часть 6. мне нужно назад

Октябрьское солнце щекочет нос – Сакура хмурится. – Не морщись, и такая работа полезной будет, – монотонно вещает Цунаде, перелистывая бумажки, – как раз с администрацией познакомишься, на пару месяцев. Смета готова? – Смета? – повторяет Сакура. Она едва ли её слушает. Цунаде вопросительно поднимает голову, по отстранённому лицу Сакуры что-то себе понимает: – Шизуне у меня получит. Что, в конце концов, получит Шизуне, Сакуру не совсем волнует. И что бы не решила Цунаде, о своём новом назначении Сакура тоже навряд ли переживает. Как-то так вышло, что всё это время она шла к самому логичному исходу и вот теперь, дойдя, разглядывает его из-за порога: попытаться забыть то, что уже забыто, – ни о чём не думать. Теперь Сакура не думает ни о чём, но и подумать о чём-то другом тоже не выходит. Её всё куда-то тянуло, и она никак понять не могла, куда именно, пока неделю назад не оказалась там, где должно. Там ей теперь быть положено, необходимо. Хотя бы знать, что находиться ей там – можно. Только Сакуру туда отчаянно не пускают. Она не ищет встреч, нигде его не караулит, не поджидает, знает – не позволит. Поэтому старается ни о чём не думать. Цунаде продолжает что-то говорить, вслушаться не получается, Сакура запоминает только обрывки слов, каких – даже разобраться сложно. Всю свою старательность она растеряла по дороге ото сна к жизни; она и не вспомнит сейчас, какой прилежной, послушной и трудолюбивой была та Сакура Харуно, что заснула год назад. Её теней Сакура теперь нигде не находит – всё из рук валится, за что ни возьмётся. Дома она вспоминает, что к бытовым делам она не приспособлена и даже не думает донести грязную одежду до бельевой корзины, питается она чем попало – что-то на работе перехватит, что-то возьмёт у родителей, что-то съест в уличных забегаловках. На работе она думает, что её новый кабинет невозможно скучен, а заунывные разговоры в сестринской склоняют только ко сну. Ни про тренировки, ни про долг шиноби, ни даже про то, как кунай в руках держать, Сакура давным-давно не вспоминает. В кабинете Шизуне Сакура подслушала, что у Какаши могут возникнуть проблемы из-за его остранённости. Теперь ей любопытно, когда заметят, что и она тоже находится в том же пространстве, что и он, – в пространстве надуманных, вымышленных, несуществующих воспоминаний. Солнце выбирается из-за густого облака, подпрыгивает выше и теперь щекочет не нос – ресницы. Сакура жмурится, прикрывает одно веко и даже глохнет, когда слышит за спиной отчётливое: – Сакура-чан! – И тебе доброго дня, Наруто, – недовольно бормочет Цунаде. – Какаши с тобой? – Я с вами сегодня здоровался, – не отвечает на вопрос Наруто. – Можно ещё раз поздороваться. – Здрасте. Цунаде фыркает, смеряет его каким-то странным взглядом на грани недоумения, собирает оставшиеся документы в папку и отдаёт её Сакуре. – Мне вопрос повторить? Какаши с тобой? – А мы вместе шли… Я не… – Наруто глупо оборачивается. Сакура роняет папку из рук, когда поднимается со стула. – Он что, даже тут опоздать умудрился?! – Я на месте. Сакуру как током прошибает, когда она слышит его голос. Уберите все существующие звуки из мира и оставьте только этот, это ни о чём не говорящее «я на месте» – она будет в миллион раз счастливее. Дрогнувшей рукой она поднимает оставшиеся листы с пола, старается на него не смотреть, в груди что-то тяжелеет. – На сегодня мы с тобой всё, Шизуне передай всё, что я сказала, – говорит ей Цунаде. Сакура тупо кивает и собирается откланиваться. – А Сакура-чан не останется? – У Сакуры-чан другие дела, – отвечает за неё Цунаде. – Можешь идти. – Но… – роняет Наруто. – Но? – спрашивает Цунаде. – Миссия же, – говорит он. – Какаши-сенсей рассказал. – Ну… если Сакура захочет послушать, пускай остаётся. Но смысла никакого нет. А что тебе рассказал… Какаши-сенсей? – спрашивает она, поднимая голову к Какаши. Сакура понимает, что всё это время он стоит в проходе – прямо рядом с ней, шагах в трёх. Тупая боль сжимает диафрагму. Она сейчас, кажется, совсем задохнётся. А ещё – что папка из её рук выскользнула совсем не случайно, и, пока она суматошно подбирала листы с пола, чтобы тут задержаться, у него было время дойти до неё и встать так совсем рядом. – Что нас отправляют на миссию, – отвечает Наруто, не понимая, чем он