Глава 5

      Две недели пролетели почти незаметно, словно прошёл день или два. О, да, сегодня должен проводиться этот фестиваль, посвящённый Гармонии... По всем углам Пенаконии ещё за две недели начали развешивать афиши, постеры, описывающие красоту и масштабность мероприятия. Соцсети полны новостей, а сами организаторы периодически подогревают интерес к мероприятию, выкладывая эпизоды из закулисья. Волонтёры правда постарались на славу... Всё это время Воскресенье ощущал желание посмотреть на всё это не из-за того, что он просто обязан там быть, как глава Пенаконии, но из-за чистого любопытства и тяги к прекрасному. Всё своё время: свободное и заполненное работой, проведённое в исповедальне, за рабочим столом в кабинете или за фортепиано, пока он наигрывал какую-то классическую мелодию, — глава Дубов раздумывал о том, что же могли подготовить жители Пенаконии, как они интерпретируют Гармонию и как относятся к её существу. А вот Зарянка захотела пойти с ним ещё и для того, чтобы развеяться и лишний раз показаться перед любимой публикой. Ей точно было не всё равно на своих людей, на свой Путь, и она хотела посмотреть на всё то, что они смогли создать своими руками за целый год. Сандей полностью уважает решение своей сестры, поэтому и решает взять её с собой на мероприятие.       На самом деле, парень немного волнуется, потому что в этом году фестиваль обещает быть очень масштабным. В прошлом году проходило весьма развёрнутое, продуманное представление, где актёры совсем по-разному интерпретировали культуру, ценности и традиции народов, населяющих разные места, при помощи даже самых мелких, казалось бы, незначительных деталей и образов. Упомянуты были все: и обычные люди, и пепеши, и лисий народ. Не забыли и галовианцев. К сожалению, тогда был упомянут и инцидент со Стелларонами, но его упомянули вскользь и так аккуратно, что кроме волнения каких-то струн души Воскресенья и горечи из-за того, какое большое горе пережил его народ в прошлом, он ничего не испытал. Может, это и к худшему, но ему точно не хотелось внезапно начать истерику посреди столь радостного и красочного мероприятия. В любом случае, представлением он насладился достаточно, ещё раз убедившись в своей правоте касательно установления Порядка и создания идеальных Сладких Грёз для того, чтобы это люди заслуживают всего самого наилучшего. Ну... наверное. Хотя бы большая часть из них, скажем так.       Итак, у главы Дубов и юной певицы Пенаконии на сборы ушло чуть меньше получаса, и уже в одиннадцать системных часов они находились на площади, где ровно в полдень должен был начаться парад. Да, в этом году фестиваль должен был начинаться торжественным парадом, таящим в себе множество символизма, скрытого смысла и прочих радостных моментов. На площади находилось очень много зрителей, кто-то подходил к Робин, чтобы обняться, сфотографироваться и взять автограф; Воскресенье не отпускал её руки всё это время, готовясь в экстренной ситуации (коими считал приставания, навязчивое требование внимания, попытки домогательства, оскорбления и ещё множество других ситуаций) подтянуть ближе к себе и закрыть своим телом. К счастью, ничего страшного не происходило, и Зарянка была только рада поболтать со своими слушателями, рассказать им что-то интересное из своего опыта и поделиться впечатлениями от атмосферы, царящей на месте проведения грядущего фестиваля. Кто-то пытался заговорить и с самим Воскресеньем, он отвечал немного неохотно и нервно, потому как боялся сказать что-то лишнее или то, что может как-то расстроить собеседника. Во многом ему помогала отвечать сестрёнка, и юноша был только рад тому, что она присоединилась к нему на этом мероприятии. Неловко было из-за того, что его продолжат считать нелюдимым, но... с этим можно смириться, наверное? А можно и попытаться самостоятельно вступить в обсуждение хотя бы раз... Одними из собеседников главы Дубов была целая семья из молодых