Глава 7

      Им нужно время, чтобы собраться с мыслями и поговорить. К этому умозаключению приходит Воскресенье в попытках уснуть той глубокой ночью. Ладно. Зарянка хочет свободы — он даст ей свободу, просто... постарается не контактировать с сестрой некоторое время, не лезть с расспросами о личном, чтобы не заставлять её задумываться и о его состоянии. А ещё нужно будет поговорить с господином Древом. Сандей должен признать: он обижен. Серьёзно обижен на этот выпад с его стороны. Всё-таки он обещал молчать, во что бы то ни стало... Разочарование и это ужасное чувство, будто его предали, убивают изнутри.       Уже утром Воскресенье выбирается из своей комнаты и сразу же поднимается к кабинету Гофера Древа. Злость становится сильнее, как и детская обида, подступившая комом к горлу и готовая взорваться. Этого никак нельзя допустить. Ему страшно из-за того, что он может сорваться так просто. Его начинает трясти от совокупности страха и раздражения, но парень, недолго думая, дёргает дверную ручку кабинета наставника и проходит внутрь. Мужчина тут же поворачивается лицом к двери и, заметив в дверном проёме своего преемника, напрягается, хотя лицо его принимает самое спокойное выражение. Глаза, как всегда, скрыты за очками, и настоящего его отношения ко всему этому угадать нельзя. — Воскресенье. Доброе утро, рад, что ты почтил меня своим визитом. — Довольно, — отрезает юноша, но тут же старается смягчиться, закрывает глаза и делает глубокий вдох. — Зарянка сказала мне, что Вы ждали меня. Давайте сразу перейдём к делу. — Ах, да. Почему ты не рассказал ей?       Как это интересно получается, однако! Глава Дубов приоткрывает рот от изумления и вздёргивает брови. Через несколько мгновений уголки его губ расползаются в кривой нервной усмешке. Повелитель Грёз даже не поводит бровью, лишь смотрит в лицо своего преемника, ожидая. Однако Сандей может видеть, как его наставник потирает ладони друг о друга, чтобы избавиться от ощущения холода после удержания зрительного контакта с разъярённым юношей. — Почему я не рассказал? Я? Потому что я о ней забочусь. А вот Вас, кажется, совершенно не заботит, какие вы обещания кому давали. Иного объяснения тому, что Вы нарушили обещание, данное мне, я не нахожу. — Боюсь, это было нужно. — Нужно?! — он ударяет ладонью по столу и чувствует, как жар медленно расползается по коже, затем сменяясь болью от удара и мелкими покалываниями. — Это самое настоящее предательство! Вы обещали молчать до того момента, пока я не скажу, что она готова. Обещали! — Как твой опекун и опекун Зарянки, твоей сестры, я посчитал, что она должна знать прямо сейчас. — Вы забываетесь. Вы точно забываетесь! — Ни в коем случае, — хоть за линзами очков не видно глаз Повелителя Сновидений, Воскресенье чувствует на себе его пытливый взгляд. Ему становится дурно. — Она имеет право знать правду. Тем более, она проявила к этому особенный интерес, и я не мог просто отказать. — Правду? Ох, ладно, хорошо, я понял... — юноша касается кончиками пальцев своего лба, чтобы затем провести ладонью по всему лицу. Злость становится ещё сильнее, держать её в себе всё труднее с каждой секундой, это невыносимо. — Зачем? Чего Вы хотели этим добиться? Я не могу понять, что сподвигло Вас принять решение незамедлительно. Вы хотите, чтобы она меня жалела? Чтобы смотрела на меня, как на жалкое посмешище? — Нет. Воскресенье, ты не пытаешься вникнуть. Для того, чтобы она могла понять тебя. Понять, почему ты такой, какой есть, со своим рвением к контролю, которое я наблюдаю у тебя уже не первый год. Это всё — последствия прошлого.       У него решительно ничего не укладывается в голове. Воскресенье не видит никакой связи между пониманием его характера, интересов, наклонностей — прости, Господи, — и раскрытием травмирующего прошлого своей сестре, которой не довелось всего этого видеть и чувствовать. Она этого не помнит. Зачем всё это нужно? Он всплёскивает руками, тяжело, измученно вздыхая от элементарного бессилия и непонимания. Он сдался. — Не нужно так драматизировать. Я же всё вижу: твою реакцию на воспоминания, твою панику, потерянность. И Зарянка видит. Она должна знать истинную причину... — Не должна! — он почти срывается на крик, значительно повышает голос. Ему на некоторое время становится больно говорить, Сандей нервно сглатывает ком в горле, но обида никуда