сейчас подставил Какаши. – Миссия… Скажешь тоже, – фыркает Цунаде. – Ну… Если так угодно, мы действительно оформим это, как миссию. Кабинет странно заглухает. На стене мирно тикают часы, за окном кто-то о чём-то разговаривает, Наруто, нервно напрягая плечи, замирает в своей извечной позе – ну, не тяните! – Какаши… Какаши никак не замирает – подпирает стену спиной и смотрит то ли на Цунаде, то ли – но это ей совсем показалось – на неё, то ли вообще никуда, в пустоту, несуществующую реалию, сквозь этот мир. – Через две недели все Каге собираются в стране Железа, – начинает рассказывать Цунаде, – вы отправитесь туда с Какаши вместо меня. Дело будет касаться Саске Учиха. Наруто двигает плечом. Если бы Сакура только притворялась спящей и видела, как Наруто выглядел весь этот год, могла бы сейчас сказать – вот так, так и выглядел: сломанно-напряжённо. – Его будут судить? – спрашивает Наруто тихо. – Нет, вам нужно сделать так, чтобы его судила Коноха. Убедить Каге, что приговор должны вынести мы. Если у вас не получится, тогда вы должны убедить их, чтобы Саске отпустили, что уже в несколько раз сложнее. Всё остальное вы знаете лучше меня… Да, Какаши?.. – Надеюсь, Цунаде-сама, – отвечает он. – Выходите завтра, – бодро заканчивает она, – лучше вам не опаздывать, навестить генерала Мифуне, не последний человек, всё-таки, важный дядька… Вопросы? – Есть один, – говорит Наруто, – Сакура-чан с нами не идёт? – Нет. Я же сказала, у неё другие дела. – Цунаде-шишо… – Сакура собирается что-то сказать. – Но Сакура-чан часть седьмой команды! Саске – её товарищ, она должна пойти с нами. Почему Сакура будет заниматься другими делами, когда решается судьба Саске, нашего товарища и нашего… – Наруто зачем-то на неё оборачивается, одаривает этим тёплым взглядом «не-переживай-я-разберусь» и не договаривает «твоей любви всей жизни». – Это неправильно, бабуля Цунаде! Сакура должна пойти с нами, она тоже часть всего этого. Цунаде рассматривает Сакуру с ног до головы, недолго хмурится, но смотрит скорее беспристрастно, без всякой оценки. Сакура знает, почему её посадили в административный отдел и даже не выделили стол где-нибудь в коридоре. Сакура знает, почему у Какаши сейчас столько проблем. Сакура знает, что когда Цунаде спросит: – А ты что думаешь, Какаши? Он ответит ей честно. Вот так, впервые отклонившись от стены, всё ещё со скрещенными руками на груди, только одним блеском глаз показывая, что вернулся в этот мир и удерживает себя в нём ценой нечеловеческих усилий. – Я думаю, что это неразумно. – Какаши-сенсей! – возмущается Наруто – уж от него он не ожидал. – Наруто. Я один в своём состоянии уже балласт на твоей шее. Мы недавно пришли в себя, не закончили обследования, и наши навыки шиноби находятся на уровне дошкольника Академии, а не профессиональных наёмных убийц. У меня не получается использовать хотя бы двадцать боевых ниндзюцу. Ты контролируешь свою чакру, Сакура? Можешь использовать ирьёниндзюцу? – Сакура, ожидаемо, ничего не отвечает, потупив голову. – То-то. Незачем понапрасну рисковать жизнью товарища, Наруто. – Да какой риск? О чём вы вообще? Война закончилась, уже больше года у нас мир. – Не забывай, кто мы такие, Наруто. И в каком состоянии мы находимся. Мы все. – Вы даже не спросите саму Сакуру-чан! – Ну скажи нам, Сакура-чан, – перебивает Цунаде. Наруто, не в меру ей возбуждённый, поворачивается, смотрит на неё и не понимает: Сакура выглядит так, будто и сама не хочет идти – думает – сомневается. – Я бы… я бы сходила, – отвечает она тихо, – как раньше, все втроём. – Вчетвером, – поправляет её Наруто, совсем не радостный такому скромному ответу. – Вчетвером у вас, конечно, пройтись не получится, – опережает его Цунаде, – на совете Саске, разумеется, не будет, да и переведут его не сразу, если у вас вдруг получится убедить Каге, так что обратно по пути забрать его тоже не сможете. А что касается… команды номер семь… – говорит она, поднимая со стола свиток, – заказчик миссии – деревня, точнее – старейшины. И в виду наших… ваших обстоятельств, они попросили, чтобы капитаном был не Какаши, как обычно, а ты, Наруто. Твоя первая миссия в роли капитана, поздравляю. – Цунаде передаёт ему свиток, Наруто принимает его, почти оглохнув. – Состав команды можешь выбрать сам. – Возьму Кибу вместо