родителей и очень знакомого мальчика... с до боли знакомой игрушкой в его руках. И их он совершенно не побоялся. — О, здравствуйте, сэр! Большое спасибо Вам за то, что помогли тогда! — говорит мальчик, широко улыбаясь своему спасителю. Воскресенье тоже светлеет и улыбается, опускается перед новым знакомым на корточки и гладит по голове. — Здравствуй, Реми. Не стоит благодарности, я должен был. Как у тебя дела? — с интересом уточняет юноша, чуть-чуть приближаясь к нему, чтобы точнее услышать всё, что он говорит. Между тем он учтиво кивает удивлённым родителям мальчика. — Помните того мальчика, который... ну... самый старший из них? — Сандей кивает, Реми сразу загорается. — Вот! Он недавно подошёл ко мне на улице и извинился! Даже поделился со мной конфетами... Мы теперь дружим! — Здо́рово, Реми! Я очень за тебя рад. Надеюсь, что у вас будет самая крепкая дружба.       Парень треплет малыша по волосам, затем выпрямляется и теперь кивает его родителям, явно удивлённым этой картине. Ну да, не каждый день узнаёшь, что твоего ребёнка защищает от нападок хулиганов сам глава Дубов... — Господин Воскресенье, мы правда очень признательны Вам за помощь, — воодушевленно, с энтузиазмом говорит женщина, прислоняя ладони к своей груди и энергично кивая. — Пока наш малыш не рассказал нам о встрече с Вами и госпожой Зарянкой, мы даже не знали, что его уже на протяжении нескольких лет задирают, ещё и так жестоко... — Он всё-таки знает меня и мою сестру? — Ох, да... — вступает в разговор отец, держа сына за руку: — он знал Вас и госпожу Зарянку, но только по Вашим деяниям и по описанию тех, кто виделся с Вами лично. Сейчас же он может похвастаться друзьям личным знакомством с Вами, господин Воскресенье. — Прошу, опустите эти формальности... просто Воскресенье. А сегодня вы, как я понимаю, тоже решили посетить фестиваль? — парень улыбается и даже не может это контролировать. На душе настолько тепло, что ему просто не хочется прекращать. Робин уж очень удивлена таким поведением брата, но его раскрепощение несомненно её радует, так что певица обнимает его руку своими и молча сопровождает каждое его движение взглядом. — Я знаю, что на площади скорее всего будет ещё больше людей, чем есть сейчас... Можете остаться рядом. Рядом с представителями кланов Семьи обычно не должно находиться других людей, но для вас можно сделать исключение. Тем более, вы уже располагаете личным знакомством с главой клана Дубов. — Го— Воскресенье, правда, не стоит! Мы сможем потесниться и в другом месте, ничего страшного... — Нет, господа, я настаиваю, — глава Дубов смеётся и склоняет голову в полупоклоне. — Ваш сын должен насладиться фестивалем в полной мере. Не можете же вы оставить его здесь одного? — Лучше не спорьте с господином Воскресенье: он о-о-очень настойчивый... — нарочито громко шепчет Зарянка, склоняясь вперёд, к родителям Реми. Издевается... — Зарянка! — всплёскивает руками Воскресенье, моментально тушуется, смущённо отводя взгляд в сторону. Девушка весело смеётся, затем говорит пару слов от себя. — Вам правда не стоит отказываться! Такое зрелище можно увидеть не каждый день. А вдруг нечто подобное будет проводиться только в следующей янтарной эре? Ну... пожалуйста. Останьтесь рядом.       Родители смотрят на своего сынишку. Он не до конца понимает, что от него нужно, поэтому ему объясняют ситуацию повторно. Мальчик отвечает быстро и уверенно: «Мы останемся рядом с господином Воскресенье!», и ни мать, ни отец Реми не могут с ним спорить. Парень кивает семейной паре, как бы намекая на то, что начатый ими спор был бы бесполезным, и мальчик был только рад остаться рядом с Дубами; родители Реми косятся друг на друга и улыбаются, принимая свою судьбу.       