часть 5. разваливаюсь на куски

С выписки проходит неделя. Уже вовсю зреет октябрь: холодеет воздух, листья, усохшие от летней жары, срываются ветром, деревня Листа постепенно обнажается. Выписки, по правилам, состояться было не должно – её каким-то чудом выпрашивает Наруто. Какаши не интересуется, лишнего не спрашивает, у него, в целом, теперь говорить как-то с трудом выходит, просто знает, что тот завалился к Цунаде и так смертельно канючил, что Хокаге, хмуро игнорируя его часа два, в конце концов сдалась и согласилась – выпишет она Какаши к его, Наруто, дню рождения. Собираются они скромно, почти тайно. Годовщину со дня победы в Конохе отмечают скромно – никак. Никак не отмечают: гражданским не до этого, шиноби собой едва ли гордятся. И они все солидарно соглашаются, что громкое празднование дня рождения, пусть и героя войны, будет не к месту. Быть может, пройдёт несколько лет, и тогда – вполне себе смогут и разгуляться. Но точно не тогда, когда прошёл всего лишь год. Какаши, правда, эти вещи теперь совсем не интересуют. Пожалуй, не проспи он почти год, его, как будущего Шестого, такое могло волновать, но теперь вникнуть в дела деревни у него получается из рук вон плохо. Он едва ли соображает, что порой пытается сказать ему Цунаде, что обсуждают на собраниях, на которые она его приглашает, в каком положении находится деревня, сколько у них ресурсов, сколько заказов, сколько шиноби, что происходило, пока он был в ином, совсем другом мире. Их решение ограничить общение никак не помогло, никак не сказалось. Тяжёлое, чужое присутствие другого мира никуда не делось, постоянно ощущалось за спиной, ходило следом, посещало его везде, куда бы он ни пошёл. И никак не хотело принимать его в свои объятия, стоило ему закрыть глаза и быть готовым в него провалиться. Каждый раз Какаши не возвращался назад, он оказывался в пустоте. Никто его там не ждал, не поджидал, не готовился к встрече. Он пытался всмотреться в пустоту, в её тёмное марево, непроглядный туман, отыскать её там, чтобы хоть как-то, хоть так, хоть ненадолго побыть вместе. Там никогда никого не было. Он также просыпался в холодном поту, глотал сухой воздух, тёр влажные глаза руками и осознавал, где был на самом деле всё это время. Теперь понимать это выходило быстрее – достаточно было открыть веки. А после терпеть весь день бесконечные совещания и собрания, ненадолго улавливать её присутствие где-то рядом, где-то за спиной, в другой развилке коридора резиденции, ощущать слабый запах её тела на улице, знакомый голос в госпитале, куда приходилось ходить на обследования и процедуры. И ещё тяжелее – не двигаться в эти моменты, дать ей спокойно уйти, а после гадать, действительно ли это была Сакура или ему показалось. Сначала будет тяжело, говорил он себе. Сначала будет очень трудно, повторял он себе. Но стоит претерпеть, подождать ещё немного, и тогда его точно отпустит. Странную отстранённость, рассеянную невнимательность и валкость в движениях списывали на долгий сон. Никто не спрашивал, что с ним, никто не интересовался, в порядке ли он, все всё знали заведомо, вот только если бы хоть кто-нибудь решился уточнить причину, Какаши, кажется, не смог бы это в себе удержать и тотчас всё рассказал. Как справлялась Сакура ему было попросту страшно представить. Она не покажет, он был уверен. Никаким выражением не покажет, как ей приходится также ощущать, что он где-то близко с ней, что она его чувствует, может встретить, стоит ей только задержаться, остановиться посреди улицы или повернуть не в ту сторону. Но она сдержит, Какаши может поклясться, она из всех сил будет делать вид, что всё у неё хорошо. Просто потому, что в этом они