Какаши, – говорит он. – И обречёшь Саске на пожизненный срок, – фыркает Цунаде, – удачи. На выходе, хлопнув Сакуру по плечу и одарив мимолётной белозубой улыбкой, он догоняет Какаши и в спину ему говорит, что про Кибу он, конечно, пошутил. Какаши невнятно отвечает «ага», на короткий момент оборачивается, когда Сакура улыбается. Не ему она, разумеется, улыбалась – шутке про Кибу, будто больше позвать некого. А на него она даже немного злится. *** Ладно, не немного. Натурально, естественно злится. По-настоящему. Какаши, конечно, опоздал. Опоздал минут на сорок, буркнул что-то невразумительное в своём роде, вяло попрощался с дежурными перед воротами и на неё даже не взглянул. С этим Сакура ещё смогла смириться, но когда она попыталась завести разговор, самый простецкий из рода «как дела – как настроение – как вам выйти на миссию впервые за год», он ни на что не ответил. Даже не обернулся, пока они перекидывались стандартными фразочками с Наруто. Сакура злобно сверлила его спину взглядом и решила себе самое худшее. Выдохлись они уже через полтора часа. Наруто даже не сразу сообразил, какой им нужен перерыв и зачем он им понадобился. Но спросу с него никакого, он до встречи с Сакурой у ворот думал, что до страны Железа они побегут по деревьям и будут там дня через три. Вообще, если бы её не взбесил Какаши своим молчанием, она была бы счастлива. Видеть, как улыбается, щуря глаза от рябого солнца, Наруто, как беспечно, закинув руки за голову, он крутит в зубах подсохший росток желтоватой травы и широко вышагивает по дороге, будто наконец всё прошло, всё закончилось, и теперь всё будет, как прежде. Но если бы он спросил, она бы ответила: уже не будет. Никогда теперь, как прежде, не будет. И что, он все две недели будет игнорировать её существование?! – Ты так и не узнал, что там? Ну?.. – говорит она, кивая вперёд. – У Какаши-сенсея? – переспрашивает Наруто. – Не… Я… – Он серьёзнеет, хмуреет, опускает руки и вытаскивает травинку изо рта. – Смеяться будешь: я подумал про себя, что если посмотрю, то вы не проснётесь. – Ты же понимаешь, – говорит Сакура после недолгого молчания, – что это никак не связано? – Я тебе тоже самое скажу, когда у тебя два самых близких человека уснут настолько, что никто не будет знать, что с ними происходит, и проснутся ли они вообще, и тогда на тебя посмотрю. – Как по-детски… – фыркает она. – Больше такого шанса не будет. – Ну и ладно. – Отмахивается он. И после погружает её в это странное состояние счастливого транса – одной улыбкой. Он просто счастлив, что они выбрались оттуда и вернулись, что теперь он может так просто идти рядом и о чём-то с ней болтать. Сакура смотрит на Какаши. Почему у неё так не получается? Ками, если бы кто спросил, она вовсе не рада тут быть. Она хочет назад. Он тоже хочет. Это Сакура понимает на второй остановке – по одному, секунды на две, взгляду. Тяжёлому, тёмному, глубокому. Будто внутри у него сидит что-то, не тянущее, не надрывное – чёрная опухоль, которая прямо сейчас потрошит его внутренности. Если она почувствовала это, смотря на него две секунды, думает Сакура, что будет, если ей вдруг придётся смотреть на него хотя бы минуту? К обеду Сакура понимает, что притворяться у них обоих выходит плохо, – Наруто заводит разговор. Какаши как раз передал ей походную тарелку и ненадолго коснулся её пальцев. Сакура не то чтобы язык проглотила – лишилась разом всех чувств, отмерла, чувствуя слабый ток в фалангах. Ей бы очень хотелось, чтобы весь мир исчез, растворился, распался на атомы и оставил ей только одно это прикосновение – случайное, специальное. – Вы меня слушаете вообще? Иногда она забывает о существовании Наруто, только щупает свои пальцы, не сразу соображая, реальным ли всё-таки было касание. – Мы немного устали, – отвечает за неё Какаши. – Утомительная дорога. – Мы же только часа четыре идём. – Ты за эти дни ходила четыре часа, Сакура? У неё никак не получается на него злиться. Ками, если для прощения ему хватило посмотреть на неё две секунды, что она почувствует к нему, если он посмотрит на неё хотя бы минуту? – Я обычно сижу. Дом-госпиталь-три раза в туалет-столовая-госпиталь-дом. В магазин иногда бывает захожу. У подъезда. – И устаёшь? – не понимает Наруто. – Мне диагностировали, – говорит она шёпотом, ближе к нему наклоняясь, – хроническую