часть 3. я знаю, что ты была

Это должно было когда-то закончиться. Ничто не вечно – это ещё Наруто повторял, пытаясь себя в чувства привести, когда надежды не оставалось. Может, он и не вернёт их себе, но тогда хотя бы насовсем потеряет, и будет знать, что всё наконец закончилось. «Ничто не вечно», – повторял себе Какаши, кажется, чуть ли не с самых первых своих дней. Упоительная мысль, утоляющая любую жажду – и к смерти, и к жизни. Однако, рад ли он сейчас тому, что когда-нибудь всё закончится, Какаши понять так и не сумел. С одной стороны, все будут счастливы: и родители её, и друзья, и Наруто, и он сам, отчасти, тоже, ведь он ей добра только желает. Но была другая часть. В ней Какаши совсем терялся, плутал, никак не мог выбраться и решить, какой же исход будет наилучшим: либо всё его выдумка, и ничего не было, либо он знает, что всё, что он видел, – правда, и она это тоже знает. Какаши точно был уверен – он видел. И всё там было, и показаться не могло, привидеться – тоже, и она обо всём прекрасно знала, и видел это не он один. И если он, непробиваемая, бесчувственная машина для убийств, чувствует это сейчас, когда всего лишился, что же будет чувствовать она, когда вслед за ним лишится того же? Додумать не дали, не дали придумать никакой план, спланировать хоть какую-нибудь тактику, когда он мог наконец здраво рассуждать, – бросили на волю судьбы, выбросили на рельсы под мчащийся навстречу поезд. Имя того было «Сакура Харуно». – Хатаке-сан… – скромно сказала заглянувшая в палату медсестра, – ваша ученица, Сакура Харуно… Вид у неё был такой кислый, такой мрачный, что Какаши подумал, что та умерла. Всё-таки, радостные новости с таким лицом не сообщают. И что она сейчас скажет, что у той сердце отказало, лёгкие перестали дышать, или сосуд в голове какой лопнул, или ещё что, но медсестра так же скромненько договорила: – …В себя пришла. Какаши за эту долю секунды уже успел смириться с её потенциальной смертью и только тупо головой кивнул. Медсестра вышла, закрыла дверь. Какаши не убрал книги с колен и умудрился прочитать несколько предложений. И только после осознал: он должен что-то сделать. Как приличный сенсей, он должен идти к ней сейчас же, навестить на минуту-другую, справиться о состоянии и, не желая нарушать идиллию родственной радости, покинуть палату, чтобы и дальше делать вид, что ничего не произошло. Ну же, непробиваемая, бесчувственная машина-убийца, сухая на эмоции, как капустная кочерыжка, бери себя в руки, поднимай свой зад и смиренно тащись по коридору до соседней палаты. Всё равно не помогает, – поздновато понял он, когда её увидел. Он скромно улыбнулся, поклонился её родителям, поздоровался с уже сидевшей на соседней койке Ино, переступил через порог, потупив взгляд, и посмотрел на неё ещё раз, мечтая, чтобы ему показалось. Ситуацию спасла её мать. Она сказала: – А вот Какаши-сенсей быстрее в себя пришёл. Какаши даже обалдел – её мать никогда его так не называла, исключительный «Хатаке-сан». На радостях вырвалось, пожалуй. Сакура взглянула на него ещё раз, открыла рот, чтобы что-то сказать – «я знаю» – читалось на её губах, но она быстро передумала и просто улыбнулась. – Ну, он быстрее меня всегда был… – Мы так перепугались, доченька, как же ты так… Какаши по реакции Сакуры понял – она это в сотый раз слышит. И ещё понял – не показалось. Она знает, что он пришёл в себя быстрее, знает, что он очнулся раньше, и даже сможет сказать, сколько именно времени прошло. Не потому, что ей кто-то доложил, а потому, что у них теперь есть общий секрет. Страшный, тёмный секрет, о котором лучше никому не знать. Делов-то! Просто представь, что они вместо этого кого-то убили, закопали где-то изуродованный труп, что это не любовь никакая была, и всё забудь. Забудь, что в ней и смерть, и спасение нашёл, а