До начала мероприятия Воскресенье общается с ними, пока Зарянка расспрашивает мальчика о его увлечениях, об игрушке, об отношениях с родителями и о новом друге. Главу Дубов интересует их история, положение в обществе, на Пенаконии. Один раз он даже вскользь упоминает в разговоре с ними Порядок и спрашивает их мнение о нём. Мать пытается ответить наиболее нейтрально, отец же неловко пожимает плечами, потому как правда не знает, что этот Порядок из себя представляет. Ну... ладно. — А что вы думаете о возможности появления идеального мира? — В каком смысле «идеального»?.. — в непонимании вопрошает женщина, но по её тону понятно, что она не видит в этом ничего плохого. — Ну... Скажем, такого мира, который сможет затмить своей красотой и чистотой современные реалии. Там не будет ни коррупции, ни угнетения меньшинств, никакого негатива в принципе. Буквально мир мечты, полный терпимости, взаимопонимания и любви. — Звучит заманчиво, — констатирует мужчина, его жена кивает, подтверждая его слова. — А если, скажем, этот «идеальный» мир окажется в Мире Грёз? То есть, для того, чтобы жить там, вам нужно будет лишь один раз погрузиться в сон, и все проблемы окажутся решёнными? — Ой... — женщина вздыхает, измученно касаясь ладонью своего лба. — Я не знаю... Всё это звучит очень хорошо, но... Ничто не заменит реальный мир, где всё можно ощутить в полной мере, где всё настоящее, а не создано фантазиями лишь для того, чтобы утолить интерес в первое время пребывания в Грёзах. Я готова терпеть свой неидеальный реальный мир, чтобы иметь возможность чувствовать всё это. — Я... согласен, наверное. Не хочется проводить всю свою жизнь во сне, когда и в реальности много хорошего есть, — соглашается её муж, чем заставляет Сандея несколько опечаленно вздохнуть, потупив взгляд. — Понял вас. Спасибо за то, что рассказали. Надеюсь, я не напугал своими странными вопросами... Я не знаю, почему, но меня с детства волновал вопрос о том, почему живые спят. Привилегия это или проклятие — я так и не смог найти ответ. Думал, что такие расспросы помогут.       После этого Воскресенье мгновенно постарался перевести тему, благо, успешно. Обсуждения вообще прошли спокойно, потому что юноша старался не затрагивать темы, вызывающие вопросы или способные вызвать разногласия между участниками разговора.       И вот — ура! — звуки музыки знаменуют собою начало торжественного шествия! Людей и правда собралось огромное количество, и все они сейчас радостно кричат, скандируют в один голос «Слава Гармонии!» в ожидании появления первых шествующих. Но в самом начале громкий голос диктора, доносящийся из динамиков, призывает всех взглянуть на трибуну и поприветствовать главу клана Дубов, Воскресенье. Ему неловко. Он смущён и немного напуган, но приветливо машет зрителям с трибун. Они скандируют его имя, он слышит, как они называют его «надеждой» Пенаконии, посланником самих Шипе. Ему это льстит. Он чувствует себя особенным, но от этого ему немного стыдно. Он не должен чувствовать себя выше других... он ведь такой же. Любовь к себе, однако, оказывается сильнее, и парень молча соглашается с тем, что он всё же в каком-то отношении особенный. Итак, парад точно начинается.       Открывают шествие самопровозглашённые Стражи Гармонии — объединение волонтёров, проводящих на территории Пенаконии массу различных мероприятий по сохранению спокойной обстановки, дружественных отношений между коренными жителями и искателями грёз, по предупреждению конфликтов и вытекающих из них плачевных последствий. Именно их идеей было начать ежегодно проводить подобные мероприятия, чтобы привить любовь и уважение к Пути Гармонии. Облачённые в свою особую униформу, небесно-голубые костюмы, расшитые серебряными нитями, они несут символы равновесия — весы, разбрасывающие по всей площади свои золотистые отблески, и особые свитки, на которых были начертаны законы Гармонии. Лица этих людей исполнены спокойствия и гордости за то, что они делают на протяжении стольких лет, каждый их шаг выверен, источает уверенность и огромную силу духа. Стражи Гармонии медленно вышагивают по площади, задают всему шествию ритм, иногда останавливаются, чтобы вознести предметы в своих руках к небу, словно умоляя Эона Гармонии даровать всем Их благословение. Они не просто предводители, организаторы, те, кто открыли шествие, но и живое воплощение идеала, к которому стремится каждый участник фестиваля.       