депрессию. – Это значит, что ты теперь будешь уставать после четырёх часов ходьбы? – Вроде того, – врёт она, пожимая плечом. – А вам что-то диагностировали, Какаши-сенсей? – спрашивает Наруто. – Хм… Патологический церебральный онанизм амигдала. Сакура жмёт рот и отворачивается от Наруто, чтобы не засмеяться. Какаши выглядит слишком печально и горько, будто это реально существующая болезнь, а не идиотский набор заумных слов. – Ничего не понял, – ошарашенно шепчет Наруто. Какаши тоже пожимает плечами. – Вы из-за этого так долго проспали? – продолжает Наруто. – Нет, это последствие. Причину ещё не установили. – Неизлечимая болезнь? – спрашивает Сакура. Какаши смотрит на неё, моргает, отвечает: – Да. – Это таблетки до конца жизни, что ли, пить? – опять не понимает Наруто. – Ну, мне предложили один метод терапии, – продолжает Какаши, смотря на Сакуру, – но мне он не совсем подходит. До конца их перерыва она так и не понимает, к чему он клонил. Точнее, поверить в это не может. И когда он уходит немного вперёд, смотрит на его спину и думает: он действительно имел в виду вот это? Он правда таким образом признался, что он на неё?.. У Сакуры даже в своей голове это произнести смелости не хватает. У неё изнутри всё зачесалось, чтобы как-нибудь, как угодно, подойти к нему и продолжить этот разговор. Спросить, значило ли оно то, что она подумала, или он сам не понял, что сказал. Была ли это глупая шутка или откровенное, косноязычное признание. Настолько ли серьёзна его болезнь и неизлечима, как он сказал. Стало бы ему легче, если бы она была рядом, если бы они только не пытались делать вид, что за этот год ничего не произошло, ничего не изменилось, что они действительно только спали, и ничего – никого – там не видели. И про какую терапию он говорил? Сакура прослушивает весь разговор, который с ней пытается вести Наруто. Ей не хочется на него злиться и хоть как-то его обидеть, но она поворачивается к нему, тяжко вздыхает и просит догнать сенсея и поговорить с ним, – сейчас она не в настроении. Наруто, понимающе кивнув, уходит. Сакура удивляется сама себе: она правда не накричала на него, не ударила, не взвыла, чтобы он от неё отвязался, а просто сказала это ртом, и Наруто понял? Какие они удивительно взрослые, фыркает она себе. А после понимает – свидание: назойливое обещание, вытянутый мизинец, тёплая мужская ладонь, в которой её рука растворилась, честный ответ. Такую терапию она ему предложила, такая терапия ему не подошла. Сакура чуть не спотыкается, неосторожно громко ругается, привлекая к себе внимание, и осознает, что всё это время она только и делала, что пялилась на Какаши. – Сакуру-чан уже ноги не держат, – ужасается Наруто. – Тебя понести, Сакура-чан? Я могу. – Даже не вздумай ко мне подходить, – предупреждает она. Она так давно варится в океане отстранённости и одиночества наедине только со своими пустыми мыслями, что если там вдруг появится кто-то вроде Наруто, её просто разорвёт. Сакура вспоминает о своём правиле и даёт себе ещё одну попытку – все эти разговорчики – просто разговорчики. Они всё ещё ничего не значат, ничего не говорят, ничего не решают. Всё должно остаться, как раньше, как прежде; если они подождут ещё немного, ещё чуть-чуть, их вскоре отпустит, они всё забудут, и неизлечимая патология станет врачебной ошибкой – их собственной ошибкой, неправильно растолкованными воспоминаниями, и вот тогда всё вернётся на свои места. И чтобы это произошло, она достаёт из рюкзака плеер, распутывает наушники, включает музыку сначала наполовину громкости, а после и на всю. Совсем ни о чём не думать. Они проходят через поле, огибают его по периметру, чтобы сойти на лесную тропинку, день степенно клонится к закату, первые красные, холодные лучи шелестят в жёлтых листьях, в ушах трещит старый инди-рок, ни одной лишней мысли, ни единой, настойчиво повторяет себе Сакура. Не выходит, понимает она, когда Какаши останавливается у отворота к тропе и ждёт её. Она замирает на полшага, вглядывается в прищуренные от слепящего солнца глаза. Она так сильно отстала и ей теперь так долго их догонять, что Сакура успевает рассмотреть всё: расслабленную позу, мелкие морщинки, отпечаток беспокойства в тёмных зрачках. – Не отставай. По возможности, – говорит он ей. – Мгм. – Мы почти пришли, недолго