Глава 6

      Воскресенью было невообразимо трудно отойти от той панической атаки почти на ровном месте, от того диалога с сестрой, который на самом деле очень её расстроил и обидел. Ему самому было неприятно отвечать ей настолько резко, но иначе она бы продолжила задавать вопросы, и главе Дубов пришлось бы рассказать обо всём, что наболело, а это только заставило бы Зарянку возложить на себя бремя ответственности за его эмоциональное состояние. Короче, сложная цепочка. Решение проблемы одно — говорить, что всё в порядке, и отмалчиваться. Работало же на протяжении стольких лет, сейчас тоже должно сработать. Но всё-таки... Нужно будет извиниться. Непременно. С утра нужно будет послать кого-нибудь за её любимыми сладостями, а затем обсудить всё это с ней наедине, чтобы никаких недопониманий больше не возникало. Прекрасный план! Всё точно должно пройти идеально. С этими мыслями Сандей, уже частично успокоившись, поворачивается на бок в кровати, устраивается поудобнее, чтобы уснуть быстрее. Навязчивые мысли меркнут на фоне решения о разговоре с Зарянкой утром, и парень засыпает в течение десяти минут после этого.       Утром он, как и планировал, посылает одного из своих приближённых в пекарню за эклерами с шоколадной глазурью, а пока ждёт, исследует соцсети. Новостные паблики заполнены видео и фотографиями с прошедшего вчера фестиваля. Воскресенье удивлённо вздёргивает брови с улыбкой на губах, когда замечает фотографию самого себя в тот самый момент, когда машет зрителям с трибун. Ох, а таких фотографий огромное количество... Кто-то оставляет под фотографиями с его изображением комментарии самого разного содержания, но примерно с одинаковым посылом: «Воскресенье молодец, прекрасный правитель». Он улыбается, смущённо, как маленький мальчик. Так, ради приличия нужно глянуть, что пишут под фото самих шествующих! Конечно, про их подготовку говорят многие, подмечая, что подготовить нечто подобное за какой-то там год очень трудно, и Стражи Гармонии сделали невозможное своим перформансом. Воскресенье полностью с этим согласен, но всё же предпочитает никак не проявлять себя во время просмотра снимков и чтения комментариев. Раздаётся стук в дверь, глава Дубов спешит подняться с кровати, на которой снова расположился после того, как отдал распоряжение о покупке эклеров, и открыть дверь. Слуга с крафтовым пакетом в руках отвешивает быстрый и даже несколько неловкий поклон, сразу же протягивает ему. — Восемь эклеров, шоколадная глазурь, ещё горячие, как Вы и просили, сэр. — Огромное спасибо, Маркус. Я признателен тебе за помощь. — Не стоит, сэр, это ведь моя работа! — мужчина весело улыбается, ещё раз учтиво кланяется и покидает территорию своего господина.       Сандей осматривает покупку и понимает, что эклеры выглядят даже лучше, чем он ожидал. А пахнут, пахнут как! Аромат просто великолепный. Кажется, только этим ароматом свежей выпечки юноша может насытиться. Теперь нужно поговорить с Зарянкой. Парень быстро забегает на кухню, забирает там тарелку для эклеров, затем возвращается к своей комнате, ведь там же находится и комната его сестрёнки. Он тихонько стучит в дверь и отходит примерно на метр. Девушка появляется на пороге спустя полминуты, всё ещё в своей ночнушке, как будто только-только проснулась. — Ой, доброе утро, маленькая! — Доброе утро, Санни. Что-то случилось? — Робин протяжно зевает, прикрывая рот ладошкой. Её братец невольно хихикает, качая головой. — Нет, всё прекрасно. Я просто хотел немного с тобой поболтать. Ты только проснулась? — Мгм... — Я распоряжусь, чтобы тебе заварили свежий кофе. Перекусим у меня в кабинете. Работы у меня сегодня не так уж много, а ещё... — Воскресенье приподнимает пакет с эклерами на уровень своей груди и легко потряхивает им. — У меня здесь свежие эклеры. Какие ты о-оч-чень любишь. — Санни! Вот хитрец, умеешь же завлечь! — Зарянка весело смеётся, машет в его сторону рукой. Парень отвечает ей смехом, играет бровями, как бы намекая на то, что ей стоит поторопиться. — Буду