За Стражами, будто какой-то магический целебный поток, льются звуки прекрасной музыки. Она становится всё громче и заметно красивее с каждым шагом музыкантов. Здесь и духовые оркестры с медными трубами, поющими гимны умиротворения, и струнные ансамбли, чьи скрипки сплетают мелодии, наполненные нежностью и трепетом, и барабанщики, чьи руки выстукивают ритмы, резонирующие с чем-то в глубине души зрителей, схожие с ритмом биения сердца самой Вселенной. Они одеты в яркие наряды, украшенные перьями экзотических птиц, цветами, выделяющими их среди остальных шествующих. Музыканты будто не идут, а уже танцуют, то и дело меняясь местами, играют великолепную торжественную симфонию, способную пробудить самые нежные и трепетные чувства в душах зрителей. Отвлёкшись от представления, Воскресенье опускает взгляд на Реми. Мальчик заворожённо глядит вниз с трибуны, чуть не плача от восторга. Его родители разделяют его воодушевление, оба держат свои ладони на плечах сына, напоминая о том, что всегда будут рядом. Так же и глава Дубов. Он аккуратно приобнимает сестру за пояс, надеясь, что не потревожит её и не отвлечёт от просмотра. Она обнимает его за плечи в ответ, склоняет свою голову к его плечу, с улыбкой направив заинтересованный взгляд на его лицо. Воскресенье спокоен. Она рядом.       За оркестром, как живая галерея, шествуют художники и мастера — грёзотворцы. Они несут с собою Мозаики Грёз, самые красивые и живописные, отражающие чьи-то сокровенные желания и мечты. В этих Мозаиках все образы гармонично сплетаются в самые красивые картины, напоминающие природные пейзажи или произведения искусства известных художников и возбуждающие интерес и воображение из-за того, насколько всё это кажется знакомым, но доселе неизвестным. Грёзотворцы должны быть поистине горды, поскольку они давно выполняют крайне важную задачу — воплощают желания тех, кто оказывается во сне, самым волшебным образом угадывая всё, что им необходимо. Этим и гордятся сами грёзотворцы, гордится вся Семья, глава клана Дубов в том числе. Какие-то юные девушки-грёзотворцы проходят мимо трибун, мимо плотных рядов зрителей, и показывают, как складывают Мозаики Грёз, претворяя в жизнь небольшие объекты вроде игрушек или бумажных фигурок птиц. Конечно, они способны на гораздо более масштабную и серьёзную «магию», но сейчас ведь они находятся в реальности, а всё то, что они делают здесь — всего лишь символичное отображение их настоящей деятельности в Мире Грёз.       А следующими должны идти дети, как те, кто представляет будущее Пенаконии. Кто-то из них в будущем станет грёзотворцем, кто-то присоединится к одному из кланов Семьи и сможет управлять ситуацией на Пенаконии, а кто-то так и останется обычным путешественником по Грёзам, наслаждающимся каждым мгновением своей крайне насыщенной жизни. Да, всё это просто великолепно, но... Ах. Шествие открывают детишки лет десяти. Они несут в своих руках знамёна с изображением очень знакомой эмблемы. Господи, это же... это дети, которые сейчас живут в том же детском доме, где когда-то приходилось откровенно выживать Воскресенью и Зарянке. Парень снова рассматривает эмблему. Да, это она. Чёрт возьми, эта эмблема никогда ему не нравилась, потому что при каждом взгляде на неё в груди появлялось неприятное чувство из-за ощущения, будто нарушен... Порядок. Рисунок на эмблеме такой странный, вызывающий дискомфорт, диссонансный, негармоничный. Глава Дубов продолжает смотреть на ребят, хотя чувствует, как сердце начинает ныть от боли и тревоги. Воспоминания захлёстывают, заставляют задыхаться, будто в лёгкие заливается вода; ему становится всё труднее дышать, и Сандей вбирает воздух ртом. Робин не