Глава 8

      Во всей Резиденции чувствуется небывалое напряжение. Такое ощущение, будто кто-то открыл воспламеняющийся газ, все чувствуют его отвратительный запах, но никуда не уходят, даже не думают об этом, лишь смиренно ждут, когда же зажжётся первый огонёк, который заставит всю Резиденцию утренней росы взлететь на воздух. Слуги обсуждают, что могло послужить причиной такого внезапного прекращения всяких соответствующих им взаимодействий между главой Дубов и его сестрой, а они лишь продолжают отмалчиваться, встречаются только по пробуждении или по окончании дня, когда сталкиваются у дверей комнат друг друга. Они разговаривают только о каких-то политических вопросах, о погоде и изредка о концертах певицы, причём так натянуто, словно их заставляет кто-то извне. Это становится невыносимо, и некоторые молоденькие горничные пытаются разговаривать с Зарянкой, всё тот же Маркус старается повлиять на Воскресенье; они все преследуют одну цель — попытаться наладить отношения между братом и сестрой, чтобы они снова общались нормально, и их моральное состояние не влияло на ведение политики Пенаконии первым и организацию концертов второй. Оба противятся. Оба учтиво кивают на все советы, которые им даются, но снова и снова проходят мимо друг друга в коридорах, удостаивая друг друга максимум взглядами и кроткими приветствиями. Когда они оказываются за одним столом во время трапезы, все разговоры о погоде, политике, ранее считавшиеся слишком сухими и бессмысленными, вдруг всплывают на поверхность и помогают главе Дубов и певице занять себя хоть чем-нибудь. Вся Резиденция вздыхает, охает и стонет от тоски и тревоги, которые подобное молчание с обеих сторон лишь усиливают с каждой секундой.       Воскресенье погружается в работу всё больше и больше лишь потому, что он нервничает из-за их взаимоотношений с сестрой, но боится сделать первый шаг самостоятельно. В какой-то степени он считает, что ему стоит ждать, когда же по воле случая им наконец удастся завести достойный разговор и обсудить абсолютно всё. Но он молчит. Он терпит, продолжает копить в себе обиды, в первую очередь, на самого себя. Это затишье между ними уже кажется бесконечным, и это пугает.       Иногда по вечерам Воскресенье, когда возвращается из кабинета в свои покои, слышит, как из комнаты Зарянки льётся песня, до того трагичная и заунывная, до того жалобная, что ему самому хочется плакать от горя. Её нежный голос сливается воедино с тихой музыкой в миноре, становится единым целым с мелодией и будто убивает главу Дубов каждую секунду, пока он ещё слышит эту самую песню. Он понимает, насколько и ей тяжело переживать эту тишину, через эту песню, хотя она бы, наверное, отнекивалась и называла бы её обычной практикой, если бы он спросил напрямую. Они оба понимают, что разговор нужно начать именно Воскресенью, но парень боится, потому что не может подобрать слов.       Иногда после окончания бумажной работы в кабинете, если он ещё не слишком устал, и у него не плывёт перед глазами, Сандей сам садится за фортепиано, чтобы выпустить пар. Он аккуратно нажимает на клавиши, одну за другой, закрывает глаза и чувствует, будто не контролирует то, что делает своими руками. Мелодии выходят разными по ритму, темпу, стилю игры, но объединяет их одно: минорное печальное звучание. В эту музыку выливается всё, что он чувствует: потерянность, неколебимая грусть, всепоглощающий гнев, вызывающая жалость беспомощность, обида на саму судьбу, — и вскоре краткие мелодические рисунки, ещё спокойные и размеренные, обращаются яркими минорными аккордами, которые он почти выбивает из инструмента, ибо в них он вкладывает все накопившиеся чувства. Воскресенье не знает, слышит ли его маленькие концерты Зарянка. Впрочем, нет, знает. Она точно слышит, просто так же, как и её брат, не может ничего сказать по этому поводу. Возможно, она тихонько подпевает ему из своей комнаты, обдумывая всё, что происходит между ними сейчас.       Даже Повелитель Грёз не остался в стороне. Он неоднократно пытался заставить своих преемников поговорить друг с другом, обсудить, в чём проблема, и подобрать для неё достойное решение, но эти попытки сводились лишь к очередному молчанию, повисавшему между ними и липшему к ним, словно противная вязкая слизь. Тишина давила на виски, на головы, словно пресс, и каждый раз, когда Воскресенье думал, что просто упадёт в обморок от такого давления прямо здесь и сейчас (независимо от места и времени), Гофер Древ раздосадованно всплёскивал руками и покидал помещение, чтобы уединиться в своём кабинете. Вслед за ним всегда вставала и Зарянка, которую это молчание, видимо, тоже заставляло ощущать тошноту и ужаснейшее головокружение. Парень всегда оставался наедине с собой, а потому без каких-либо проблем позволял своему внутреннему голосу терзать его бедную душу и побуждать действовать. Ни разу не помогло. Зато после длительных самоуничижительных лекций, которые он мысленно читал самому себе, ему было проще приступить к работе и не задумываться о личных проблемах, о межличностных отношениях... Однако и это редко приводило к чему-то хорошему.       