она научилась на него по-новому смотреть: маслянисто, влажно, как будто сознание вот-вот потеряет. Что не было у них никаких отношений, что он дышать заново научился, когда её получше рассмотрел, приблизился и завяз навсегда. И она тоже когда-нибудь забудет. Какаши улизнул при первой попавшейся возможности. Точнее, возможности никакой не было. Он просто бросил невпопад, что мешать не будет, и быстро вышел из палаты. Страшно стало только тогда, когда он услышал, как прошуршали шаги по коридору, и кто-то сказал, что Сакуре-сан пора на обследование, а её родители совершили страшную ошибку – они сказали, что вернутся завтра. Только завтра! Какаши сидел, подслушивал и с ужасом понимал, что от разговора никак не отвертеться – поговорить им нужно. Возможно, уже сегодня. Возможно, он всё это себе надумал и не пойми чего испугался, как дурак какой-то. Потому что не было никакого разговора ни тогда, ни на следующий день, ни ещё через пять. Они даже почти не виделись. Почти – для людей, которые лежат в соседних комнатах. Они не пересекались ни около процедурной, ни у кабинетов, ни во дворе, в столовой он видел её пару раз. Видел, ловил её взгляд и проходил мимо. Сакуру это не обижало. В другие разы – основательные их встречи – она выглядела нормально, выглядела, как всегда. И только в её мутно-зелёных глазах остался какой-то намёк, что что-то случилось. Основательными Какаши их считал, потому что там им приходилось друг на друга смотреть, что-то друг другу говорить, как-то поддерживать разговор и делать так, чтобы Наруто, который эти встречи провоцировал, ни о чём не догадался: у этих двоих не всё в порядке; пока они спали, с ними что-то произошло, что-то случилось в том сне, который они видели десять месяцев, и что-то там бесповоротно потеряли, что никак уже не вернуть. Они обсуждали всё подряд – Наруто было не заткнуть, молчаливую заминку в беседе он сразу же нарушал какой-то своей старой мыслью. Он хотел им рассказать всё на свете. Всё, что с ним произошло за эти безумно долгие десять месяцев. Какие-то истории Какаши слышал по второму кругу, но терпел, лишь бы самому ничего не говорить. Сакура была до очарования искренна в своих реакциях, и пусть он запретил себе об этом думать, всё равно сожаление так и рвалось наружу – никакой очаровательной искренности он больше не увидит, это всё осталось там. Ничто не вечно. И всё когда-нибудь закончится. Закончится, когда Наруто сообщит, что завтра уходит на миссию. «Чего-то долгую выдали», – смущённо проговорил он и почесал затылок. «Бабуля Цунаде совсем…» – ворчливо добавил он и посмотрел на них, пытаясь найти поддержки. Какаши и Сакура поддерживали его от всей души. Потому что когда он уйдёт, им наконец придётся встретиться с глазу на глаз. Иногда ему казалось, что он себе всё выдумал. Что заминка в её движениях, когда он появлялся рядом – случайное совпадение, слишком долгий, глубокий взгляд, смущенно отведённый, – плод собственного воображения, и жуткая, давящая пустота в груди – необследованная страшная смертельная болячка. Как она держалась, Какаши не знал. Сам, проснувшись поутру, он долго не мог прийти в себя, долго дышал, хватал воздух, давил горло, прощупывал сквозь грудину стук беспокойного сердца. Он падал на подушку и мечтал уснуть ещё раз, вернуться обратно, уловить эту тлеющую нить к тому, что видел когда-то, чувствовал, знал, но оставил позади. И каждый раз, когда сталкивался с ней, ощущал, как крепнет нить, совсем тонкая, из двух-трёх хлипких волокон, как она скребёт по ладони, заплетается в пальцах, тянет за собой, к ней, здоровающейся, отвешивающей кивок или машущей рукой в полупустом больничном коридоре. И когда она говорит, Какаши не может спокойно смотреть на её рот, на её глаза, на хмурящиеся брови, на морщинки у глаз или ямочки на щеках от