замечает, продолжая оглядывать детишек и рассматривать эмблемы на знамёнах. Выходцы детского дома в этой бежево-серой одежде из хлопчатобумажной ткани, с этими чёртовыми нашивками, где красуется всё та же эмблема, выглядят такими счастливыми... Он невольно чувствует зависть. Потому что у него не получилось ощутить ни капли счастья в этом месте. В руках одного из детей юноша замечает очень знакомый предмет... им оказывается плюшевая игрушка в виде какого-то зверька, подозрительно похожая на ту, которая постоянно маячила перед лицом бедного маленького Санни, когда его в который раз били её обладатели, другие, «привилегированные» дети, потому что он, например, не так посмотрел на них во время обеда. Парень снова нервно глотает воздух, ослабляет хватку на поясе сестры, почти отпускает её вовсе. Он тупо смотрит на шествующих детей, но словно совсем их не видит. Дети поют какую-то торжественную песню, наверное, нацеленную на то, чтобы призвать других перейти на Путь Гармонии, — он и этого не слышит. Перед глазами снова маячат образы его обидчиков, до жути довольных тем, что им удалось довести до очередной истерики бедного маленького галовианца, который элементарно даже ударить в ответ не может. Над ним ведь издеваться легче, удобнее и смешнее всего. На него можно настучать взрослым, и они поверят, потому что всем плевать на его судьбу. Он не даст отпор, потому что загоняет себя в придуманные рамки, играет в пацифиста и боится стать плохим примером для своей подрастающей сестрёнки, которая даже ещё не до конца понимает, что происходит и где она находится. Единственное, что он может — пригрозить тем, что к ним всё вернётся бумерангом, потому что Гармония на его стороне, и он каждый день молится Шипе, чтобы Они помогли. Это становится невыносимо.       Ему снова больно.       Он снова не выдерживает и готов расплакаться от обиды и боли.       Он снова маленький и беззащитный ребёнок, которому стыдно из-за своей беспомощности. — Санни? Санни?.. Воскресенье, братец, — певица уже несколько минут с тревогой вглядывается в лицо брата, потому что не понимает, почему его вдруг начало потряхивать. — Ты в порядке? Как ты себя чувствуешь? — А... — у него не получается выдавить ни слова, потому что что-то сдавливает грудную клетку. До того сильно, что Воскресенье чувствует мучительную фантомную боль, будто его рёбра в моменте ломаются, трескаются, а затем крошатся на маленькие осколки, вонзающиеся в лёгкие и сердце и приносящие ещё больше боли и мучений. Громкий судорожный вздох вырывается из груди. Юноша осторожно отталкивает от себя руку сестры и, круто повернувшись, начинает движение в сторону, подальше отсюда. — Всё нормально. Я скоро вернусь.        — Воскресенье, постой! Да что же... куда ты?.. — Зарянка хочет коснуться его руки, чтобы остановить, но парень в мгновение ока ускользает, не дав даже возможность осознать, что происходит.       Глава Дубов скрывается в толпе, собравшейся примерно в двух метрах от него и его сестры, и Робин уже не может протиснуться, потому как люди прибиваются ближе к краю трибуны, огороженной и охраняемой Гончими. Даже Реми оборачивается и, заметив знакомый золотистый нимб, с тоской смотрит ему вслед, совсем забывает о фестивале, о параде, разве что не бросается следом. Будто понимает, что случилось, но не может ни объяснить, ни хотя бы намекнуть.       