через пять минут. Я прошу, не съешь всё без меня. — Где это было видано, чтобы я что-то сладкое съедал без тебя, а, маленькая? — несколько оскорблённо вопрошает Воскресенье. На деле он ничуть не злится и не дуется. — Я помню, как прислала тебе пудинги на пробу, когда была в отъезде. Так ты съел три штуки перед уроком пения... — Зарянка! — А когда учительница сказала, что ты поёшь, как хриплый утёнок, и выгнала из кабинета, ты съел ещё один прямо под дверью. Это ты рассказывал мне сам, а потом я услышала эту историю от господина Древа, который застал тебя вне занятия в коридоре Резиденции, — Зарянка ехидно улыбается; Воскресенье недовольно закатывает глаза, чувствуя как к щекам приливает немного крови. — Когда это было-то?.. — Ну-ну. Иди уже! Я скоро подойду, не надо ждать меня под дверью, — девушка аккуратно толкает его в плечо и скрывается за дверью своей комнаты.       Как и обещал, Сандей заглядывает на кухню с просьбой заварить две кружки кофе и отнести в его кабинет по мере готовности, прежде чем сам уходит в кабинет. Там он бережно выкладывает эклеры на тарелку, выбрасывает крафтовый пакет, уже испачканный глазурью, и ожидает сестру. Она присоединяется к нему, как и говорила, примерно через пять минут. В это же время подходит и один из слуг со свежим кофе. Зарянка уже забирает всё сама, ставит на стол и садится напротив брата, сразу же берёт в руки свою кружку и делает глоток напитка. — Ну, как? — Отличный кофе, как и всегда, впрочем... — пожимает плечами певица, делает ещё глоток и кивает в сторону Воскресенья. — А эклеры? — Я не пробовал, ждал тебя. — Да ладно? — Зарянка, не издевайся, — грустно бормочет глава Дубов, поджимая губы. Она смеётся, и это заставляет его забыть все их разногласия, обиды и... да вообще весь негатив. Хорошо, когда она смеётся. — Хорошо, хорошо! Я же просто шучу. — оправдывается девушка, осторожно поднимая с тарелки эклер. Оправдаться у неё получается крайне убедительно, если честно. Сделав укус и распробовав выпечку она кивает сама себе, а затем уже обращается к брату. — Кстати, я тоже хотела поговорить с тобой кое о чём. — Я весь внимание. — Почему ты не рассказываешь мне о нашем прошлом? — Воскресенье сразу же взволнованно ахает, спешит отвести взгляд и многозначительно отпить немного кофе из своей кружки. Он не отвечает, а Зарянка только... раздражается. Это слышно по её голосу, более резкому и грубому, чем обычно. — И вот опять ты уходишь от ответа. Братец, мы же не чужие люди... Я имею право знать всё. — Ты имеешь на это полное право, не спорю, — холодно парирует глава Дубов, всё ещё не возобновляя зрительный контакт, которого так жаждет его сестра, — но я не хочу, чтобы ты мучилась из-за моих рассказов. Это в прошлом. Зачем бередить старые раны? — Воскресенье... — певица ставит свой напиток на стол и удерживает кружку обеими руками, как бы грея их о тёплый фарфор. — Господин Древ рассказал мне всё то, что ты рассказывал ему.       Что? Почему? Зачем? Ради всего святого, зачем?.. Он ведь просил Повелителя Грёз не рассказывать. Просил, почти умолял, заставил дать обещание. А Повелитель Грёз дал это обещание, поклялся не рассказывать ничего Зарянке даже под страхом собственной смерти. Так почему он рассказал? Это ведь... сродни предательству. Самому отвратительному, которое только можно было совершить. Воскресенье испуганно, словно олень в свете фар автомобиля, поднимает взгляд на сестру, чтобы затем виновато опустить его на стол. — И ты продолжаешь скрываться. Продолжаешь умалчивать! Я хочу услышать от тебя подтверждение. Почему ты не рассказывал мне ничего раньше? Ты настолько мне не доверяешь? — Зарянка, я доверяю тебе больше, чем кому-либо ещё. Я делаю всё это из добрых побуждений. — Из добрых побуждений? Воскресенье, нет. Это так не работает. Вообще! Теперь... — она нервно усмехается, заставляя его прочувствовать её холодность всем телом. Неприятно. — Теперь я не могу доверять тебе полностью! Ты скрывал от меня своё прошлое... Нет, наше прошлое. — Я хотел