осталось. Какаши пропускает её вперёд, у Сакуры ноги вязнут, идти отказываются от ощущения, что теперь он на неё так смотрит, как она смотрела на него. Если бы их отправили вдвоём, было бы легче? Она вспоминает лёгкую, широкую поступь Наруто, убежавшего теперь вперёд так далеко, что она едва видит его макушку между тёмных деревьев. Если она сейчас заведёт разговор, он навряд ли их услышит. Она бы не стала сразу спрашивать, почему утром он на неё злился, почему к обеду передумал, не обсуждала, как они справляются друг без друга и как долго ещё смогут справляться. Потому что, понимает Сакура, оборачиваясь назад, она справляться уже совсем не может. Странно, думает она, возвращаясь к тропинке, когда она проснулась, этих ощущений не было. Она увидела его, почувствовала, как стукнулось сердце, что-то себе забрало и назад отдавать отказалось. Ныть начинало постепенно. Размеренно, с каждым разом накатывая сильнее и сильнее. Чем чаще она его видела – случайно сталкивалась в коридоре, заманивалась Наруто с предложением проведать Какаши-сенсея, замечала на прогулке или в столовой – тем объёмнее становилась тяжесть в груди, и совсем туманные, нечёткие воспоминания тянули назад: играть в го, болтать вечерами, засыпать в его стерильном запахе, молча всматриваться в густую темноту в глазах. – Что-то случилось? – спрашивает у неё Какаши. – Ты постоянно оборачиваешься. – Нет, – отвечает она. Вообще-то… да. Она замирает, останавливается резко, что он чуть не врезается ей в спину, она поворачивается, задирает голову. Молчит. – Скажешь? – Наверное. – Наверное скажешь? – Наверное. Он усмехается, прикрывает глаза, едва мотает головой. – Что у тебя за песня? Он подцепляет наушник, перекручивает его, к себе ближе не подносит – слышит и так. – Случайно получилось. Взяла неделю назад запись, а там она. – Понравилась? – Хорошая. – Пожимает Сакура плечами. – Продавец сказал, о чём она. Вы же тогда не рассказали. Он сказал, о тяжёлом разрыве, таком, который с ума сводит. Какаши хмыкает, гулко так, глухо. Чернота наливается. Она думает, будь они нормальными людьми, могла бы она сейчас встать на носочки, стянуть с него маску и поцеловать. Не легко, не в щёку – по-человечески. И мог бы он ей ответить? Но вот: – Ау-у-у-у! – орёт Наруто из глубины леса. – Вы-ы где-е-е? Какаши отмирает, прокашливается, тихо говорит: – Наш капитан заблудился. Нужно помогать. И она понимает, что нормальными они уже никогда не станут. Она затыкает уши повторяющейся мелодией, пропускает Какаши вперёд, и представляет, как долго они будут так отворачиваться друг от друга. Может, пройдёт год или два, и их отпустит. Воспоминания не примут никакой отчётливой формы, станут ещё более размытыми, фантасмагоричными. Перестануть ныть, тянуть, отдаваться болью в груди, приходить вдруг в голову. Обратятся в пустоту. Станут ничем. *** Сколько себя не убеждай, это никогда не получается нормально – ни о чём не думать. Может, план не попадаться друг другу на глаза на самом деле был неплох. Может, он был прав, когда сказал, что ей не стоило с ними идти. Может, Наруто ужасно ошибся, когда решил взять её с собой. И старейшины ошиблись. И Каге ошиблись со своим советом. Даже Ками были неправы. Самое ужасное – ничего другого она не чувствует. В ней есть только это жадное, ухающее в сердце чувство. Она не переживает за Саске, не может разделить счастье Наруто, что они так тут собрались, насладиться вполне приятным ужином, даже порадоваться, что первую ночь проведёт не в палатке, а в отдельном номере гостиницы – тоже. Сакура выдыхает, хмыкает на вопрос Наруто, когда от толкает её локтём и не дожидается ответа, Какаши выглядит смертельно уставшим и всё поглядывает в сторону бара. – А на миссиях шиноби разрешается выпивать? – вдруг спрашивает она у него. – М-м… Смотря каким, – отвечает Какаши, – есть же шиноби, которые себя контролировать не умеют. Наруто вот – нельзя. – А мне? – спрашивает она. – И тебе нельзя. – А вам, что ли, можно? – фыркает Наруто. – Мне?.. Мне вообще строго запрещено. – Ты видела Какаши-сенсея пьяным? – шепчет ей Наруто. – Нет… – с трудом выговаривает Сакура, ей хочется ответить: там – видела. – А че нельзя тогда? Я-то тоже не видел. – Может поэтому и не видел? – говорит Сакура. – Мне врач запретил, – обрывает он их домыслы. – Неизлечимая