слишком разные: Сакура никогда не покажет, как ей тяжело, Какаши одним своим видом будет вываливать это на окружающих. Привычка такая. И нервно оглядываться по сторонам с замирающим сердцем – тоже теперь новая привычка. Когда в очередной раз он задерживается в кабинете Хокаге, и, пропуская мимо ушей ещё одно новое обсуждение чего-то чрезвычайно важного, он вдруг натыкается взглядом на календарь и замечает странное число. Десятку. В сердце неприятно скребёт. И чем дольше он вглядывается в это самое обычное число, тем сильнее давит в груди. Десятка. Октябрь. День рождения Наруто. Он вспоминает, почему его выписали, переводит взгляд на Цунаде. Она знает, что он ничего не слушает, что ничего не скажет, в конце, быть может, ответит «так точно», но что именно – точно – на самом деле знать не будет. Почему Цунаде его приглашает и до сих пор, после недели неудачных попыток, пытается ввести в дела деревни, Какаши не особо понимает. Очевидно, пожалуй, для всех – его лучше отстранить. Все его манеры шиноби, привычки ниндзя, что он воспитывал в себе годами, уснули вместе с ним год назад и обратно не проснулись. Какаши – да, а они – не совсем. Он выдыхает, перекручивает ручку в пальцах, переводит взгляд на говорящего, выцепляет какие-то знакомые слова и возвращается к календарю. Конечно, для него, Хатаке Какаши, не составит никакого труда не явиться туда. Или явиться так, чтобы никто не знал, кроме того, кого требуется поздравить. Он прямо сейчас может придумать тысячу способов, что нужно сделать, чтобы с ней не столкнуться. Но хочет ли он? – совсем иной вопрос. Ответить очень легко – он не хочет. Он не хочет ничего придумывать, не хочет увиливать, не хочет прятаться и скрываться. Он хочет прийти к Наруто как самый обычный сенсей, отдать немудрёный подарок, сесть за стол, столкнуться с ней, долго на неё смотреть и кого-то впервые за последние дни одарить своей искренней улыбкой. И чтобы она улыбнулась в ответ. И большего ему не нужно. Он смотрит на календарь. Сегодня только седьмое. Очень, очень долго. – Хатаке, задержись, – окликает его Цунаде. Какаши остаётся сидеть на месте. Не позови она его, он бы всё равно остался сидеть на стуле, даже когда все бы ушли. Она сама подходит ближе, присаживается рядом и барабанит пальцами по столу, пытаясь вглядеться в его лицо. – От совета джонинов поступило предложение устроить тебе экзамен, – начинает она, – их беспокоит твоя… отстранённость. – Разве? Не заметил, чтобы это кого-то волновало. – Потому что все надеются, что это само собой пройдёт, что я отправлю тебя на миссию, и ты вернёшься таким, каким был прежде. Какаши гнёт бровь – интересно. – Ни о каких миссиях, конечно, сейчас речи не идёт. Но если хоть у кого-то действительно возникнет предположение, что ты не способен нести службу, я буду вынуждена и вправду устроить тебе экзамен. И, знаешь, – говорит она, – я смотрю на тебя и думаю… впервые в жизни думаю, что ты можешь не справиться. Какаши молча кивает, беззвучно обещает постараться. – И о миссиях… – продолжает Цунаде задумчиво. – Это не миссия, но одно дело. Лично к тебе. Касается Саске. Деталей я пока не знаю, совет Каге в прошлом году признал его международным террористом, и судить его по правилам должен международный суд… В общем, они хотят назначить дату слушания. – Когда? – Без понятия. Суд не будет формальным, судить его будут тоже Каге. Я хочу отправить тебя вместо себя. – Вы уверены? – переспрашивает он. – У меня нет никакого резона сделать так, чтобы его освободили. В отличие от тебя, я думаю. Какаши кивает ещё раз. Скорее, механически. О Саске он почти не вспоминает. Спроси кто, он не смог бы даже выговорить «ученик». Даже «бывший