тебя защитить, ничего более. Уберечь от боли. Мне на руку сыграло то, что сама ты не помнишь ничего, что было там, в детском доме. — Защитить? — девушка поднимается из-за стола и опирается на него руками, глядя на брата, всё ещё напуганного и потерянного. — Защитить обманом? Почему ты думаешь, что это может сработать вообще? — Ты не понимаешь! — Воскресенье тоже подрывается со своего места и смотрит ей в лицо с выражением ужаса и некоторого гнева, вероятно, из-за собственной глупости и неосмотрительности. — Я всегда хотел, чтобы ты жила настоящим, а не следовала моему примеру! Я всегда хотел, чтобы твоя жизнь строилась не на пережитом болезненном прошлом. Если бы я рассказал, ты бы наверняка страдала, я этого не хотел! Ты заслуживаешь всего самого лучшего, а это убило бы всю твою... всю твою жажду жизни, радость, эту твою... всю тебя. — Почему ты так в этом уверен? — Потому что я до сих пор не могу отпустить и забыть всё это!       Между ними повисает долгая тишина. Настолько долгая и волнующая, что она давит на голову, вызывая ужаснейшую мигрень в считанные секунды. Зарянка сострадает ему. Это видно по её взгляду. Сандей понимает, что сказал что-то лишнее, поэтому замолкает и снова опускает взгляд. — И всё это время ты молчал, да? Нет, я определённо тебя не понимаю, — она о чём-то задумывается, затем продолжает наступать. — Даже если и так, не нужно меня беречь. Я давно не ребёнок, я могу постоять за себя, я могу разобраться в своих чувствах, если того захочу! Ты не рассказываешь мне ничего, что, по твоему мнению, может меня травмировать, просто потому, что тебе кажется, будто я слишком слаба, чтобы всё это принять и осознать? — Я не считаю тебя слабой. Никогда не считал. — Так почему?       Он не может ответить. Как бы ему не хотелось, что-то не позволяет сказать ни слова. — Почему, Воскресенье? — Я... боюсь тебя потерять. До сих пор боюсь до дрожи. — Это не причина! — Тогда я не знаю, что ещё тебе сказать. Прости, — глава Дубов старается улыбнуться, но уголки губ неумолимо ползут вниз при каждой попытке их поднять. Робин вздыхает, поднимает со стола кружку и осторожно взяв её двумя руками, отходит. — Тогда и я не знаю... стоит ли мне вообще к тебе прислушиваться в дальнейшем. — Зарянка, нет, пожалуйста, постой!..       Воскресенье почти выбегает из-за стола и рысцой приближается к двери, у которой уже стоит его сестра. Он тянется к её руке, которой она хотела открыть дверь, а Зарянка грубо отталкивает его руку и выскальзывает из кабинета, даже не глядя в его сторону. Он ошеломлён. Испуган. Унижен. Хотя... нет. Его поставили на место. Грубо, но он заслужил. Однако ему всё равно больно и обидно. Дверь уже давно закрыта, но он пялится на неё, не понимая, что ему делать дальше. Он... снова маленький. Беспомощный. Парень отворачивается от двери и, прислонив тыльную сторону ладони к своим губам, поднимает взгляд на потолок, часто моргая, чтобы не дать волю слезам. Да, его это ранило. Очень сильно. «Дыши, дыши, дыши... От тебя больше ничего не требуется. Если ты расплачешься, ты покажешься слабым нытиком,» — проносится поток мыслей в голове. Сам Воскресенье мысленно отвечает этим мыслям: «Я и есть слабый нытик», но всё же не позволяет себе пролить ни слезинки.       Ему грустно и больно не только из-за того, что Зарянка показала ему свой характер, что она, хоть и конструктивно, но грубовато раскритиковала его и его действия, но и из-за Гофера Древа, так подло поступившего. Он наплевал на его просьбу. Наплевал на данное им же обещание, которое являлось нерушимым уже на протяжении десяти лет. И почему так произошло?.. Чем он заслужил подобное наплевательское отношение? Так ведь нельзя. Нельзя, нельзя, нельзя.       