часть 4. не говори мне

Ни через прошедшую неделю, ни через ещё одну Наруто не возвращается. Иногда Какаши интересуется у Цунаде, как проходит его миссия. Цунаде отвечает привычно – нормально – без всяких подробностей. Какаши нужно увидеть ученика, чтобы наконец понять, что всё наладилось. Всё наладилось – с Сакурой он может теперь общаться каждый день, разыгрывать с ней одну-две партий в го, болтать с ней возле кулера, разминаться в саду на прогулке. Всё успокоилось – от вида её ещё иногда замирает сердце, пропускает несколько ударов, но приходит в норму и дальше гоняет кровь по бесполезному, глупому организму. Всё вернулось на круги своя – он больше не считает себя сумасшедшим, не чувствует никаких угрызений совести, держит самую возможную из всех дистанций и не теряет разум только от одного её молчаливого присутствия. А ей всего лишь стоило сказать, что она не помнит своего сна, но знает, что там было. В том, что они видели друг друга во сне, Какаши порой понимает по её безмолвным, затянувшимся паузам в разговоре. Никто не должен знать, что там произошло – Сакура не сообщает, но решение никому не рассказывать они принимают молча и коллективно. И уж тем более никто не должен знать, что сон у них был один на двоих. Обсуждать его Сакура и Какаши отказываются совсем, ни разу о нём не вспоминая. Встречаются они часто. Чаще всего – по вечерам. Повод для встречи Сакура сама находит, первые несколько дней приносит с собой доску для го, в среду заявляется со связкой апельсинов, жалуется на перевязанный палец, из которого утром взяли кровь на анализ, и прокол на котором к вечеру так и не затянулся, просит Какаши почистить ей парочку штук, спрашивает, какую книгу он читает, удивляется и даже смеётся, что это не «Ича-Ича», и просит почитать вслух. Какаши читает, а когда замечает, что она начинает засыпать, всё чаще и чаще прикрывая глаза, намеренно не останавливается, пока она вконец не проваливается в сон. Какаши безумно интересно, что ей снится теперь. Рассматривая её спящее, спокойное лицо, он никак не может вспомнить ни одного своего сна здесь. Иногда ему кажется, что всё это ему только снится. Что он выпал из той настоящей реальности, где они с Сакурой вместе, и оказался в этой, где они с Сакурой быть вместе не могут. Не могут ли, спрашивает он себя, прикасаясь большим пальцем к её щеке. Ресницы дрожат, веки, того гляди откроются. Он представляет, как ему станет неловко, если она поймёт, что иногда эта жрущая пустота внутри сильнее него, и отнимает руку. Для приличия Какаши несколько раз легко толкает её в плечо, Сакура не просыпается. Он поднимает её на руки и относит в палату, в коридоре чувствуя, как изменяется ритм её дыхания, – проснулась. Какаши предпочитает ничего не замечать. На следующий день она приходит позже обычного, спрашивает, на чём они вчера остановились. – На чём остановились, то я давно уже прочитал, – отвечает он. – Без разницы, – говорит она, – продолжайте, на чём остановились вы. Просто хочу вас послушать. Какаши опускает взгляд в книгу, продолжает. Значения слов он всё ещё не понимает, что-то проговаривает, произносит – без разбору. Не имеет никакого смысла. Она укладывается поперёк кровати, упирается спиной в железный край, сворачивается клубочком, подложив локоть под голову, какое-то время смотрит на него, Какаши всем телом ощущает её размытый, глубокий взгляд. Что пытается в нём разглядеть, для него секрет. Сакура поднимается, когда он берёт перерыв, чтобы глотнуть воды. Какаши не решается опустить маску и поднести стакан к губам – он думал, она давно уснула. – Какаши, – говорит она, – вы позволите? У неё пальцы на ногах поджимаются, и сама она подаётся вперёд телом. Какаши не понимает, чего Сакура хочет. – Позволю что? Сакура подгибает ноги, встаёт на колени и медленно, прощупывая его реакцию, ползёт к изголовью узкой койки. – Там неудобно, – говорит она. Всё ли наладилось, спрашивает он у себя, когда она ложится рядом. Скромно ложится, на самом деле – почти его не касаясь. Почти – основное, ключевое слово. Его как током прошибает. Он