ученик». – Я сообщу, как будут известны детали, – говорит она напоследок. – Прошу, не подведи меня, – говорит она ещё раз, когда он встаёт в дверях. Следующим утром, очнувшись после очередного погружения в никуда, Какаши всматривается в бледно-зеленоватый в рассветных сумерках потолок и решает постараться. Постараться не подвести Цунаде. Он поднимается с постели, умывается, брезгует форменным жилетом, хитай-ате и сандалиями, натягивает брюки и толстовку, находит на нижней полке пыльную коробку с кроссовками и выходит на улицу. Он проходит медленным шагом несколько кварталов, поворачивает в сторону своего кланового дома, пропускает его, не оборачиваясь даже на окна, как обычно делал, и вдруг замирает в конце улицы от странного ощущения подступающего дежавю. Будто что-то сейчас вспомнит. Сердце чаще колотится, он обводит дома взглядом, разглядывает сонные участки, пустоту человеческого сна, всматривается в пустырь на повороте. Ощущение исчезает, он ничего не вспоминает. Какаши сворачивает на тропинку, ведущую в лес, и переходит на бег. Раньше ему требовалось минут семь, чтобы добежать до пруда у заброшенных развалин старого особняка, сейчас выходит десять. Какаши ускоряет темп, нагоняет течение реки, глотает воздух продувного ветра, смотрит на засечённое время и чувствует, как по спине начинает скатываться пот. Он бежит, бежит долго и быстро, бежит до холодного пота, до абсолютно мокрых волос, сбитого дыхания, огибает, пожалуй, уже четверть деревни, натыкается на забор, сворачивает к скале Хокаге и после подъёма в горку ловит второе дыхание. Он пробегает половину деревни и чем дальше бежит, тем больше не понимает, зачем вообще это делает. Он доводит дело до конца, выныривает из леса в половину седьмого, останавливает секундомер в часах, переводит дух и совсем пустой доходит до дома. Из душа Какаши выходит с покрасневшими глазами. А за завтраком устаёт с собой бороться и, грея руки о чашку кофе, начинает мысленно разговаривать с пустым стулом. Кофе она не любит – предпочитает чай. Завтрак был очень вкусным, от его омлета она без ума. От его стряпни все без ума. Если её кому-то выдаётся попробовать, все постоянно переспрашивают «это ты приготовил?» Ночью ей ничего не снилось. Снилось, точнее, но она не запомнила. Но снилось что-то приятное. Правда, под утро стало холодно, и она замёрзла. – У тебя едет крыша, приятель, – говорит он вслух, упираясь взглядом в потолок. Из дома он выходит с твёрдым намерением попросить устроить ему этот их экзамен прямо сейчас. В выносливости, как оказывается, много Какаши не потерял. Но заторможенность в движениях может сыграть на руку, пропустит несколько ударов, забудет нужную печать в дзюцу – и отставка у него в кармане. В деревне не задержится. Выставит квартиру на продажу, по собственной, странной причине так и не решаясь продать отцовский дом, соберёт вещи меньше, чем за неделю, и уйдёт, попрощавшись с несколькими товарищами и Наруто. Сакуре он оставит письмо. Или сорвётся и придёт лично, пожелав напоследок удачи. У ворот резиденции Какаши подвисает – а что делать с Саске? Он мог бы отмахнуться, сказать, что учеником его давным-давно не считает, и ответственности за его поступки не несёт. То, что из деревни убежал и стал отступником – да, его вина. Но не Какаши надоумил его стать международным террористом и связаться с Акацуки. И уж тем более не его вина, что Саске тогда намеревался перебить всех Каге. Он мог бы отмахнуться и так сделать, вот только… Только почему-то вспоминает о Сакуре и не может. А когда заходит к Цунаде для очередного бумажного распоряжения и натыкается на календарь, совсем теряется. Для начала ему нужно её увидеть. Он