Воскресенье прячется в саду недалеко от площади, в небольшой беседке, где может уединиться. Всё его тело содрогается, дыхание никак не приходит в норму. Ему больно. Мучительно больно. Перед глазами опять пол его маленькой комнатки в детском доме; рядом рассыпаны блестящие белые осколки фарфоровой чашки, какие-то из них испачканы кровью галовианца; на его маленьких детских руках порезы, из них тонкими струйками течёт кровь, он случайно пачкает осколки кровью ещё раз, мажет ею по полу, по светлому ковру, потому что руки попросту его не слушают; а рядом стоят другие мальчики и силой заставляют его всё это собирать, не позволяя встать на ноги, в надежде на то, что смогут опять успешно настучать на него и сказать, что это он специально разбил эту уродскую чашку, чтобы привлечь к бедному-несчастному себе внимание. Они дразнятся, скалятся, как гиены: «Ну же, Воскресенька, собирай, собирай! Ты же не хочешь, чтобы твоя драгоценная Заряночка наступила на осколки и поранилась!» Он вспоминает, как снова порезался тогда одним из осколков. Чёрт. Воскресенье жмурится. Становится только хуже, образы никуда не уходят. Он делает громкий судорожный вдох, когда перед глазами всплывает силуэт, замахивающийся на него кулаком. Сердце дробится на части. Оно разрывается. Больно. Дышать трудно. Воскресенье думает, будто сейчас просто умрёт. Он чувствует себя отвратительно. Он не хочет умирать сейчас. Никогда не хотел. Но вся эта боль в совокупности создаёт ощущение, будто он уже умирает. Страх охватывает всё тело ещё раз, волной скользит вдоль позвоночника, заставляя его дёрнуться уже в сотый раз за эти несколько минут, что он безуспешно пытается прийти в себя. Юноша не отдаёт себе отчёт в своих действиях, усердно трёт свои бёдра ладонями, нервно дёргает ногой, сидя в этой чёртовой беседке. Он кусает губы в попытках отвлечься. Ему ничего не помогает. Становится холодно. Он задыхается. Голова идёт кругом, воздуха совсем не хватает. Что делать? Что ему, чёрт возьми, делать?..       Убеди себя в том, что это лишь образы.       Заставь себя поверить в то, что тебе ничего не угрожает.       Это ведь правда. Тебе правда ничего не угрожает. Ты сам волен управлять другими. Тебе нечего бояться, потому что никто больше не способен тебе навредить.       Это всё лишь пережитки прошлого.       Это... успокаивает. Воскресенье делает глубокий вдох, усилием заставляя себя выждать несколько секунд, прежде чем выдохнуть. Он повторяет это ещё раз, два, пять... Так. Хорошо. Становится легче, сердце уже не так болит, просто ноет, на лёгкие ничего не давит, перед глазами лишь деревянные светлые стены беседки. Никаких обидчиков, никаких угроз. Всё в порядке. Воскресенье — глава клана Дубов, взрослый человек, способный постоять за себя. Да... Так и есть. Ему нечего бояться. Парень ждёт ещё несколько минут, прежде чем покинуть своё скромное укрытие и выйти в сад, чтобы затем вернуться на площадь.       Только вот сразу после того, как Воскресенье покидает беседку, он замечает на горизонте свою сестру, которая, очевидно, ищет его уже не первую минуту. Выдохнув, он подходит к Зарянке, она обнимает его за пояс, что-то лепечет... — Братец, ты меня ужасно напугал! Что случилось? Я не понимаю, почему ты вдруг ушёл? — Неважно, маленькая. Главное, что сейчас я в полном порядке и готов вернуться к остальным, — довольно холодно говорит юноша, похлопывая сестру по плечу. — В смысле «неважно»? Воскресенье, так не пойдёт. Я хочу знать, что с тобой происходит в последнее время. Ты почему-то постоянно нервный, словно... я не знаю даже, как это описать. Что не так? — Зарянка, ты не должна забивать этим голову. Забудь. Пойдём обратно. — Я не могу просто взять и забыть! Прекрати так отмахиваться от меня! Что это было? Паническая атака? Почему? — Зарянка, перестань! — Воскресенье раздражённо прикрикивает на девушку, заставляя её замолчать, и берёт её за запястье, отодвигая от себя её руку. Она виновато глядит ему в глаза, всё же надеясь на достойный ответ. — Минутная слабость. Я в норме. Ты должна заботиться только о себе, ясно? — он томно вздыхает, закрыв глаза. Затем оценивающе осматривает сестру с ног до головы и ставит жирную точку в разговоре одним лишь комментарием: — Оправь юбку. Подкладка выглядывает из-под основного материала, это некрасиво, ты же знаешь.       