Если конкретнее, то после этой странной и крайне болезненной ссоры с Зарянкой глава Дубов заметил, что панические атаки, дереализации стали происходить гораздо чаще, а подавленное настроение преследовало его круглосуточно, несмотря на его физическое состояние, сохранность его сестрёнки, хорошее стечение обстоятельств для заключения какого-то политического договора и прочие факторы. Этих факторов было недостаточно. Ему нужно было знать, что Зарянка не отвернулась от него, не возненавидела, но спрашивать напрямую ему было страшно и даже стыдно. Воскресенье понимал, что это удел слабака, и вообще подобное нежелание переходить к нормальному разговору тет-а-тет о чувствах и переживаниях — детская позиция ментально незрелого индивида, но ничего не мог с собой поделать, просто не мог заставить себя сделать хоть что-то. Панические атаки учащались и усиливались. Дереализации становились дольше и ярче. Ему никто не помогал, потому как Робин уже давно не посещала его кабинет, Повелитель Грёз старался не вмешиваться в дела своего преемника после ссоры с ним, а слугам путь сюда был заказан. Главе Дубов приходилось самостоятельно искать способы успокоиться, прийти в себя, и на это уходило очень большое количество времени, скажем даже, неприлично огромное. Все проблемы навалились почти одновременно, и сейчас они, тяжелейший груз, давят на него всем своим весом, заставляют задыхаться от страха, трястись и смиренно терпеть этот ворох чувств, потому как возможности попросить кого-то о помощи нет и не было. Ему сейчас настолько тяжело, как не было ещё никогда. И от этого становится только больнее.       Недосып тоже начал усиливаться, потому что Воскресенье стал мучиться и от ночных кошмаров. Он избегал сна лишь для того, чтобы не видеть эти искажённые болью и ужасом лица других пострадавших, ставших свидетелями Инцидента со Стелларонами. Он не хотел видеть и свой детский образ, страдающий, изнемогающий от боли и обиды, окружённый детьми, готовыми снова пнуть, ударить, что-то пролить на него, бросить, причинить боль любым способом, чтобы в который раз унизить бедного ребёнка и задеть его и без того хрупкое эго. Ему не хотелось смотреть в глаза своей покойной матери и слышать от неё, что он её разочаровал, что не справился с простейшей задачей — уберечь свою сестру от травмирующего прошлого и сохранить с ней хорошие отношения. Ему не хотелось понимать и в который раз убеждаться в своей низости, в том, что он жалкий и убогий. Все эти образы были отражением его собственных мыслей, но, поскольку ему хватало самобичевания в течение дня, он просто избегал снов, предпочитая им скроллинг социальных сетей, чтение книг или просмотр фильмов в наушниках — в тишине и покое, при мягком тёплом свете ночника. Хоть и физическое состояние главы Дубов заметно ухудшилось из-за недостатка хорошего сна, причём достаточно долгого для поддержания себя в тонусе, но зато ему было спокойнее из-за того, что внутренний голос затихал от усталости.       Однако в этот злосчастный день случается нечто не самое приятное: мало того, что Воскресенье не спит полночи, так его ещё настигает паническая атака, до того сильная, что ему кажется, будто это верная смерть главы Дубов. Сердце колотится так, словно вырвется из его груди, пробив рёбра, через считанные секунды; ноги и руки трясутся, по спине пробегает холод, заставляя его вздрагивать ещё чаще; мысли путаются в один громадный тревожный комок, вызывая страх от одного только осознания потерянности, трепет перед неизвестностью и этой случайной неожиданной паникой. Атака длится ужасно долго. Воскресенье садится на кровати, запрокидывает голову назад, упираясь макушкой в изголовье кровати, силится выровнять дыхание. Через несколько секунд понимает, что ему становится только хуже. Начинает покусывать губы, чтобы отвлечься на них; в итоге прокусывает нижнюю губу, чувствует солоноватый привкус крови на своём языке, громко жалобно стонет от разочарования. Ему страшно. Почему? Неясно. Он сам не понимает. Юноша с усилием поднимает дрожащую руку, запускает пятерню в волосы и с силой сжимает ладонь в кулак, чтобы ощутить боль, способную вернуть его в реальность и избавить от волнения и страха. Это немного помогает, дыхание понемногу начинает выравниваться, сердцебиение замедляется, дрожь в теле пропадает, как и прошибающий насквозь холод. Спустя пять минут всё приходит в норму: комната уже не плывёт перед глазами, в тёмных углах её не вырисовываются странные силуэты, и смерть уже не кажется такой близкой... Ох, как пессимистично. Только после того, как Сандей полностью успокаивается, он отпускает свои волосы и обессиленно роняет руку на диван, а голову назад... Бьётся затылком об изголовье и понимает, что ему всё-таки пора вставать. Взглянув