болезнь вроде. – Вы врёте, – бурчит Наруто. – Вид у вас этот идиотский, когда врёте. Сразу видно, скажи? – Он толкает Сакуру в бок. – А по-моему… правду говорит. Какаши усмехается, опять поворачивается к бару, блуждает взглядом по залу, рассматривает картины, потолочные балки, какую-то другую ерунду. Сакура пытается вспомнить, на уровне ощущений хотя бы представить, как оно было там, видно ли по нему, что он пьян: в расширенных зрачках, неаккуратных движениях, вздорных разговорах. – Давайте, – перебивает её воображение Наруто, – проверим. Я угощаю. – Наруто. Плохая идея. – Ничё не знаю, – отвечает он, мотнув головой, поднимается с места и уходит к барной стойке. – Я в этом участие принимать не собираюсь, – ворчит Сакура. – Молодец. – А вы не откажетесь? – Не хочу обидеть капитана. – Вы так злорадствуете? Что старейшины попросили назначить Наруто? – Наверное, – говорит он и умолкает, продолжает: – мне непривычно, что я утратил навыки шиноби. Я бывало попадал в госпиталь на целый месяц, но если и дожидался выписки, а не сбегал при первой попавшей возможности, то на миссию выходил тут же. И, знаешь, раньше никто не сомневался. Во мне. – Наруто тут ни при чём. – Знаю. Я злюсь на себя. – А на меня? – спрашивает она тихо. – Может, это я виновата? – Как мне злиться на тебя, если мы до конца не знаем, кто из нас виноват? – А если узнаем, будете злиться? – Не буду. – Почему? Какаши не отвечает, упирает лицо в ладонь и только смотрит. Она не понимает, что он хочет сказать: потому что там было лучше? потому что мы оба виноваты? потому что никто не виноват? потому что вместо того, чтобы сидеть здесь, я бы выбрал вернуться назад? Какаши не отвечает. Наруто, оказывается, умеет играть в бильярд. Сакура тоже болтается возле стола и тоскливо посматривает на запотевшую бутылку пива, ею проигнорированную. Иногда Какаши тянет ей кий для удара, иногда – Наруто. Иногда она пытается похлопать глазами и притвориться, что бить не умеет и ей нужно показать, как ставить руки и жать пальцы. Иногда её дрожь по телу пробирает, когда Наруто начинает говорить, что бильярд – жутко унылое занятие, и им лучше пойти метать кунаи по мишеням. Иногда она смотрит на него исподлобья, присматривается, и никак понять не может, как он отреагирует, если вдруг узнает, что они с Какаши наделали. Наверное поэтому за их несчастными попытками попасть кунаем в дерево с двадцати шагов Какаши наблюдает издалека. Наверное поэтому он на неё злился. Когда Сакура допивает вторую бутылку в ней появляется достаточно смелости, чтобы об этом спросить, но вот самого Какаши уже нет. – С началом миссии нас, – уныло говорит Наруто, стукнув дном бутылки о бок другой, – пусть всё будет хорошо. Сакура жмёт плечами от холода и пытается вспомнить, как давно Какаши их покинул. Время не летело, не замедлялось – тянулось, как тугая жевательная конфета, и так сильно растянулось, что потеряло и начало, и конец, застряло в пластах Вселенной. – Я вытащу Саске, – говорит Наруто, хлопнув её по плечу, – вот увидишь. Он вернётся в деревню. Будет как раньше. Сакура слишком занята своими пустыми мыслями, чтобы фыркать ему в ответ – не будет. Никогда не будет, смирись уже. – Через год будем так на вашей свадьбе сидеть. – На чьей? – не понимает Сакура. – На твоей… и Саске. – На его имени Наруто икает. Сакура с ним солидарна. – Ага. – Она отворачивается, натягивает туже свою кофту и пинает носком ботинка рукоятку куная, валяющегося под ногами. – Ты спать не хочешь? – Не хочу. О… А тебе… Ну, не страшно засыпать? Вдруг опять не проснёшься? – дополняет он. – И что? – Как «и что»? – Ну я-то знать не буду. – То есть тебе не страшно не проснуться? – А тебе страшно умереть? – Не может быть такого. – Глупо улыбается Наруто, кривя рот. – Вот поэтому тебе и было больнее всех, когда мы не вернулись, – говорит она. – Послушай Какаши, он не просто так повторяет то, что мы шиноби. Наверное, все с ними ошиблись и всегда ошибались. С Наруто – тоже, особенно когда решили, что он повзрослел. Она даже губы надувает, когда понимает, в каком отрыве от жизни он умудряется до сих пор существовать. Все из их команды понимают, что каждый их шаг – риск, Наруто ни шаги не считает, ни риски не просчитывает. Кучка параноиков, думает Сакура, оборачиваясь на себя, Какаши и Саске; легкомысленный