за эти дни прикоснулся к ней два раза, оба – прошлой ночью. И ответного касания надеялся никогда не ощутить. Он думает, что всё это слишком: койка тесная, узкая, на ней и одному нормально не уляжешься, вдвоём – невозможное, непозволительное пространство. Точно не с ней. Сакура это прекрасно понимает. Какаши поднимается с кровати, говорит сухое «конечно» – «если тебе так лучше», подносит светильник к стулу, садится в углу палаты и продолжает читать, будто ничего не произошло. Он долго пытался разобраться, что чувствует сам. Но что чувствует она – никак не мог представить. Как она может на него реагировать? Что ощущает, когда обнаруживает его рядом с собой? Что чувствует, когда ловит его взгляд, слышит его голос, слышит о нём в чужих разговорах? Так же ли ей легко его отпустить, как ему её невозможно? Когда-нибудь всё пройдёт, всё наладится, успокоится. Это свойство всего – когда-нибудь заканчиваться. Какаши надеется, что они не станут исключением. Какаши безумно на это надеется. Иначе надежду его не описать – исключительное безумие. Невозможно же по-другому. Обратно им никогда не вернуться, никогда не уснуть так, чтобы вновь очутиться вдвоём там, где они могли быть вместе. И никогда не суметь быть вместе здесь, пройти это испытание неловких встреч, растянутых паузой разговоров, дрожащих касаний, молчаливой изворотливости в неумении быть наедине друг с другом, чтобы потом, когда в положении их отыщется хоть какой-нибудь баланс, он смог у неё спросить, а она, не закусывая губу в раздумьях, прямо и уверенно ответила – да. Такого у них никогда не будет. Сакура засыпает через двадцать минут, ещё через пятьдесят он откладывает книгу, дочитав главу до конца, сидит на стуле, пытаясь набраться решимости, не смыкает на ней взгляда, выходит из тени своего угла и относит её в соседнюю палату, чтобы завтра она, также мимолётно постучав и не дождавшись ответа, пришла вновь. К этой следующей встречи Какаши готовился – заранее перенёс светильник на подоконник и сел в углу. Сакура проходит, как-то игриво качает головой, застревая посередине комнаты, проводит пальцем по железному изножью, забирается на койку с ногами, подгибает их в коленях и молча качается из стороны в сторону. Какаши не понимает, что это значит. Вид у неё взъерошенный, какой-то чрезмерно возбуждённый, в глазах плещется огонёк озорства. Сегодня читать он ей явно не будет. – А вы не хотите… – начинает она, – куда-нибудь сбежать? – Если сбежать из закрытой деревни шиноби, – напоминает он ей, – тебя могут посчитать дезертиром. – Но если вы сбежите из госпиталя в закрытой деревне шиноби, то вас наверняка зовут Какаши-сенсей. – Ах, вот ты о чём. – Как вы это делали? – Как я сбегал? – Он хмурится, что ещё за вопросы. – Открытое окно, немного чакры, врождённая скорость, и вот они – пару часов свободы. Зачем тебе куда-то сбегать? – Знаете, я тут поняла, – говорит она наперебой, – что мы с вами проспали почти год, а рамена так и не ели. Я сейчас лежала, вспомнила Наруто, и мне жутко захотелось рамена. – Хочешь сбежать из-за рамена? – В его словах насмешкой звучит, какая же это глупость. – Хочу. Какаши тяжко вздыхает – он же не может ей отказать. Теперь – нет. *** Больше – никогда, обещает он себе. Никогда он больше на это не поведётся. Они ведь не учли, что сегодня пятница. Улицы забиты толпами захмелевшего народа, вечер выдаётся им на радость жарким – душным, мреющим, с едва ощутимой ночной прохладой. Вся она испаряется, стоит только зайти в центр. В стенах больницы воздух охлаждённый, мёрзлый по вечерам, а здесь – совсем иной: жаркий, распылённый, не рассчитанный на такое количество людей. Под фонарями Какаши чувствует себя, как на солнцепёке, как будто обнажённым, оголённым; постоянно одёргивает себя и проверяет, на месте ли маска. Она там, где должна быть. Сакура, наверное, тоже. Пусть улицы и кишат одними пьяницами, в «Ичираку» отчего-то тоже выстраивается очередь. Сакура под боком бурчит, что нужно было выбрать другой день для побега. Только возвращаться назад уже, наверное, бессмысленно, а днём им никогда