крутит эту мысль в голове целый день. Старается не отвлекаться. Честно старается ради Цунаде, слушает всех и вся, не думает о Сакуре, не вспоминает о ней и давит любое ощущение из иного мира, когда то к горлу подступает. К вечеру увидеть её почти жизненно-необходимо. Кажется, что если не увидит сегодня же, на следующее утро уже не проснётся. Два дня, успокаивает себя Какаши. Потерпеть всего каких-то два дня. Ничего сложного. Вечером он её, разумеется, не видит. Даже не чувствует её присутствие нигде. Специально проходит несколько улиц в центре, слоняясь без дела, но нигде её не ощущает. Как сквозь землю провалилась. Ладно, и такое бывает, говорит он себе. На следующее утро он оцепенело поднимается в кровати. Смотрит на вещи, подготовленные с вечера для пробежки. Какаши устало вздыхает, протирает сухие глаза, плетётся в ванную, кое-как умывается, не узнаёт себя в зеркале и открывает окно на кухне. В корзинке для всякой мелочи валяется пачка сигарет, которую он купил тем вечером, когда видел её в последний раз. Какаши пытается подсчитать, сколько дней назад это было. Не получается. Он подпаливает её Катоном, подносит ко рту, не затягиваясь, отнимает обратно, и крутит в пальцах, только иногда стряхивая пепел вниз с тлеющего конца. В верхнем ящике кухонного гарнитура хранится саке, оставленное с какой-то очень старой попойки. Ну и ну, думает он, с самого утра. Но сейчас ему это даже необходимее, чем увидеть Сакуру. Ещё один день, говорит он себе, выпивая два отёко. Помогает ровно до обеда. Он слабо пьянеет, почти никогда. Всё опьянение копится под маской на скулах или в немного размыленном взгляде. Наверное, виноват голодный желудок. Но от того учтивого, всех выслушивающего Какаши не остаётся и следа. Он может только пьяно мотать головой в сторону говорящего и хочет умереть, когда что-то спрашивают у него. Говорить очень трудно. Трудно держать голову прямо, глаза – открытыми, слова – складывать. На перерыве, натыкаясь на автомат с бутылочками саке, который тут поставили с руки Цунаде, Какаши долго держит руки в кармане и перебирает монеты внутри. – Бухло для детей, – говорит воображаемая Сакура под боком. – Для тебя, что ли? – фыркает он. – Я таких штук двадцать могу выпить. Какаши пытается посчитать в уме, сколько стопок выйдет, но до конца не доводит. Умножение – тоже не его конёк. Перебор, решает он, прощается с фантомной Сакурой и возвращается в резиденцию, больше не пытаясь делать вид, что ему это всё хоть сколько-нибудь интересно. Пускай делают с ним всё, что захотят. Пора признать – да, теперь он не шиноби. Когда-то это должно было произойти. Когда-то его существо должно было его покинуть, оставить в невесомости когда-то крепкое, теперь бестолковое тело. Вся натура, вся его личность уснула год назад. А проснулось вот это – несуразный, бесполезный пришелец. И пускай они делают всё, что им вздумается. Сам Какаши не может решиться даже на то, что всегда выдавалось легче всего, – сбежать. Ещё один день, повторяет он себе. Его персональный рубикон. Как оказывается, как всегда оказывается – время приходит слишком быстро. Он не успевает обернуться. Просто вот так оказывается стоящим с конвертом в кармане на пороге идзакая, сверяется с часами и понимает, что опоздал на приличных пятнадцать минут. Она наверняка уже пришла. Пошевелиться не получается. У неё теперь ровные короткие волосы, блеск на губах, смешное розовое платье и начинающий проступать румянец на щеках. Пора признать – он чертовски в неё влюблён. Такое с ним никогда не должно было произойти. Его существо боролось с любыми привязанностями слишком удачно и успешно, оно ему запретило, сказало забыть и ни о какой любви