растяпа, думает она, когда смотрит на Наруто. И ей до боли в груди хочется, чтобы он в себе эту детскую наивность сохранил. Чтобы на него не влияло ничего из того, через что они проходят, как влияет на неё, Саске или Какаши. Чтобы у него из раза в раз получалось это напрочь забывать. И чтобы был вот таким – самим собой – Наруто – говорящим ерунду, широко улыбающимся, надувающим живот, когда объедается, или щурящимся от света, когда притворяется, что спать не хочет. Она почти не помнит ничего из тех нескольких военных дней, оно стало всё таким далёким и инородным, будто происходящим в другой совсем жизни, но почему-то когда она представляет там Наруто, или вспоминает его образ в другие времена – после битвы с Пейном, например – вспоминает, как Наруто себя наизнанку выворачивал, чтобы каждый раз приходить к победе, Сакура понимает, что если бы могла вернуться назад, она бы без раздумий от него отказалась. Может, тогда бы он наконец повзрослел. Она понимает, как это жестоко. Но назад ей хочется ещё больше, и, пожалуй, немного – чтобы улыбка с его лица никогда не исчезала. – Ты куда? – бормочет Наруто. Сакура поднимает пустые бутылки с земли, бросает с лязгом их в полупустое мусорное ведро, безуспешно толкает его в плечо. – В гостиницу. Выходить же рано будем. – Не-е. Я капитан, спим до обеда, Сакура-чан. Ты меня обнимешь? – От тебя перегаром несёт. – Неправда. – Ты сам дойдёшь? Я тебя не унесу. Поднимайся. Она тормошит его активнее, кое-как укладывает его руку на своём плече и морщится, когда Наруто влажно выдыхает ей что-то неразборчивое в ухо. – Ты ужасно противный, знаешь, – продолжает она. – Ты так и моешься раз в неделю? – Никак нет. – Вообще не моешься? – Ну-у, Сакура-чан, ты зачем такое спрашиваешь? – И правда, – бубнит себе под нос Сакура. – Я вас всех очень люблю, – лепечет он невнятно. Сакура смыкает рот, перехватывает его руку удобнее и старается не улыбаться. Идут они долго, развязно. С Наруто невозможно, это Сакура давно поняла, он у каждого куста останавливается. То закидывает голову, рассматривая звёзды, то к несчастью находит белый шар луны и что-то восторженно бормочет себе под нос. Прав был Какаши, пить ему нельзя. После он вспоминает, что они так и не сходили в караоке, встаёт на месте и решительно порывается сбежать, а потом канючит, громко умоляя её на всю улицу, ведь понимает, что без неё никуда пойти не сможет. У входа их ожидаемо встречает Какаши – Наруто своими воплями всю округу наверняка разбудил. – Гендзюцу не пробовала? – спрашивает он. – С нашей-то чакрой? – Тоже верно, – соглашается он и даёт ей выдохнуть, забирая Наруто с собой. Сакура опускается на скамью у входа, сползает по шершавой стенке и прикрывает глаза, пытаясь вспомнить, что Какаши говорил Наруто, растворяясь в тенях ночных коридоров. Уж лучше бы она его там оставила. Ведь дело даже не в том, что он напился. Дело в том, что он продолжает верить в их старый мир. И – ещё хуже – если Наруто во что-то верит, то его уже не переубедить. Сакура слабо верит и в прошлое, и в настоящее. Что-то грубо вторглось в их мироздание, растёрло наждачкой до струпьевых ран и выплюнуло её сюда, где места ей теперь никак нельзя найти. Так подумать, у всего есть своё место. Даже у горшков у ограды, они там целый год стоят, никому не мешают, чему-то служат, и выбора у них никакого нет, они – горшки, и были созданы для того, чтобы только и стоять вот так у забора. Сакура – совсем другое дело. Но во всём огромном мире не найдётся ни одного места, куда теперь её причудливый организм ладно войдёт. – Вижу на твоём челе страшные и забавные думы. Она моргает, недолго не верит, что он решил вернуться, спровадив Наруто. Какаши присаживается рядом. – Люди называют это безысходностью. Когда всё ясно, а помочь ничем нельзя. Проблема-то вроде и пустяк, а подумать – неприятная. Какаши шумно выдыхает, не готовый к такому разговору. – Вы почему так странно разговариваете? – меняет она тему. – Посмотрел какой-то фильм про космические империи. – Вы ушли сюда смотреть фильм? – Нет, случайно вышло. Просто понял, что как проснулся, телевизор ни разу не смотрел. Думаю, дай включу. – Он у вас хотя бы есть? – говорит она со смешком. – Пока домой не зашёл, был уверен, что есть. Даже странно, да? – Телевизор оттуда. – Кивает она. – Там