улыбки. Он вообще не может с ней рядом спокойно находиться – у него в груди так давит, будто кто-то ложкой выгребает его сердце. Спустя неделю, как Наруто ушёл на долгую миссию, от того совсем ничего не осталось. Она первая пришла. Это закономерно: был вечер, по палате мазало закатным солнцем, посетителей у неё сегодня было мало, Ино не приходила, родители зашли минут на десять и ушли, сославшись на дела, у Какаши и того меньше, кроме медсестёр – никого. Ему уже порядком надоело пытаться вчитываться в свою книгу, перечитывать предложение за предложением, не понимать написанного, он порядком отчаялся и решил, что лучше, чем до темноты смотреть в потолок, чтобы потом кое-как уснуть, он ничего себе уже не придумает. Но она тихо постучала, открыла дверь и, не дожидаясь ответа, заглянула в проём: – Не спите? – Нет, – проговорил осипшим голосом и сам удивился – это он только что сказал? – Смотрите, что мне передали. – Сакура вошла в палату, достала из-за спины доску и два мешочка. – Го. Хотите сыграть? Какаши убрал книгу, кивнул на постель. Больше они почти ничего друг другу и не сказали, только молча ставили фишки на доску с глухим стуком камней, даже ходы друг друга не комментировали, один раз он спросил, хочет ли она чай – у него был в термосе, один раз она спросила, знает ли он, сколько ещё ему здесь лежать и не говорят ли врачи каких-нибудь прогнозов. За окном давным-давно стемнело, густое, тучное небо затянулось мраком, в палате стало прохладнее, и кожа её под тусклыми светильниками совсем истончала. Он видел выступающие зеленоватые венки, видел сухие бледные пальцы, готов был в обморок упасть от того, как она хмурится, внимательно сканирует доску, проворачивает между пальцами камешек, думая, куда бы его поставить, взгляда не мог от неё оторвать и дышать совсем разучился. В этот застывший во времени, исчезнувший из пространства момент казалось, что лучшего случая для разговора уже никогда не появится, стоит только открыть рот, выдавить из себя несколько звуков, и он наконец станет обречён. Сакура ставит фишку на доску, кивает сама себе, поднимает на него взгляд и ждёт его ход. Какаши ходит почти без раздумий. Он так до конца и не решает, лучше было бы ей поддаться или разыграть чистую, откровенную партию. Ни такой, ни другой её назвать нельзя – он сам не понял, как победил. Когда Сакура осознаёт свой проигрыш, она тяжко вздыхает, не решается на следующий бесполезный ход, бросает камешек в мешок и обидчиво стонет, что всем пожалуется, и никуда его не выпишут, пока она хотя бы раз его не победит. Какаши смотрит на время и не понимает, где они оказались, – уже давно за полночь. – За реваншем приходи лучше завтра, – говорит он. – Засиделись уже. – И правда засиделись. Вы меня в следующий раз выгоняйте, как спать захотите. – Я не хочу, – роняет он, морщится – как-то резко вышло. Сакура поджимает губу, перекатывает камешки в руке, кивает на часы. – Ещё одну не будем? – Не стоит, думаю. Она соглашается почти молча – невидимым, неразборчивым «хорошо». Момент упущен – вернулось время, вернулось пространство. Момент ушёл – она собрала все фишки, взяла доску, поднялась с кровати. Сейчас он с ней не поговорит, а назавтра будет вновь топить себя в давящих, страшных ощущениях, невозможной тяге, невозможном разговоре. – Сакура, – останавливает её Какаши у порога. – Ты… Ты помнишь, что видела во сне? Сакура замирает с дверной ручкой в ладони, долго не решается её провернуть. – Нет, – отвечает она. – Не помню. Но знаю, что я видела. Она оборачивается, смотрит на него, Какаши не понимает, что тянется в её глазах: то ли смиренное отрешение, то ли смутная решимость, то ли невозможная тоска по прошлому. Какаши понимает, что её взгляд означает. Он сам такой же. Он тоже не помнит, но знает, что он видел. – До завтра, Какаши-сан.