на экран телефона и убедившись, что он провалялся в кровати уж слишком долго, глава Дубов встаёт на ноги, быстро меняет одежду на свой повседневный костюм и покидает комнату. По обыкновению, будучи отвыкшим от взаимодействий с остальными жителями Резиденции, планирует лишь попросить слуг принести для него кофе, чтобы выпить его у себя в кабинете в процессе чтения, детального разбора и подписания некоторых бумаг. Но все его планы нарушает Зарянка, как будто материализовавшаяся из воздуха посреди коридора, прямо у входа на лестницу. В коридорах уже светло, так что она сразу начинает его рассматривать. — Братец, доброе утро, — тихо, почти шёпотом произносит певица, вглядываясь в несколько потускневшие глаза брата. — Доброе утро, маленькая, — вторит ей Воскресенье, прикрывая ладонью лицо и потирая ею лоб. Это не мешает девушке детально рассмотреть синяки под его глазами. — Санни... Я очень переживаю. С тобой точно всё хорошо?       Её голос звучит так искренне и нежно, что парень моментально тает. Он ловит себя на том, что почти качает головой на её вопрос, тем самым почти подтверждая, что ему нужна помощь. Вместо этого он вздыхает и делает короткий кивок. — Точно. А что тебя так напугало? — уже смеясь, он едва заметно поднимает уголки губ и игриво щурится. — Синяки под глазами. И бледность твоего лица. Ты не в порядке, Воскресенье, хватит мне врать. — Я не вру. Это ведь... единственное, что ты видишь. Я чувствую себя более чем прекрасно, — он тянет к ней руку, но Робин не отвечает тем же. Руку приходится опустить. — Почему я должна рассказывать тебе о своём состоянии, а ты не считаешь нужным доверять своё состояние мне?.. Я же тоже твоя сестра. — Зарянка, Бога ради... — Что? Замолчать? Закрыть тему? — она засыпает вопросами, и Воскресенье чувствует, как у него внезапно начинает кружиться голова. — Ты никогда не отвечаешь на мои вопросы честно. Всегда только говоришь, что у тебя всё хорошо, и мне не о чем переживать. А по факту просто... убиваешь себя самого. Я не могу просто смотреть на это, я хочу знать причину.       Часть её речей становится для него неслышимой, её голос то затихает, то буквально в следующую секунду делается таким громким, что в ушах начинает звенеть. О, нет. Нет, нет, нет. — Если бы всё было хорошо, ты не выглядел бы таким уставшим. Не выглядел бы, и всё тут! Я же знаю, какой ты, когда чувствуешь себя нормально. — Зарянка, пожалуйста... Подожди. — Чего подождать? Когда ты наконец решишься мне довериться? Воскресенье, я жду уже очень долго. Я достаточно взрослая и самостоятельная для того, чтобы понять то, что ты рассказываешь... — Нет, Зарянка, я не об этом. Подожди.       Уверенности в том, что Воскресенье говорит это сам, нет совершенно никакой. Ему кажется, будто кто-то со стороны дёргает за невидимые ниточки, с каждым движением терзающие его плоть, и заставляет его произносить это. Зарянка замолкает, в нетерпении осматривая брата. Ей очень хочется продолжить читать главе Дубов проповеди, но она всё же ждёт. Он опирается рукой на стену и минутой позже прислоняется к ней же бедром, судорожно и как-то слишком часто моргая, вздыхая. В глазах темнеет. Перед лицом всё плывёт. Сандей не уверен, находится ли правда в этом коридоре, или это просто очередное видение, вроде тех кошмаров, которые он всячески избегает, не желая погружаться в сон. Он не уверен, реальна ли его сестра, которая в данный момент стоит перед ним, уже гораздо более обеспокоенная и менее раздражённая, чем несколько секунд назад... или минут. Им потерян всякий счёт времени. Воскресенье усмехается, делает шаг в сторону от стены и очень опасно покачивается на месте. Робин срывается с места и тянет к нему руки, опасаясь за его состояние. — Санни? Ты точно в норме? — очень испуганно шепчет девушка, не опуская руки и готовясь ловить брата. Глупышка. Не удержит ведь. — Давай я отведу тебя в комнату, и ты отдохнёшь... — Зарянка. — Что? Вот сейчас точно не время для откровений! Стой... — певица подходит ближе и, ужаснувшись, ахает. — Ты бледный! Как смерть бледный! — Я сейчас просто потеряю сознание. — В... Воскресенье, перестань! — Зарянка заикается и уже готовится продолжать проповедь. Она не поняла. — Когда ты так выглядишь, шутки про обморок абсолютно не смешные! Ну же...       Он уже не слышит и не понимает совершенно ничего. Тело главы Дубов покачивается на месте, как неваляшка, которую кто-то с силой толкнул. Глаза закатываются сами собой, на лице застывает гримаса странного умиротворения, и он чувствует, как теряет равновесие, но ничего не может с собой поделать, не может противостоять этому и хотя бы попытаться устоять на уже давно ватных ногах. Воскресенье свободно падает спиной назад, как какой-то манекен, и уже не чувствует сильного удара собственным затылком и лопатками о пол, прикосновений нежных тёплых рук сестры к его щекам и лбу, не видит мечущихся рядом с ним силуэтов и не слышит их встревоженных голосов.