никогда не вспоминать. Слишком дорого она, эта любовь, ему обходится. На ещё одну такую Какаши был не готов. А теперь вот понимает, и понимает, что никуда ему от неё не деться. Он здоровается, как должен был поздороваться, коротким привет, ничего за собой не подразумевающим. Он здоровается, отходит, пытаясь найти именинника, и чувствует, как медленно перестаёт ощущать своё тело. Ни рук, ни ног – невнятные конечности. И слова, которые сейчас говорит его рот, совсем ему не принадлежат. Какаши их даже не слышит – он сейчас далеко, в отрыве от земной поверхности. – Надрался уже? – спрашивают откуда-то. Какаши поворачивает голову – Ямато. Он даже не пил. – Про экзамен Цунаде сказала, да? – Сказала, – отвечает он. – И что делать будешь? – Давай печати наперегонки складывать, – перебивает Какаши. – Зачем? – Ямато отодвигается, пытается разглядеть что-то в туманных глазах. – Покажу кое-что. – Ну, начинай. – Жмёт Ямато плечом. Какаши начинает – обезьяна – дракон – собака – та хрень с торчащими вверх пальцами, он путается в овце и тигре и встряхивает руки. – Видишь, – говорит он Ямато, – не получается. – Кому-то ещё показывал? – спрашивает он тихо, обеспокоенно. Какаши мотает головой, растягивает пальцами маску по подбородку и чувствует, как в горле пересохло. Может, выпить и не помешает. – Может, рано вас выписали? – Не в этом дело. Всю деревню пробежал за сорок минут, запыхался только немного. Чакру контролировать могу, простые дзюцу получаются, кунай в руке тоже нормально лежит. Но что-то иногда клинит и нихрена не выходит. И соображаю совсем плохо. Какаши договаривает, косится в сторону товарища и думает: может, хоть с ним поделиться? Ямато оцепенело ведёт бровью, совсем не зная, что и сказать. Банальной чепухи, что скоро всё наладится, ему уже наверняка наговорили. Какаши решает не тянуть это молчание, поднимается с места, умывается в туалете холодной водой, думает взять пива, выпить одну бутылку, как-нибудь поприсутствовав в каком-нибудь разговоре, чтобы просто на неё посмотреть, не вызывая лишних вопросов. Но всё складывается немного удачнее – она сама стоит у стойки, барабаня по столешнице пальцами. Между ней и свободным местом один человек, Сакура оборачивается и говорит, поглядывая на незнакомого парня рядом с собой, что заняла для него, Какаши, место в очереди. – Я не просил, – говорит он. – А я знала, что вам понадобится, – отвечает она в сторону. – Это точно. – Что вы пьёте? – перебивает она. – Пиво. – Пиво? – переспрашивает Сакура задумчиво. – Пиво я не хочу. Что ж взять тогда?.. – Пропусти парня, – говорит Какаши и двигает её за голое плечо. Она выдавливается из очереди, забирается на барный стул и водит пальцем по барной карте, перебирая напиток за напитком. – Наруто проставляется? Сакура замирает, отнимает взгляд от меню и внимательно на него смотрит. – Так и знала, что вы не здесь всё это время были. – Как не здесь? Вот там сидел. – То, что вы там сидели, я видела. А сами в другом месте были. – В каком? – спрашивает он, чему-то улыбаясь. – Тут, – говорит она и стучит себе по лбу. – У тебя в голове? – вырывается у него. – Может, и там. – Она жмёт плечом, не уводит глаз, смотрит пристально, внимательно, слишком остро. Одним взглядом вспарывает, там что-то блестит. Ненормально блестит. Не так, как они договаривались. – Когда уходить планировали? – спрашивает она, сглатывая. – Минут через двадцать, – отвечает Какаши и никак не понимает, как у него это вышло – что-то ей сказать. – Если подождёте час, можете меня проводить, – говорит она тихо. – А Наруто не проставляется, конечно. Мы это ещё в самом начале обсудили. Каждый сам за себя. Кто тут за кого, Какаши уже глубоко