверное. Зарянка опечаленно смотрит им вслед, но поймав взгляд брата, означающий «Я что-нибудь придумаю», тут же улыбается и отправляется к себе в покои.       Слуга оставляет главу Дубов наедине с его наставником. Мужчина поправляет очки, сдвигая их на переносицу, и поворачивается к преемнику лицом. Странно. В его глазах не видно злости или какого-то упрёка. Даже подозрительно. — Воскресенье, ты здесь. Наконец-то, — Гофер Древ кивает, облегчённо выдыхая. Он кладёт руки на свой рабочий стол и опять поднимает взгляд на юношу. — Во-первых, я рад, что ты всё же выбрал отдых. Мои суждения оказались неверны, но я понял слишком поздно. — Благодарю, господин Древ... — Не нужно, — он поднимает перед собою ладонь, обрывая речь юнца и демонстрируя, что в лишней благодарности правда нет необходимости, и продолжает свою: — Во-вторых, на Пенаконии должен проводиться ежегодный фестиваль «Вечный Ритм Гармонии», который обычно организовывают волонтёры... В общем, день проведения — понедельник через две недели. Ты должен присутствовать, как глава Пенаконии. Это не заставит тебя тратить много сил, уверяю, ты просто... полюбуешься тем, что придумывают люди, следующие пути Гармонии, то есть, твои единомышленники. — Ага, понял... — ему хочется оспорить последнее высказывание, но здравый смысл останавливает его. — Мне не нужно будет произносить никакие речи или что-то в этом роде? — Насколько я понимаю, нет. Но если это понадобится, то... — Что-нибудь придумаю. — Да... У тебя прекрасно получается импровизировать. Сразу видно: мой последователь. Молодец. — Спасибо, господин Древ. Я свободен? — Да, можешь идти.       Сандей склоняет голову в неполном поклоне, глядя на наставника с лёгкой, едва заметной полуулыбкой, затем круто разворачивается и покидает его кабинет.       Ещё один вечер с сестрой хоть и порадовал юношу, заставил его вновь чувствовать себя по-настоящему живым на протяжении пяти с лишним часов, но всё же не является важнее той интересной ситуации, которую стоит упомянуть следующей. Иначе говоря, рассказчик не может сейчас попросту завершить эту главу, снова описав, как Воскресенье снова восхищался талантами своей сестры, как общался с ней обо всём, что считал интересным для поддержания диалога, как она поддерживала его, выдвигала свои предположения касательно его идей.       Эта ситуация произошла днём позже, в воскресенье, во время службы в церкви. Глава Дубов должен был исполнять свои обязанности Бронзового певчего, и именно поэтому рано утром явился в церковь, чтобы занять своё место в тёмной тесной исповедальне под тихий шёпот священника, монахинь, под своеобразные щелчки, с которыми загорались зажигалки, под треск свечей и собственное тяжёлое дыхание. Он ожидал. Служба тянулась так долго, что он думал, будто заснёт. Голоса молящихся умиротворяли, молитва Эону Гармонии, которую они тянули в унисон, была сродни колыбельной, и Воскресенье едва слышно подпевал, прикрыв глаза и оперевшись головой на стену исповедальни за своей спиной. После службы кто-то подходил к нему, чтобы исповедоваться. Одна женщина рассказала о том, как горюет по погибшему супругу, но злится при каждом его упоминании, потому что ей просто больно. Мужчина сразу за ней покаялся в том, что совершил кражу, и заявил, что добровольно вернёт украденную вещь, извинится перед пострадавшим и отдаст себя в руки правосудию. И таких десятки за день... Все эти проблемы копятся в глубине души Бронзового певчего до самой его смерти. Никто не думает об этом достаточно долго, к сожалению. Задумавшись, Воскресенье не сразу улавливает звонкий детский голос за пределами исповедальни. — Простите, могу ли я исповедоваться?       Парень неосознанно вздрагивает, прислушиваясь. — Ответьте, пожалуйста. — Э... Конечно, сын мой. Откройся мне, не бойся.       Это был первый раз, когда кто-то попросил разрешения на исповедь. Странно и так непривычно... Мальчик снаружи вздыхает, собираясь с мыслями, затем начинает говорить так медленно и так печально, что сердце Бронзового певчего начинает ныть. — Я вёл себя плохо. Очень плохо. Я... Я задирал одного мальчика, Реми, из-за игрушки. Мне очень понравилась его игрушка, и я захотел её себе, — Сандей невольно вспоминает того мальчика с лоскутным зайцем Банни, которого малыш прижимал к своей груди с особенной заботой. Дальнейшая речь этого ребёнка очень удивляет Воскресенье, и он даже старается не дышать, чтобы не упустить ни детали. — Но... один галовианец помог мне понять, что я неправ. Это неправильно, я не должен был так поступать! Он сказал, что на моё поколение больно смотреть. Сначала это было обидно, но потом я понял, что этот галовианец прав. Я правда очень плохой человек... Мне жаль. Я не хочу быть таким.       Он плачет? Вероятно. Судя по тому, как мальчик замолк, ему больше нечего сказать. Воскресенье прекрасно понимает, что и стал тем самым галовианцем, который окрестил бедных детей животными. Чёрт. Неловко. Но он должен ответить сейчас. — Я слышу твою исповедь, сын мой. Я слышу твою искренность. Иди же, попроси у него прощения, признай свою ошибку перед ним. Да благословит тебя Эон Гармонии.       Мальчик неоднократно благодарит исповедника, читает краткую молитву Шипе прямо у исповедальни и, судя по быстрому удаляющемуся топоту маленьких ножек, убегает из церкви. Священник старается его остановить, но это безуспешно. Юнец встал на путь Гармонии. Сам. Его никто не направлял. Он самостоятельно сделал этот выбор. Воскресенье осознаёт это и улыбается, возгордившись собою и своим избранным путём. Этот момент поистине становится переломным в его жизни.