не уходит. — Я и так всё для неё делаю! Забочусь, оберегаю... Да она росла всё это время, как принцесса, ни в чём не нуждаясь! Не обязательно было всё портить! — Любовь — это не только забота. Любовь — это возможность открыться и доверить всё самое сокровенное, — качает головой Гофер Древ, опуская глаза на стол. — А ты... Не позволял узнать тебя ближе. Скрывал от неё часть своей души, вместо этого выстроил между вами стену... — Прекратите философствовать... — сквозь зубы цедит Глава Дубов. Его не слышат. — Это ведь ранит не меньше холода или голода. Ты боишься, что она увидит твою уязвимость. Что узнает, почему с тобой происходит всё это. Это ведь и делает тебя живым, это делает тебя тобой. Пришло время открыться, — господин Древ встаёт со своего места и приближается к Воскресенью. Тот поворачивается к нему полубоком, якобы осматривая книжные полки. — Уязвимость есть слабость. — Ничуть. Тебе нужно научиться принимать в себе всё. Слабость не делает тебя хуже. — Вам легко говорить. Вы не пережили того, что пережил я. И... — юноша опускает взгляд в пол, отворачиваясь. — Я сам волен решать, что будет хорошо для моей семьи. Это совершенно не Ваше дело. — Мой мальчик, ты ошибаешься, — посмеиваясь, произносит мужчина. — Я тоже пережил многое и знаю, каково это, терять близких, совершать ошибки, скрываться от других. Ты совершил ошибку: пошёл по пути лжи и тотального контроля. Я посчитал, что мне стоит вмешаться, чтобы помочь тебе, — после этого он кладёт свою ладонь на плечо преемника, но тот грубо отталкивает от себя чужую руку и делает шаг в сторону, желая отдалиться. — Помочь? Вы предали моё доверие. После этого я должен Вас простить? — с горькой усмешкой задаёт вопрос юноша. В глубине золотых глаз сияет нечто холодное, похожее на зимнее солнце: яркое, но безжизненное, ледяное. Ему нужно время, чтобы растаять, потеплеть наконец и начать доверять. Сейчас время ещё не пришло. — Из-за Вас всё... всё просто... разрушено. Я шёл к этому так долго, а Вам потребовалось каких-то несколько часов, чтобы испортить всё.       Гофер Древ остаётся стоять на том месте, где ещё коснулся плеча Воскресенья, только заводит руки за спину и с пониманием кивает. Очки сползают ближе к кончику его носа, открывая глаза, сияющие чем-то таким добрым, тёплым... Воскресенье раздражает его спокойствие. Он хочет кричать, рыдать, рукоприкладствовать — что угодно, чтобы излить всю свою злобу, печаль и обиду, сливающиеся в ненасытное отчаяние, поедающее всё, что уже осталось от его хрупкого сердца, разбитого на осколки. Парень смотрит на Повелителя Сновидений пристально, надеясь выпытать из него истинную причину, но это отказывается бесполезно. Он спокоен, как удав. А Воскресенье чувствует себя маленьким птенцом, которого вот-вот сожрут. — Я понимаю. И я готов ждать того момента, когда ты это переосмыслишь. Когда... скажем, несколько изменишь свои идеалы и принципы. Знай, что я никогда не желал тебе зла.       Сандей хочет сказать ещё что-то, но невидимое нечто сдавливает его грудь, препятствуя ему. Он не может ничего произнести. Слов нет. Дыхание сбивается. Он лишь рассматривает наставника особенно холодно, озлобленно, словно дикий зверь, изучающий поймавшего его охотника. По взгляду Гофера Древа ясно, что он чувствует угрозу... Ах. Это из-за взгляда главы Дубов. Парень опускает глаза в пол, круто поворачивается и покидает кабинет, закрывает за собой дверь. Он спешит убраться отсюда, чтобы вообще больше ни о чём не думать. К себе в кабинет. Работать, чтобы обо всём забыть. Вот оно — единственное достойное решение проблемы. Ему никто и ничто не поможет, кроме этого... Воскресенье мог бы подойти к подбору решения более дипломатично, с холодной головой, но погружение в работу кажется наиболее простым и оптимальным вариантом: забив голову бумагами, письмами, договорами и соглашениями, он не сможет найти ни минуты времени на рефлексию и душевные терзания.       Это проще всего.       Ему нужно просто забыться, чтобы отойти.       Посвятить себя чему-то другому.       Забыть о личных проблемах и перейти к политическим, внутренним делам, внешним, да каким угодно... — Воскресенье!       