из больницы не сбежать. Какаши хватает чакры на одного клона и, на всякий случай, на то, чтобы добежать до больницы по крышам. Клон выходит совсем несуразный, еле стоящий на ногах. Сакура старается не давить улыбку на губах и над ним не издеваться – о-о, это же великий и ужасный Копирующий Ниндзя, разучившийся создавать клонов. Какаши тихо цыкает, смотрит на клона и понимает: да, уделала. Он задумывается, будет ли теперь так всегда, смогут ли когда-нибудь вернуться силы, сколько потребуется времени, чтобы вновь ощутить силу чакры в руках, ток электричества по венам, сколько нужно, чтобы вновь стать шиноби, которым он всю жизнь пытался быть. Он не сразу реагирует, тонет в мысли – кем он был там? – когда Сакура, убедившись, что клон занимает место в очереди, дёргает Какаши за рукав и тянет за собой. – Я хочу в магазин зайти, – говорит она ему в плечо. – Посмотреть. – Посмотреть что? – Упаковки. Какие упаковки, Какаши не понимает. Она, оказывается, сказала это буквально. Ей правда хотелось посмотреть на упаковки – цветастые, бумажные, пластиковые, всякие. Рассмотреть все ряды продуктов, поглазеть на разнообразие, потрогать. Какаши не решается нарушить её единение в этом странном, только ей понятном мире. Она шуршит бумагой, скрипит пластиком, разглядывает цветастые иероглифы, копается в непонятном составе, что-то прикидывает и замирает напротив полок с моти. Глаза у неё завороженные, волшебные, в них только отраженья блестящих звёзд не хватает, сумасшедшие почти, с бляшками света. Видение. Совершенно точно видение, призрак из прошлого, несуществующий мираж. Он не помнит, что он видел во сне, но знает, что сейчас она похлопает себя по карманам, ничего там не обнаружит и повернётся к нему, неловко улыбаясь. – Деньги не взяла, – говорит она, смущённо опуская глаза. Какаши хочется фыркнуть, поднять одну бровь и спросить не перепутала ли она чего. Когда он расплачивается на кассе за моти, никаких вопросов у него к себе не возникает. Именно так он и должен был поступить. И, забившись в уголок выставленных на улице столов, заказать две самых здоровых порции рамена, тоже должен был. – А у меня ощущение, что я вас видела, – говорит она, разводя палочками бульон в тарелке и хитро щурясь. Какаши прижимает маску к вспревшему лицу и не особо понимает, о чём она. – Да, уже лет шесть знакомы, – соглашается он. – Нет, видела, как вы выглядите. Без маски. – Неужели? И когда же успела? – Не помню, – признаётся она, отпуская едва о чём-то сожалеющий вздох. – И как же я выгляжу? – Хорошо? Какаши выдыхает смешок, Сакура тянет улыбку. Он почти забывается, но вторить её улыбке в ответ перестать не может. – Хорошо, – повторяет он. – Ну, как скажешь. Он не позволяет себе копнуть глубже, провалиться в бездну рыхлых, нестойких, едва ли существующих в действительности воспоминаний. Он ведь тоже её видел. Такой вот, как сейчас, – улыбчивой, сощурившей по-лисьи глаза, довольной, когда глотает бульон или полный рот лапши набивает, – тоже. И сколько раз – не пересчитать. За ними, этими светлыми, тёплыми картинками, следует что пострашнее. От неё сейчас хочется только рот в улыбке растянуть, сломать челюсть, удавиться от странного, распирающего грудь ощущения, а пойдёт дальше – совсем утонет. И выдохнуть ни разу не сможет, так глубоко она будет сидеть. – Наелась? – спрашивает он, когда она уже в который раз скребёт ложкой оставшуюся лапшу по дну тарелки. – Ага, – выдыхает она. – Сейчас лопну. Он даёт им ещё минуты четыре, чтобы еда улеглась. – Знаете, – говорит Сакура, поворачивая пластиковый стакан лимонада. Под ним отчётливо расплывается мокрый кружок. Какаши не может от него оторваться. – А я и забыла, каково это. Как мы вообще без этого жили? Когда они поднимаются и неспешно огибают людей, Сакура переставляет ноги игриво, Какаши еле заставляет себя. Он тоже не понимает, как они жили. Впрочем, как живут сейчас, – тоже не особо. Хуже становится, когда возникает вполне резонный вопрос: а как им жить дальше? Как Какаши не пытается на него ответить, взгляд всегда уходит к Сакуре. Смотрит