Почему у него, чёрт бы его побрал, ничего не получается?! Всё валится из рук, нет уже былого энтузиазма в выполнении привычных дел, да и создание идеального Мира Грёз уже кажется такой ерундой, глупой, бесполезной и совершенно... бессмысленной. А есть ли вообще смысл в том, что он делал на протяжении всего этого времени? Есть ли смысл в его собственном существовании? Если осуществление всех планов и победа в битве с дисгармонией (в том числе и в жизни Робин) означает наступление разлада в их отношениях с сестрой, ему вообще ничего не нужно. Ни Гармонии не надо, ни Порядка, совершенно ничего. Всё это так глупо... Чувство собственной безысходности давит на грудную клетку. Душит. Убивает. Воскресенье смотрит на монумент, являющийся символом Семьи, обычно находящийся за его спиной во время работы, и чувствует, как щёку что-то щекочет. Дрожащей рукой он смахивает слезу с лица и не позволяет себе пролить больше ни одной. Сейчас ему нужно поработать. Он обязательно извинится. И всё-всё расскажет без утайки. Но... позже. Правда. Эклеры так и остались стоять на столе, и глава Дубов, окончательно убедившись в потере аппетита, просит одного из слуг отнести их Зарянке, сам допивает кофе и приступает к разбору бумаг, чтению писем и написанию ответов.       Если честно, сегодня он специально задержался у себя в кабинете, чтобы не показываться ни перед кем в таком жалком виде. Уже под вечер, когда солнце уже начало заходить за горизонт, Воскресенье покинул кабинет, оставив всю бумажную работу, и вышел за пределы Резиденции. Спустя несколько минут, таких скоротечных на первый взгляд, он оказывается на кладбище, у одной из могил. Конечно, он тщательно следил за ней... Не мог же он просто так перестать посещать могилу своей матери хотя бы раз в месяц. Он безмолвно осматривает могильный камень свысока, снова прокручивая в голове массу мыслей вроде «А что, если бы у меня получилось помочь ей тогда?», затем опускается на его уровень и садится на свои колени чуть поодаль. Он не может сказать ни слова. Горло ужасно болит оттого, что он всё это время держал в себе плач, и независимо от того, что он скажет, он разрыдается. Перед могильным камнем. Несмотря на это, Сандей, не изменяя созданным им же маленьким традициям, исповедуется перед покойной матерью, хоть в этот раз и мысленно. «Я расстроил Зарянку, потому что не хотел заставлять её печалиться из-за пережитого мною.» «Она, кажется, перестала мне доверять.» «Я виноват, мам. Во всём виноват. Мне за себя ужасно стыдно, и я не знаю, что мне делать.» «Я подвёл и тебя, мама. Прости.»       Воскресенье соединяет руки в замок и беззвучно, одними губами проговаривает «Мне жаль, мне жаль», после чего обессиленно опускает ладони на свои колени и продолжает осматривать могилу. Она ещё не успела зарасти и выглядела достаточно опрятно. Парень кладёт на могилу принесённые с собой цветы и печально улыбается. Мимо проходит какая-то девушка. Он поворачивает голову в её сторону как будто ради галочки, чтобы его не сочли трупом или какой-то бесчувственной куклой. Она как бы ни о чём и не думает, лишь проходит мимо, видимо, к могиле своего близкого человека. Это уже совсем не его дело. Глава Дубов поднимает глаза к небу и замечает, насколько уже стемнело. Небо, к слову, выглядит просто феерично: яркий жёлтый на линии горизонта плавно перетекает в нежный розовый, почти персиковый цвет, который постепенно, через бледно-голубой, переходит в глубочайшую синеву ночного неба, изредка блещущую мелкими вкраплениями звёзд. Пушистые молочные облака кое-где перекрывают переходы, скрывают за собою звёзды, часть солнца и даже горизонт. Вдоволь налюбовавшись картиной, юноша поднимается с земли, коротко кивает в сторону могилы в качестве прощания, хоть и очень смазанного, и отправляется в Резиденцию.       От него едва ощутимо пахнет ладаном и хризантемами. Это Воскресенье замечает только в тот момент, когда заходит в Резиденцию и утирает рукой щёку. Конечно, он проводит ладонью почти под носом, так что запах становится более ярким на долю секунды. Главное, чтобы никто другой не заметил. Он хочет незаметно пробраться к своей комнате, но в самый неподходящий момент встречается в коридоре с Зарянкой. Она с тревогой смотрит на него несколько секунд, прежде чем принять самый равнодушный вид, какой только можно себе представить. — Ты вернулся. Я даже не заметила, что тебя не было.       