был. Он долго на неё смотрит. Она мучительно старается не продолжать этот разговор, не пытаться вспоминать ещё какие-то мелочи, на которые уверенно можно сказать «там было, здесь – нет». Что ещё у них могло быть? Кофемашина, проигрыватель, высокий книжный шкаф или три цветочных горшка? Какая ещё мелочь, которую не жалко потерять, но не найдя её дома, становится всё-таки неприятно? Может, у неё там была другая одежда, может, она носила гражданское, из него не вылезая. Какаши в гражданском она почти не видела. И вот теперь ей почти жизненно-необходимо его таким увидеть. Она ведь и дома у него ни разу не была. Наверное, он думает о том же – шумно выдыхает, стараясь её своим хриплым выдохом не стеснять, чем-то шуршит в кармане, достаёт потрёпанную пачку сигарет, долго примеряется, рассматривая глянцевый блеск упаковки и обтёртые углы. Раскрывает, встряхивая, достаёт одну. – Та же самая? – спрашивает Сакура. – Мхм. – Он щёлкает зажигалкой, долго прикуривается. – Такая глупость… Я не… – Он оборачивается, смотрит на неё с глубокой, смятённой тоской. – Я подумал, – говорит он честно, – что как только я её выкурю, меня отпустит. Какаши не затягивается, ждёт её реакции. – Наруто мне то же самое сказал, – говорит Сакура тихо, протягивая руку к сигаретам. – Что если посмотрит на твоё лицо, мы никогда не проснёмся. Я помогу, – объясняет она, когда Какаши не понимает, зачем она собирается её забрать. – Не думала, что вы способны на такую обоюдную глупость. Оба. Какаши выдыхает смешок с дымом, стряхивает пепел. Теперь четырнадцать. Иногда, думая о нём, она будет хотеть, чтобы это и вправду помогло. – Я только хуже делаю, да? – спрашивает она, постукивая пальцем по фильтру. – Чем? – не понимает Какаши. – Не знаю. – Пожимает она плечами. – Собой. Своим присутствием. – Нет, – отвечает он неубедительно. – Мне нужно было остаться в Конохе. Я вообще не собиралась с вами идти, не хотела. Мы о другом с тобой договаривались. – Я думал… Думал, что ты пошла ради Саске. С ответом Сакура подвисает, открывает рот, обнажая зубы, замирает, кривя губы. – Ты что, из-за этого на меня злился? – Я не злился на тебя, – убеждает Какаши. – Нет. Утром. Ты был мне не рад. На вопросы не отвечал, с нами не разговаривал. Серьёзно, из-за Саске? Даже обидно, знаешь. Я думала, что после всего… что между нами… ну, было, о Саске ты подумаешь в последнюю очередь. – Мы не знаем, что между нами было. – Мы всё знаем, – говорит она. Какаши вздыхает, растирает фильтр между пальцев, стряхивает истлевший табак на землю. Четырнадцать, повторяет она себе, и он её забудет. – Если ты попросишь не обращать на тебя внимания, – предупреждает она, – у меня всё равно не получится. – Знаю, – кивает он, – у меня тоже. Какаши немного думает, крутит бычок в руке, убирает его в сторону и тихо, совсем невесомо, накрывает её холодную ладонь, аккуратно касаясь пальцев. Сакура не знает, у неё сердце сейчас остановится, выпрыгнет из груди или она просто умрёт от этого простого касания тёплых пальцев, легко гладящих её костяшки. Он гладит её руку долго, почти методично, как-то расчётливо, то ли чтобы успокоить, то ли дать хоть какой-то контакт, которого хватит до следующего раза. Сакура знает, что даже прижмись она к его груди, впечатайся в неё, упрись щекой или носом, ей этого никогда не хватит. Может, она успокоится только если с ней сольётся, приживётся, станет одним целым, но никаких гарантий у неё нет, эту жажду почти невозможно утолить. – М-м… – Что-то вспоминает он. – А мы перешли на «ты»? – Нет? – неуверенно проговаривает она. – Я случайно. Какаши чему-то улыбается, так по-доброму, широкой, открытой улыбкой, что раствориться Сакуре хочется уже в ней. Когда они расстаются в коридоре, пожелав друг другу спокойной ночи, Сакура понимает, что она бы пропала в нём целиком, всё бы себе забрала: затылок и спину, которую сверлила весь день, тёмные глаза, которые её тоскливо провожали, улыбку, которой достойна только она, движения эти осторожные, лёгкие, отчётливые и замирающее, молотящее грудь изнутри по рёбрам тепло. Она бы забрала себе это всё, от всего другого отказалась, смогла с ним спокойно жить самой настоящей, полноценной жизнью, исчезла бы в этих ощущениях и сама бы перестала существовать, только чтобы раз – ещё один раз – их в себе почувствовать.