Глава 9

      Темнота. Повсюду темнота. Она обволакивает тело, окольными путями проникает в организм, заставляя задыхаться от страха и дискомфорта. Он хочет откашляться, чтобы избавиться от этого кома в своём горле, но не может взять контроль над телом. Ком вскоре пропадает сам собой, но он всё ещё не может кричать, хотя желание крайне велико. Он обездвижен, и создаётся ощущение, будто никто не может ему помочь.       Холодно. Кажется, будто он утопает в вязкой грязи, уже давно нашедшей путь в его дыхательные пути и забившей собою всё. Ну, вот она, смерть, кажется? Он старается не двигаться, чтобы максимально отсрочить неизбежное. Он почти не чувствует страха, только некое волнение, трепет перед неизвестностью. Тишина липнет к нему, вызывая чувство тревоги и сковывая. Вдруг что-то привлекает внимание мученика. Что-то тёплое. В темноте, такой до жути топкой и противной, он видит знакомый силуэт, сияющий таинственным, родным и привычно мягким светом, и не может поверить своим глазам.       Зарянка.       Она немедленно протягивает в его сторону руки, хватает за них, сжимая его ладони в своих, и силится вытащить из пут тишины и молчания, тайны и сокрытия. Воскресенье не оказывает содействия, но и не сопротивляется, просто позволяет касаться и делать с ним всё, что она пожелает нужным, потому что понимает, что это правда необходимо. Робин удаётся его освободить. Она сразу прижимается к брату, облегчённо выдыхая. Девушка что-то говорит... Нет. Нет, она лепечет, жалобно шепчет, нервно глотая окончания слов: — Не молчи. Пожалуйста, прекрати держать в себе. Я вижу, как ты устал. — Я не хочу, чтобы ты считала меня жалким, — вздыхает глава Дубов, мысленно ужасаясь из-за того, насколько выверенным и холодным получился этот короткий ответ. — Я не буду. И никогда не собиралась. Ты только расскажи...       Воскресенье смотрит на сестру... и узнаёт в ней мать. Опять. О, она такая же красивая, величественная... И такая же родная. Её глаза так и просят, молят: «Расскажи, откройся, я же готова помочь». Парень вздыхает ещё раз и натянуто улыбается. Хотя нет. Не натянуто. Очень даже искренне, но так слабо и печально, будто кажется, будто он готов сию секунду упасть в её объятия и показать наконец свою слабость, уязвимость, которых так боялся и стыдился всё это время с самого её рождения. Робин закусывает губу и всхлипывает, вцепившись пальцами в рукава его пиджака. — Ладно! Хотя бы пообещай, что расскажешь в ближайшее время! — Обещаю. — Когда? — она допытывает его в своей привычной манере, заставляя тем самым уголки губ Сандея подняться выше. — Как только приду в себя. — Точно? — Точно. Я клянусь, маленькая, — глава Дубов берёт её за запястья и быстро, активно кивает, улыбаясь шире.       Его сестра тоже наконец расцветает, ослабляет хватку на ткани. Она успокоилась и поверила ему. И правильно: в этот раз Сандей будет предельно честен и откроется раз и навсегда, больше никогда не позволит себе лгать и скрывать что-то о своём состоянии, даже если будет думать, что делает это во благо. Он ощущает, как руки темноты и вечного затишья отпускают его, позволяют дышать спокойно, больше не сдавливая горло. Он не чувствует на себе их липких и мерзких касаний, не чувствует осуждающие взгляды со всех сторон, не слышит шум, шорохи, шёпот, которые постоянно давили на него, заставляя чувствовать вину за всё происходящее, пока он бодрствовал, мешали спать, когда ему больше всего этого хотелось. Он словно... воспарил. Второй раз в своей жизни. Наконец отдал своей душе контроль над крыльями и таким образом смог взмыть вверх, к небесам, к очищению, к оживлению. Такое приятное ощущение свободы ни с чем не спутаешь. Воскресенье тихо хихикает от восторга, который испытывает в данный момент, а Робин смотрит на него в некотором недоумении, но всё же улыбается. — Что-то случилось? — Ничего, не бойся. Просто задумался. — Тебе пора очнуться... — со смесью грусти и предвкушения вздыхает Зарянка, отводя взгляд в сторону. Затем она тоже усмехается, качая головой. — Я всё-таки хочу узнать. — Да... Да, правда пора. — Не закрывайся от меня больше, пожалуйста. — Хорошо.       Она обвивает руками шею брата и виснет на ней так же, как повисала и два года назад, и пять, и двенадцать лет назад. Он отвечает, обнимая её за пояс и сразу же зарываясь лицом в её светлые волосы. К сожалению, он не чувствует ни тепла её тела, ни мягкости волос, не чувствует аромат шампуня и её любимого парфюма, но он может ощутить нечто более глубокое и возвышенное: её любовь и внимание, её вовлечённость и желание помочь, быть ближе, чем кто-либо другой. Сандей чувствует всё это по отношению к ней сам, полностью разделяет позицию своей младшей сестры, горячо любимой, единственной и неповторимой в этом мире, да и во всех существующих Вселенных, даже в тех, о существовании которых никто не догадывается.       В теле появляется непривычная лёгкость. Это видение — да, именно видение— кажется таким невообразимо прекрасным, сладким... в точности отражает его мечтания, теплившиеся в его душе на протяжении долгих лет. Они рядом. Спокойны. Их жизни ничего не угрожает. Воскресенье ловит себя на мысли о том, что не очень хочет возвращаться в реальность. Потом в голове проскальзывает ещё одна мысль, теперь о том, что он недостоин этого, и ему нужно вернуться в реальность, чтобы обеспечить остальным жителям Пенаконии такие же прекрасные, сказочные, приторные сладкие Грёзы, из которых им точно не захочется возвращаться. Которые не захочется покидать ни при каком условии. Им нужна их счастливая жизнь. Пусть во снах, но счастливая. Пусть странная, обеспеченная и выбранная по принуждению, но счастливая. Глава Дубов в этот раз прочувствовал на себе особенно ярко, каково это, пребывать в Сладких Грёзах, и он бы никогда их не покидал, будь на то его воля. Но сейчас никак нельзя оставаться. Зарянка... настоящая Зарянка ждёт его пробуждения. Наверное, он изрядно напугал её внезапной потерей сознания посреди бела дня. Он обязательно извинится. И расскажет в этот раз всё, что она хочет знать. Кажется...