Воскресенье останавливается, словно секундой ранее напоролся на невидимую стену. Его взгляд беспокойно мечется по помещению в попытках найти помощь в подборе достойного ответа. Из-за того, как Зарянка это произнесла, ему становится ещё тяжелее: холодно, без каких-либо эмоций. На её лице не отражается ничего, кроме лёгкой скуки. — Да... Я отходил по делам, пришлось задержаться. — Должно быть, очень важные были дела, если ты пришёл в такую темень, — её ироничный тон режет по ушам. Она не упрекает, не язвит, но лишь констатирует факт с какой-то особенной горечью в голосе. Она не хочет больше с ним спорить. Вообще.       Сердце начинает биться быстрее и хаотичнее. Как же ему не нравится это чувство... Каждый раз одно и то же. Глава Дубов хочет сказать правду, но его что-то сдерживает. — Мгм... Да, важные.       Робин поднимает на него глаза ещё раз. В них не читается того же упрёка или разочарования, но Воскресенье чувствует, как этот взгляд пронзает его насквозь, прожигает грудную клетку, обугливает рёбра и без того разрывающееся на части сердце. — Хочешь поговорить? Или ты снова просто занят? — Зарянка... — Я слушаю.       Горло сводит болью. Он молчит. Молчит, по ощущениям, минуту, а то и две. Всё это время сестрёнка смотрит на него, силясь одним взглядом выпытать то, что он пытается сказать сам. Сандей качает головой, прикрывая глаза и чувствуя неприятное головокружение в связи с этим. — Нет. Нет, я в порядке. — Хорошо, — это она произносит настолько спокойно, будто они говорят о погоде или об очередном концерте. — Как знаешь. — Почему ты такая отстранённая? — этот вопрос срывается с его языка прежде, чем Воскресенье успевает обдумать, не слишком ли он будет резким. — Может быть, я просто не хочу сильно тебя тревожить, — её голос мягок, но в нём слышатся некоторые нотки печали. Всё-таки разочарована. Всё-таки в нём. — Ты постоянно занят своими делами, даже не можешь отвлечься на что-то другое, в том числе и на разговоры по душам. — Зарянка, я стараюсь... — Я вижу. Не надо оправдываться.       Девушка старается улыбнуться, но улыбка выходит до того натянутой, что она сама, судя по её взгляду, не верит в её правдивость. Её слова причиняют столько же боли, как удар ножом между рёбер. Она права. Во всём права. А Воскресенье занимает максимально отстранённую позицию, сопротивляется. Живёт в постоянном напряжении, пытаясь всё и всех контролировать. — Тебя, кстати, искал господин Древ. Подойди к нему по возможности.       И она просто уходит. Скрывается в своей комнате, не дав ему даже шанса оправдаться. Она словно даже не надеется на то, что он хоть что-то расскажет. Парень опустошён. В нём не осталось совсем ничего, что он мог бы сказать, показать, прочувствовать, донести. Он знает, что она не поверила всем его словам ни на йоту. Но он не может сказать правду. Никак.       Воскресенье уходит к себе, снимает с себя привычный костюм, меняет его на домашнюю одежду. Затем он просто садится на кровати и смотрит в окно. Облаков почти нет, ему в глаза бьёт холодный свет луны. Юноша щурится, но продолжает смотреть. У него нет ни малейшего желания с кем-то контактировать. В принципе. Сна ни в одном глазу... Воскресенье опускает взгляд на свои ладони и осматривает их в свете ночного светила. Кожа кажется ещё бледнее, чем есть на самом деле, и будто нежнее. Как и он сам. За обличием серьёзного и хладнокровного главы Дубов скрывается мягкий и ранимый Санни, которому лишь нужно, чтобы его приласкали. Чтобы ему сказали, что его любят. Ценят. Чтобы его выслушали и поняли всё, что он чувствует.       Воскресенье закусывает нижнюю губу, тяжело вздыхает и ложится на кровать, сразу отворачиваясь от окна. Несмотря на это, желанный сладкий сон избегает его на протяжении нескольких часов, и ни пребывание в соцсетях, ни чтение книг не помогают ему избавиться от бессонницы. Отвратительное, премерзкое чувство, всё-таки, вина. Ничего с этим не сделать.