на её затылок, покачивающийся от пружинистой ходьбы. Смотрит, как она опережает его на два-три шага. Смотрит, как оглядывается по сторонам, находит что-то знакомое и улыбается во весь рот. Если бы можно было умереть от вида улыбки, Какаши давно бы лежал на секционном столе. Он осекается, чуть не спотыкается на ровной дороге, вовсе не понимает, откуда в голове такие мысли. Оно же давно к нему привязалось – один взгляд на неё, подобный гибели. Он смотрит ещё, во все глаза смотрит, и никак не поймёт почему. Почему когда она суёт пальцы под сетчатый забор и дребезжит вибрацией звеньев, у него замирает сердце. Почему когда она оборачивается, проверяя, не отстал ли он, у него в груди всё давится и лопается. Почему когда она говорит: – Ко мне перед отправкой на войну, – говорит она отвлечённо, – как-то подошёл Конохамару с друзьями. Начало очень интересное. Продолжай. – У его друга… Не помню, как зовут… Хм-м… Совсем из головы вылетело. – Удон, – подсказывает Какаши, – как лапша. – А вы откуда?.. – Ну, так, как лапша же. Она скромно улыбается, смеётся в подставленную ладонь. Какаши едва не ломается. – В общем, у него в кармане была мёртвая мышь. Они спросили, что будет, если они её закопают, а через год выкопают. – Ничего? – Вы уверены? – Нет. Но, думаю, что ничего. – Они обещали меня позвать с собой, когда придёт время выкапывать. Сунули её в коробку из-под крема. Я тогда помогала. – Это было где-то здесь? Хочешь выкопать? – Под этим деревом, у площадки. На площадке пусто скрипит детская качель. Время позднее, давно никто не играет. В широких окнах горит свет. Какаши вряд ли понимает, зачем задавал ей какие-то вопросы, подначивая её на такую глупость. Ни коробки, ни мыши они по итогу не находят, долго думают, обо что бы вытереть перепачканные в земле руки, не сдерживаясь, перелезают через забор в чужой двор и тихо подбираются к колодцу. Сакура посмеивается сама себе, когда ведро, опускаясь, начинает громко скрежетать на всю округу. Им чуть не прилетает от хозяина, вышедшего на улицу в момент, когда от их присутствия осталась только пятка сандалии, исчезнувшая тут же за забором. Проклятые дети, кричит хозяин дома. Какаши с ним, в целом, согласен – проклятые. Проклятые, наверное, потому, что удирают они оттуда как самое настоящее ребятьё со всеми сопутствующими прелестями: подскочившим адреналином, гулко колотящимся сердцем, звоном в ушах, свистом ветра в одежде. Они останавливаются только через четыре квартала, сталкиваются друг с другом, долго делают вид, что это столкновение – чистая случайность, простое совпадение – никакого магнетизма. Какаши перестаёт верить в физические законы, когда Сакура цепляет его плечо, давит, складываясь пополам и пытаясь отдышаться, что-то говорит. В стандартном теле человеческой особи нет ничего, что может магнититься, в нём уж по крайней мере точно. В её – и подавно – у неё ровные ладони, обычные пальцы, короткие, только подстриженные ногти. А плечо под её прикосновением готово расплавиться, оголить кости и пеплом рассыпаться. Не утрируй, повторяет он себе, из последних сил плетясь за ней. Обратно они решают забраться через крышу – там никого нет и всегда открыто – АНБУ, захаживающие в госпиталь, не признают главного входа. У Какаши ещё остаётся немного чакры, у Сакуры она, кажется, не кончается вовсе. Она почему-то избегает дверей, огибает стены и взбирается на парапет. – Что у вас в кармане? – спрашивает она, когда он подходит ближе. – Вы держали руки всё время в кармане, будто из него что-то может выпасть. Поймала, не отвертится теперь. – Не знаю, зачем взял, – признаётся он, доставая из кармана толстовки пачку сигарет. Он крутит её в руках, рассматривает глянцевый блеск упаковки и предупреждение о вреде курения. – У меня даже зажигалки нет. – Катоном можно подкурить, – подсказывает Сакура. Какаши хмыкает – она права. Он раскрывает упаковку, достаёт одну сигарету, до еле различимого хруста перекатывает её между пальцев. – Вы раньше курили? – спрашивает она. – Нет? – Он, кажется, этого не помнит. – А мне кажется, что курили. – Это