Звук сзади. Голос, точнее. Воскресенье оборачивается, останавливаясь посередине коридора, и видит свою сестру, встревоженную и жаждущую помочь, кажется. Он поджимает губы, приподнимая уголки рта, и кивает ей. — Доброе утро, маленькая. — Куда ты? — девушка быстро семенит своими миниатюрными ногами, цокая каблучками новых туфель по полу, чтобы нагнать брата. — К себе в кабинет. Я поговорил с господином Древом, там так, ничего серьёзного. А ты куда так... нарядилась? — словно испуганно произносит глава Дубов, осматривая сестру с ног до головы. Внимательно, но восторженно. — У меня репетиция, Санни. Я еду в студию. — А... Хорошо. Тебе очень идёт, ты выглядишь прекрасно, маленькая, — парень коротко кивает и будто ненарочно касается кончиком пальца её руки. Она этого словно не замечает: коснулся и коснулся. — Спасибо... — всё-таки, она улыбается в ответ, смущённо опуская глаза на носки своих туфелек. Затем тут же откашливается и принимает самый серьёзный вид, который кажется Воскресенью ненастоящим и даже неестественным: Зарянка всё же его маленькая сестрёнка, ей не к лицу такая «взрослость». — Я привезу что-нибудь сладкое для тебя. Береги себя, пожалуйста. — Обязательно. И... Удачи на репетиции. Будь осторожна.       «Будь осторожна» звучит так натянуто и холодно, что Сандей хочет сделать хоть что-нибудь, чтобы убедить её в своём участии, но элементарно не может сдвинуться с места. Девушка кивает и, повернувшись к нему спиной, начинает движение в сторону выхода из Резиденции. Слуга, который сопровождал её всё это время, испуганно смотрит на Главу Дубов, чувствуя некоторое напряжение между братом и сестрой. Он чувствует неладное, чувствует ложь юноши, это видно по одному только взгляду. Парень с интересом смотрит в его глаза, пытаясь отпугнуть своей холодностью, и облегчённо выдыхает, когда попытка завершается успехом. Мужчина качает головой, кланяется и, повернувшись, рысцой подходит к лестнице, с которой чуть позже спускается, чтобы проводить госпожу Зарянку к её машине. Воскресенье внимательно следит за мужчиной, за своей сестрой. В тот самый момент, когда Робин покидает Резиденцию, он отводит взгляд и, устало вздохнув, движется дальше, к своему кабинету.       Самого разного рода мысли мучают его на протяжении всего времени работы, и как бы Воскресенье не пытался абстрагироваться, у него ничего не выходит. Сейчас он думает о том, как правильно сформулировать вежливый отказ в сотрудничестве с КММ (уже который за этот месяц), ещё через пару минут станет размышлять о том, как устал от рутины, от постоянных страданий из-за его собственной слабости, и ещё пятью минутами позже вернётся к мыслям об отчётах вперемешку с попытками подобрать достойный повод для полной самоизоляции во имя внедрения Порядка и укрепления Гармонии и какие-нибудь идеи для восстановления хороших взаимоотношений с сестрой. «Злодейские планы сами себя не осуществят,» — в шутку воображает Глава Дубов, подсознательно всё же будучи уверенным, что является самым отвратительным злодеем из тех, которых только можно было придумать. Каждую минуту пребывания наедине с собой Сандей считает, что его может вывернуть от того, насколько ему мерзко из-за его собственной глупости и беспомощности. Ни один злодей, — да что уж там! — ни один человек доселе не вызывал у него такого отвращения и отторжения. Своего главного врага Воскресенье нашёл в себе же, пытается с собою бороться, однако, безуспешно. После победы над самим собой по правилу «око за око» он должен ослепнуть навеки. И никто ему уже не поможет: ни Эон Гармонии, ни Эон Порядка, ни какое-нибудь ещё божество, до этих пор ему неизвестное. Какой же бред...       Он не знает, сколько времени прошло. Это и неважно, ведь Сандей снова видит Зарянку. Она стоит в дверном проёме, улыбается и манит к себе рукой. Парень встаёт со своего места, медленно подходит к ней и нежно обнимает за плечи, играет с её волосами, поглаживает по ним подушечками пальцев. Она обнимает его в ответ и, кажется, ничуть на него не злится за попытки уйти, отдалиться. Должна бы. Он заслужил. Девушка прижимает его ближе к себе, сминает одежду на нём пальцами; Воскресенье чувствует, как она кладёт свою голову на его плечо. Ему становится так тепло, так... уютно и спокойно. Юноша ощущает, как маленькие капельки слёз скользят по его щекам и стекают прямо к губам, оставляя на языке солёный привкус. Он просит прощения. Один раз, два, три произносит заветное «Прости меня», Робин кивает, говорит «Прощаю» и обнимает крепче. А потом вдруг отпускает и буквально испаряется в воздухе. Глава Дубов кидается вслед за ней, пытаясь нащупать что-то в пустоте, обнаружить источник тепла, но лишь падает на пол...       