Робин шмыгает носом от обиды, но не перечит, лишь молча оправляет юбку, как ей и было велено, и ведёт брата обратно на трибуну, уже не надеясь ничего у него узнать. Воскресенье более чем доволен таким исходом. Она не должна задумываться о том, что у её старшего брата могут быть проблемы. Ей незачем забивать свою юную светлую голову подобной ерундой. Она должна оставаться жизнерадостным ребёнком как можно дольше, потому что взрослая жизнь никогда над нею не сжалится. Уж сам глава Дубов знает не понаслышке.       Певица с её братом возвращаются к площади, на трибуну, и Реми тут же отдаёт Сандею бумажную птичку, которую приберёг специально для него ещё с выступления грёзотворцев. Зарянка уже держала в руках похожую птичку, но она была довольно маленькая и сделана была из тонкой, нежной розоватой бумаги, когда у главы Дубов в руках была птичка побольше, сделанная из плотной голубой бумаги. Даже так птички были очень похожими. Чтобы всё было в порядке, Воскресенье забирает птичку сестры и держит в своих руках. Дома он вернёт её Зарянке, а сейчас ему нужно приглядывать за ней, чтобы маленькая не расстроилась. Так всё точно будет под его контролем. До самого завершения церемонии, до того момента, пока голос диктора не произносит «Дамы и господа, спасибо, что были сегодня с нами!», а вся площадь не утопает во всеобщих овациях, Сандей держится ближе к сестре, внимательно наблюдает за её взглядами, за её поведением и реакцией на те или иные вещи. Она... расстроена. Всё ещё ждёт чистосердечное признание? Ничего страшного. Переживёт. Это ради её же блага.       Торжественное шествие подходит к концу, Гончие уже начинают понемногу разгонять зевак, чтобы спокойно очистить площадь от конфетти, упавших игрушек и тех же бумажных птичек, к сожалению, втоптанных в землю многочисленными шествующими. Парень берёт Робин за руку и собирается уже выводить её с площади, как чувствует своеобразную тяжесть на своём рукаве. Обернувшись, он видит Реми, который тянет его за рукав, будто пытаясь что-то сказать. — С Вами всё хорошо? — Более чем. — Вас тогда напугали те дети? — какой же проницательный ребёнок... Даже страшно. Несмотря на зарождающееся волнение, юноша выглядит абсолютно спокойным и уверенным. — Нет, конечно! Просто почувствовал себя немного неважно, вот и отлучился. Не нужно переживать. — А-а-а, понимаю... Сегодня правда жарища та-ака-а-ая! — Воскресенье невольно улыбается, когда мать мальчика вздыхает после подобного его высказывания. Реми отпускает рукав главы Дубов и кивает, как будто делает поклон. — Спасибо за то, что разрешили побыть рядом с Вами на фестивале! Мы очень рады. Правда. Я никогда ещё такого не видел! — Да, господин Воскресенье, спасибо Вам огромное. Мы правда признательны Вам за такую благосклонность. — Не стоит. Что ж... нам нужно идти. Да, Зарянка? — девушка молчит, лишь коротко кивает. Улыбка на лице Воскресенья становится более натянутой, но всё же не сходит. — До встречи. До встречи, Реми!       Маленькая семья прощается с ними и отходит. Они идут по своим делам, весело болтают о чём-то, видимо, обсуждая увиденное на фестивале. Сандей позволяет улыбке сойти с лица и делает несколько шагов вперёд. Певица как будто нехотя плетётся следом. — Отдай птичку, пожалуйста, — вдруг просит она, очень печально и жалобно. — Я просто донесу её до Резиденции, маленькая. Там и отдам, хорошо? — Я хочу нести её сама. Отдай сейчас. — Почему? — Воскресенье. Пожалуйста, — специально выделяет интонацией девушка, уже раздражаясь. Воскресенье нехотя протягивает ей маленькую птичку, которую Робин сразу прижимает ближе к себе. — Если честно, ты очень обидел меня сегодня. Я... не знаю. Я понимаю, почему ты так делаешь, но мне всё равно неприятно. — Ох... — Боже. Отвратительный. Просто... монстр какой-то. Ему не стоило повышать голос. Ему не стоило говорить так резко. — Маленькая, прости, пожалуйста... Я... Я не хотел. — Я понимаю. Просто это не в первый раз. Но... Всё хорошо, не волнуйся, — Зарянка улыбается, поворачиваясь к нему лицом, и берёт за руку.       Не может всё быть хорошо, если она обижена. Он снова винит себя. Господи, почему же всё так сложно?..