не очень полезно, когда ты шиноби. У нас ведь иногда стирается чувство меры, мы её не ощущаем, не понимаем, когда утратили контроль. А если увлечься вредными привычками, сама понимаешь, себя очень быстро можно потерять. – Какаши бесполезно вертит сигарету в руке, уже не понимает, зачем её достал. – Не буду спрашивать, знаете ли вы её, – со смешком говорит Сакура, – потому что что-то подсказывает мне, что нет. Какаши тоже усмехается. Права, наверное, – не знает. Как только приобретает, тут же и упускает. Не жизнь – вечный хаос, ощущения мнимого контроля. Кто кого и контролирует, но будто бы он себя – вовсе нет. По крайней мере, складывается всё так, точно и не было в его жизни ни одного события, на которое он мог хоть как-то повлиять. – Там всё по-другому было, – говорит она невпопад, Какаши выпадает из своих мыслей, недолго пытается сообразить, что Сакура имеет ввиду, оглядывается – она смотрит на деревню, на её приглушённые огни, тени предков на далёкой скале, на зыбкое, застывшее ощущение жизни. – Поэтому я думаю, что раньше вы курили. Может, я потому и знаю, как вы выглядите. – Я не курил. И сейчас, собственно… Может, ты хочешь? Сакура принимает сигарету, повторяет его ритуал – вращает между пальцев; она порядком измялась, бумага в местах заломов скоро порвётся. Какаши никогда не курил, но знает, что такую сигарету нормально не затянешь. И знает, что Сакура затягивать её точно не будет. – Когда ты думаешь о тех событиях, – решается спросить он, – тебе что-нибудь вспоминается? – Иногда, – соглашается она. – Как сейчас. Будто неправильное дежавю. Не когда ты осознаёшь, что где-то это уже видел, потому что картинка похожая, а когда… Знаете, вот смотрю на что-то и вдруг понимаю, что там было иначе. Деревня, например, была совсем другая, а какая именно, вспомнить не могу. Это не воспоминания даже – ощущения. На каком-то подсознательном уровне. Какаши ловит себя на том, что пока она говорит, он совсем не дышит. Как это правильно. Всё её описание – правильное, верное. Он не спит уже около месяца, но так и не может сформулировать, что именно чувствует, думая о том, что видел во сне. – Вы что-нибудь вспомнили? – спрашивает Сакура, чуть наклоняя голову. – Только… только когда покупал моти, – говорит он, не договаривает. Разумеется, не договаривает. Никогда не договорит. – О, я и забыла про них. И что вспомнили? – Что заплатить за тебя будет верно. Он правда не хотел поворачиваться к ней. Но почему-то повернулся и совсем пропал. Столкнулся с её глазами и понял, где сейчас находится, – где-то там, откуда выбраться уже невозможно. – Мы же там… Да? – Да, – отвечает он. Он ни в чём так уверен не был. – И сейчас вы меня?.. – Да. Сакура смолкает. У неё на лице выражение то ли испуга, то ли сожаления, то ли горечи, то ли того, что он себе сам никак какой день не может описать. – Сакура, мы не можем здесь… – Я понимаю. – Нам лучше… – Я знаю, – она на всё кивает, со всем соглашается, почему-то прижимает ладонь ко рту, и выдыхает с еле различимым всхлипом. Без слёз, без содроганий, без того, что удавливает горло. – И нам… Совсем никогда? – Это было бы странно. – Какаши вкладывает в голос столько мягкости, сколько в нём ещё можно найти, выгрести со дна бесчувствия. – Мы, всё-таки, партнёры. Но, пожалуй, и для тебя, и для меня будет лучше пока воздержаться… чтобы побыстрее всё забыть. Она не спрашивает – а сможем ли, а получится ли у нас, и как забыть то, что вспомнить не можешь – только тянет мизинец в его сторону. Уговор – понимает он, укладывая палец в свою руку. Такой маленький. Когда она поднимается на ноги, спрыгивает на крышу и замирает на короткий момент, чтобы с размаху впечататься в его грудь, тут же прошептав «извините», Какаши обнимает её в ответ так крепко, как только может, что-то хочет сказать ещё, наверное, как ему жаль, и как он ценил всё, что с ними было там, и как тяжело будет здесь, он решает, что от разговоров становится легче, но порой лучше промолчать. Ему достаточно одного мизинца в ладони. И её, ничего не сказавшей после, ему тоже достаточно.