плевать. Существо вернулось на планету. Шевелится, двигается внутри. Крепко стоит на ногах, почти уверенно, почти железно. Никакой отстранённости в нём теперь нет. В нём есть что-то, что заставляет тело каменеть. Раньше ходил в развалку, а теперь вот и с места не сдвинется. И глаз от неё не отведёт. Обратно к Ямато он возвращается в жутком ауте и всё никак не может сообразить, чем заниматься ещё тут целый час, и вдруг понимает, что с Ямато-то он толком и не говорил. Ямато и сам не из болтливых. Но это если кто-то его слушает, а когда никто не слушает, его порой бывает и не заткнуть. Он ему рассказывает почти всё то же самое, что рассказывали другие, только под своим, Яматовским, углом. Какаши честно слушает внимательно, слушает, как ему полагается – как ничто, пустое место, тупой болванчик; что-то даже отвечает, почти забывает, что он теперь пришелец из другого мира и в конце даже слишком легко бросает, что обещал проводить Сакуру. Будто это ничего не значит. Ямато верит. Осталось поверить самому. Она идёт, покачиваясь на ходу. Не от опьянения – от странного озорства. Касается его плечом, не наращивая амплитуду движений, задевает локтём и иногда, не каждый раз, но поднимает голову и смотрит, спрашивая разрешения: ничего, что я так? – Я теперь могу заблудиться, – говорит Сакура в сторону. – Иногда забываю дорогу до дома. Какаши понимает, что тоже не знает дороги до её дома. Но сейчас запомнит каждый шаг. – Всё так изменилось с последнего раза. Интересная вещь, – рассуждает она, – мы же в деревне были и после перестройки, но я всё равно всё забыла. Ваш дом тоже снесли? Какаши немного удивляется теме разговора, но всяко лучше, чем просто молчать и крутить в себе страшные, жуткие мысли. – Дом на месте стоит. А квартира – да. Та пострадала. Я тоже удивился, что дом целый. Думал, хоть так от него избавиться, – говорит он, неловко улыбаясь. – Никогда не видела ваш дом, – проговаривает она. – Наверняка видела, просто внимания не обращала. – Какого он цвета? – Коричневого, – отвечает Какаши. – И что, у вас даже энгава есть? – Есть. – Страховка, наверное, жутко дорогая. Он застрахован? – Деревня платит, – говорит он. – Если десять лет отслужить в ранге джонина и иметь в собственности частный дом, за его страховку будет платить деревня. – Хитро придумано, – цокает Сакура. – Называется «спасибо, что не умер». Ну и чтобы шиноби могли спокойно заводить семью. Квартира для семьи – не серьёзно. А вот целый дом – другое дело. Это уже что-то вроде кланового особняка. – Вы же не хотите семью? – Не думаю. – Почему не продадите? – Не знаю. – Он жмёт плечом, смотрит на неё. Действительно, почему? Ни возвращаться в него, ни даже мимо проходить ему не хочется. А когда на глаза попадается, думает – ну да, мой дом. Почему-то всё ещё тут стоит. – Огород заведу. Следующим летом. Засажу всё зелёным луком. Сакура прячет улыбку за ладонью. Какаши не представляет, когда ещё мог быть таким счастливым. – И редисом, наверное? – Это можно, – вторит он. – Огурцы тоже посадите? – Придётся зелёному луку потесниться, – говорит он, щурясь. Чему щурится – не ясно – ближайший фонарь в трёх метрах от них, на улице полная, глубокая темнота. – Ради огурцов, думаю, потерпит. Как вырастут, меня позовите. Люблю огурцы в нори. Душу бы за них продала. Ну вот… – вздыхает она. – Огурцов захотелось. Перекусить не хотите? Какаши соглашается. Что угодно, лишь бы продлить эту ночь. Он бы и на темпура согласился. Съесть жирный торт на ночь глядя? Хоть сто. Впасть в диабетическую кому? С удовольствием. Только бы она так же стояла по левое плечо, сжимая свою сумку, и что-то говорила – не важно. Он любой разговор готов поддержать: страховку