Воскресенье дёргается и с шумным вскриком поднимает голову, начиная осматриваться. Он у себя в кабинете. В полном порядке. Только... Заснул прямо на рабочем столе... Позорище. Юноша вздыхает, чувствуя смесь облегчения и разочарования в этом проявлении слабости, опускает взгляд на стол. На поверхности покрытого белой тканью круглого стола чернеет бездонная дыра... Ах, нет, это всего лишь пятно от чернил. Чернил?! Сандей, спросонья немало испуганный и не понимающий почти ничего, разглядывает своё рабочее место. Пазл потихоньку начинает складываться. Он опрокинул чернильницу на свой чистейший стол, испачкал скатерть. Хорошо хоть, что на бумаги не попало... Он вскакивает из-за стола, поднимает и детально осматривает все документы, находившиеся в опасной близости к месту происшествия, и откладывает их подальше, как и другие предметы, к книжным полкам, чтобы без проблем убрать ткань и протереть стол. Между тем белоснежная перчатка тоже оказывается запятнана чернилами. Осталось надеяться, что хотя бы на коже не останется следов... Внезапно ему на глаза попадается какой-то очень знакомый предмет. Это... бумажная птичка. Из нежно-розовой бумаги. На её тонких бумажных крылышках заметны тёмные пятна от чернил. Глава Дубов аккуратно поднимает птичку, как если бы она была живой, окончательно убивая уже испачканную перчатку и пачкая другую, и перемещает птичку на полку шкафа, чтобы дать ей немного просохнуть. Единственное, что ему остаётся — стянуть со стола скатерть, с рук перчатки и избавиться от пятна на столе с помощью каких-то салфеток, которые он нашёл неподалёку в ящике. Тканевые изделия восстановлению не подлежат: кажется, он дремал дольше, чем положено, и за это время чернила успели въесться в ткань, как следует. Придётся просить сшить новые перчатки и новую скатерть, а до того момента, пока они не будут готовы, терпеть холод, постоянно обдающий ладони и не дающий ему спокойно работать. Да и в перчатках как будто меньше заметно, если руки вдруг начнут трястись. Полезный аксессуар.       Его до сих пор клонит в сон, к сожалению. Нужно проснуться, сейчас не время отдыхать. С этой мыслью Воскресенье, не жалея силы, шлёпает себя ладонью по щекам, поочерёдно — сначала по правой, затем по левой. Немного помогает. Его руки просто ледяные, и это оказывает наибольшее влияние. Правда, щёки начинает неприятно покалывать, но это пройдёт. Парень смотрит на свои ладони, уже мелко подрагивающие, и видит посиневшие кончики своих пальцев. Нехорошо. Игнорируя дрожь, Сандей берёт в руки телефон и вызывает одного из слуг к себе в кабинет, чтобы пояснить ситуацию. На пороге кабинета останавливается Маркус, которого мы упоминали ранее, готовый на всё, что ему только не предложит господин. — Мне очень, очень жаль... — оправдывается глава Дубов, как маленький мальчик, и указывает на сложенные на столе скатерть с перчатками. — Я случайно пролил чернила. На скатерти громадное пятно, а перчатки и так видно. — За что Вы извиняетесь? С каждым случается, — пожимает плечами мужчина, осматривает испачканную ткань, после чего берёт в руки. — Их же... Ну, они не отстираются. — Даже не беспокойтесь об этом, господин Воскресенье. Это — ерунда! Где-то внизу лежала ещё одна скатерть на такой случай, а перчатки для Вас сошьём новые, — слуга смеётся и случайно роняет взгляд на руки правителя. Он замечает дрожь и с каким-то отцовским укором глядит ему в лицо вновь. — Вам не помешало бы отдохнуть. Вы выглядите измотанным и дрожите. Пообщайтесь с госпожой Зарянкой, например... — Нет. Исключено. — будто ножом отрезает Воскресенье, заставляя Маркуса изумлённо вздёрнуть брови. Юноша отворачивается и переводит взгляд на бумажную птичку на полке. — Сейчас не время. — Хм... Странно. Обычно Вы всегда обращались к ней за поддержкой. Я думал, что эта напряжённость между вами — какая-то глупость, которую придумали горничные. Ан нет. Ладно, что уж там... Но всё же советую отдохнуть. Не нужно себя изматывать.       И слуга оставляет главу Дубов наедине с собой. Он снова ненавидит свою слабость и невозможность скрыть её от чужих глаз. Ему не нравится, что его жалеют все, кто только видит его в столь бедственном положении. Это больно.