отцовского дома, огурцы в огороде, новых приятелей её подружек. Просто болтай, милая, болтайся под боком, никогда не уходи. Они находят первую попавшуюся забегаловку, где подают битые огурцы. Заказывают по двойной порции. Сакура, прикидывая, заказывает ещё тонкацу, Какаши – пиво. В заведении никого и ничего нет: нет стен, нет окон – замызганные столы, низкие ящики вместо стульев, старый музыкальный аппарат. Какаши иногда тут берёт стандартный обед с жирноватым мисо и жареной рыбой, Сакура здесь в первый раз. Больше всего ему, всё-таки, нравится пиво. Больше всего ему, всё-таки, нравится… – Попробую? – спрашивает она, протягивая руку к бутылке. Какаши жмёт плечом – давай. Она глотает с горлышка, едва хмурится, хмыкает и громко говорит хозяину: – А можно мне такое же? Хозяин, подносящий её тонкацу, старческим, глумливым голосом спрашивает, есть ли ей восемнадцать, и почему-то смотрит на Какаши. Какаши кивает. Они едят молча, все звуки отнимают огурцы, громко хрустящие, и хлябающие по тарелкам палочки. Это занимает не больше десяти минут, но кажется, что прошла целая вечность. Он вынужден признаться – он бы и от зелёного лука сейчас не отказался. В меню такая позиция не значится. Он думает даже набраться наглости и попросить лук у хозяина, отдав ему сколько угодно, но хозяин сбивает с мысли своим: – Включить вам музыку? – Давайте, – отвечает Сакура и следит за прихрамывающим хозяином. Какаши по её взгляду видит, как она хочет спросить, откуда Какаши его знает – явно давно знакомы, почему они здесь единственные посетители, зачем вообще этот старик держит обычную забегаловку открытой посреди ночи, и что вкуснее этих огурцов она ничего не ела – тоже. Но старик включает музыку, которую Какаши узнаёт с первых секунд мелодии, и ни на какие вопросы ему отвечать уже не хочется. – Наверное, думает, что у нас тут свидание, – тихо говорит она, улыбаясь. – Часто водите сюда своих подружек? – Ямато за подружку сойдёт? – А Гай-сенсей? – Он любит данго. Терпеть не могу данго. И ещё суши-карусель. – Суши тоже не любите? – Ну уже лучше данго. – Наверное, всю жизнь бы ели мисо-суп? – А ты – огурцы? – Пожалуй. – Сакура пожимает плечами, опускает палочки, глотает пиво, отчего-то становится серьёзнее, хмурится. – А у вас сигареты с собой? Никогда не хотелось, – тут же оправдывается она, – а вот доела, и теперь понимаю, что хочется закурить. Какаши вытаскивает пачку, которую всегда теперь носит с собой, как какой-то амулет, ранее почти поклявшись себе – вот закончится она, и я тут же тебя забуду. Она закончится – и больше я тебя любить не буду. Сакура берёт одну, Какаши берёт вторую. – Я не владею стихией огня, – говорит она. Какаши пускает чакру по руке, протягивает огонь в ладони, раскуривает сам. Ещё шестнадцать. Вроде и больше половины, но уже слишком мало. Или слишком много для человека, который никогда не курил. Посмотреть так – он и не забудет её никогда. Особенно когда она, выдувая тонкой струйкой дым, стряхивает пепел в пепельницу, наклоняется к нему ближе и говорит: – Вам нужно с кем-нибудь на свидание сходить. Какаши опешивает, чуть не давится. – Зачем? – Станет легче. – Ты уже пробовала? – спрашивает осторожно. – Нет. – Качает она головой. – Не могу решиться. Думаю, ай, какая ерунда. А как до дела доходит, тут же трушу. Вот вы сходите, и мне всё расскажите, как там оно, и я тогда тоже схожу. А сама пока боюсь. Только вы сходите. Обещаете? Какаши ведёт подбородком, хочет резко мотнуть и резко отказаться, но получается совсем валко, неуверенно. – Пообещайте, – просит Сакура и протягивает ему мизинец. Тот же самый, который он сжимал на крыше госпиталя целую вечность назад. Маленький, холодноватый, с глубокой лункой розового ногтя и незаметной кутикулой. Он тянется к ней, укладывает палец в свою ладонь. – Когда вы так делаете, это значит, что вы ничего не обещаете, – объясняет Сакура без всякой обиды или сожаления, просто – как факт. Какаши не разжимает руку, подносит ближе к себе и опирается подбородком о кулак. Он ни обещать, ни отпускать её не хочет. – Значит, не обещаете, – подводит итог она. Он даёт пальцам ослабеть, ей – ускользнуть, сигарете – уткнуться в дно пепельницы, признанию – проговориться: – Не могу. Сакура моргает, молчит, уводит за ухо отросшую чёлку. Теперь на её лбу слишком отчётливо, даже в этом тусклом, приглушённом свете, видна печать. Видно то, где он тоже сидит. – Значит, и я не буду. Он хочет сказать, что единственное свидание, на которое он теперь когда-либо согласится, должно быть каким-то таким: бессмысленный разговор, странные вопросы, нелепые ответы, сумасбродное предложение перекусить чем-то неуместным, уличная забегаловка, забитая в угол людной днём улицы, ни одной души вокруг, кроме самого себя занимающего хозяина, тихой музыки – неприятно-весёлой, в мелодии которой ничего хорошего не поётся, и слишком тяжёлого ощущения, что он сейчас развалится на куски. Он не говорит, тянет эту ночь до последнего. Как только может её замедляет. Он слишком долго с ума по ней сходил, давился в жалости к себе, ни черта не соображал, когда её рядом не было, и наконец прозрел, глотнул свежего воздуха, впервые себя живым почувствовал. Ему теперь очень тяжело, тяжко её отпустить: дать себе заплатить по счёту, попрощаться со стариком, задержаться под видом, что песню дослушивает, подпеть под нос, чтобы Сакура спросила, о чём там поётся. Ни о чём приятном, милая. – А звучит хорошо, – не соглашается она, сбивая волосы на затылке. Он хочет объяснить, но шагает вслед за ней и понимает, как близко подобралось скорое расставание. Он не знает, где её дом, но где-то уже совсем рядом. Оттого идти с ней сейчас почти больно. Даже не верится, что она вот так исчезнет из этой ночи. Что ночь сама исчезнет, закончится, перестанет существовать – сменится нежеланным рассветом. Что ещё какая-то тысяча или две шагов, и ему вновь придётся учиться жить без неё. Всё когда-нибудь закончится, назидательно повторяет в голове голос, который он уже не может выносить. А после появится что-то новое: странно знакомая улица, дом её, теперь изменившийся, и она, затормозившая у порога, мнущая юбку, никак не умеющая решаться. – Зря мы это делаем, да? – спрашивает она. – Наверное. – Вы что-нибудь вспоминаете? Какаши молча качает головой. – Я тоже, – говорит Сакура. – Иногда чувствую, что что-то вспомню, останавливаюсь, о всех делах забываю, а потом чувство проходит, и воспоминаний не появляется. Даже не понимаю, как можно чувствовать что-то, когда сам не знаешь что. Какаши не двигается, согласиться не может – ему-то всё известно – он своё чувство вырвал из этих ощущений, ото всех других оторвал, вычленил, а теперь не понимает, что с ним делать. Что с ней делать – тоже. – Очень тяжело, – тихо говорит Сакура и смотрит себе под ноги. Она пошатывается на месте, неуверенно поднимает взгляд, тут же его опуская, мнёт руки. Какаши понимает, что ей тяжело. – Один раз можно? – спрашивает она, разжимая сцепленные пальцы. – Можно. – Кивает он. – Иди сюда. Всё когда-нибудь закончится, настойчиво повторяет он, когда она влетает в его руки, льнёт к груди и впечатывается в душу, заглушает всё собой, когда не остаётся ничего – ни цвета, ни запахов, ни звуков, ни осязания, ни жизни – кроме её тепла: глубокого, отчётливого. У него пухнет сердце. Закончится, повторяет он. Обязательно. Когда-нибудь. Всё.