часть 7. твоя рука

Иногда он себя совсем не узнаёт. Он же пример истинного равнодушия, образец идеального хладнокровия. Куда тут, здесь не то что забыть не получается, даже забыться не выходит, понимает Какаши, когда выкуривает сигарету, прячась в кустах, вечером следующего дня. Только следующий день, сокрушённо осознаёт он, готовый взвыть. Это игра такая, он понял. Когда он только-только на что-то отвлекается, даёт окружающему миру себя поглотить, разглядывает умирающую к зиме природу, завлекается Нарутовской болтовнёй или насовсем утопает в собственных мыслях, она сразу же появляется и незаметно втискивает в его руку свои пальцы. Незначительно, неявно – одно простое движение, занимающее всего лишь какую-то секунду общего времени. Надо же, Время – столп мироздания. Всегда было и существовало, текло себе в своём режиме и в своих правилах, позволило зародиться этой планете и её сформировать. И где-то там, давным-давно, были катаклизмы, природные бедствия и вымирали целые популяции, случались войны и смены режимов власти, и каждый раз мир был близок к смерти, но стоял себе, как ни в чём не бывало, даже глазом не моргнул, когда на смену одним негодяям пришли другие, и придерживался только своих космических законов. Но вот эта секунда – когда она втискивает свои пальцы в его ладонь – и Какаши чувствует, как мир распадается изнутри. Всё началось с утра. Он почти ничего не помнил про то утро, когда они с Сакурой заснули. Но тот рассвет он помнит прекрасно: обманчиво розовый, слишком ясный после. Этот был таким же. В цветочном ящике с внешней стороны окна уместилась толстая, полосатая кошка. Какаши долго уговаривал себя быть рассудительным и рациональным, но не сдержался, открыл окно и погладил пушистую. А потом встретил её. Она топталась в боковом коридоре рядом с дверью Наруто на первом этаже. Сказала, что не спит уже полтора часа и примерно полчаса стоит здесь и не может достучаться. Какаши вспомнил его вчерашнее состояние и предложил сначала позавтракать, а после попытаться ещё раз. Сакура хотела завести какой-нибудь разговор, он видел, замечал, но стоило ей только поднять глаза и открыть рот, он смотрел в ответ, и взгляд она тут же уводила. Завтракали молча. Какаши бы даже обрадовался такому дальнейшему развитию событий – пусть так же боится что-то сказать, и может быть тогда у него получится на неё не реагировать. У Какаши не получалось. Сакура боялась заговорить, а Какаши боялся, что если скажет что-то он, это жадное чувство в груди опять начнёт его жрать. Оно даже сейчас – когда он только об этом подумал – вновь пробудилось. Оно ощущалось так явственно, целостно, полно, что он уже начал сомневаться, что оно пришло откуда-то извне, как всегда считал до этого. Он себя в этом мире не ощущал, поглощённый инородными чувствами. А сейчас вот его пальцы стараются не барабанить по столешнице, чтобы лишнее внимание не привлекать, его горло пересыхает и его сердце отчётливо замирает в груди, когда она собирается на него посмотреть. И чувства эти тоже его – не из забытого долгого сна. – Я сам схожу к Наруто, – говорит он ей, когда они заканчивают с завтраком. Сакура согласно угукает, поднимается следом и начинает отставать. Какаши чувствует её невесомое присутствие: она идёт поодаль по коридору, сначала делает вид, что ей по пути, но когда он поднимается по одному лестничному пролёту и сворачивает в коридор, Сакура встаёт на предпоследней ступеньке и прижимается к стене – ждёт. Какаши оборачивается один раз, понимает: всё-таки, разбудить Наруто – их совместная миссия. Он стучит в дверь. За ней даже шороха не раздаётся. Какаши повторяет, зовёт голосом, барабанит сильнее, прислушивается ещё раз и видит, как Сакура поднимает брови. – Ничего, – говорит он. – Спит, как убитый. – Может… – тихо предполагает она. – Он и есть убитый? Сильно сомневаюсь. – Раньше приходилось хорошенько ему врезать, чтобы проснулся, – вспоминает она, на секунду улыбается. – Взломаем дверь или в окно залезем? Какаши осматривает замок – хлипкий, ненадёжный. Только вот отмычки он с собой не брал, а чем-то тяжелее наверняка поломает и объяснить взлом никак не сможет. – Давай через окно. Они выходят на улицу, обходят здание гостиницы, присматриваются к окнам, и он понимает, что был обречён с самого начала. Даже если сейчас у него получится как-то от неё увильнуть – способов-то целый миллион есть – то рано или поздно это всё равно случится, а он ничего поделать ни с ней, ни с собой не сможет – и её рука окажется в его руке. – Подсадите, – говорит Сакура, и Какаши смиренно пригибается, уступая бедро её ботинку и свои руки её ногам. Сначала Сакура пытается по-хорошему, скромненько стучит по стеклу, стучит уже не скромненько, не выдерживает, трескает слабый оконный замок кулаком и елозит задницей у него перед лицом, пытаясь неловко залезть в окно. Он только пытается ощутить себя в этой жизни, в этом пространстве, уверить себя, что ничего страшного не произошло и его тело всё ещё может функционировать так же, как раньше, когда она возвращается и говорит: – Его здесь нет. – Что? Сакура жмёт плечом, помогает взобраться, протягивая руку, стоит по левый бок, когда Какаши оказывается в комнате. Футон неаккуратно свёрнут и скинут в угол, в ванной комнате вскрытый зубной набор с незакрытым тюбиком пасты, полотенце валяется на раковине, один тапок он бросил в ванной, другой – в комнате перед дверью. – Ну охренеть просто, – вздыхает Сакура, когда проверяет шкаф. – Он без нас свалил. Вещей нет. – Смысл ему уходить без нас? Тут, наверное, какая-то ошибка. Давай спросим у администратора. На ресепшн им сказали, что номер сдали в шестом часу утра и… – погодите, сейчас проверю – оставили записку для Сакуры-чан и Какаши-сенсея. – Как мило, – фыркает Сакура, передавая записку Какаши, – с ошибками. – С ошибками, – подтверждает Какаши. «Падаждите меня!!Ни куда не уходите! Я пошол!!» Они возвращаются на улицу, падают на скамейку, где сидели вчера. Какаши ещё тупо сжимает записку в пальцах, возвращается к ней, перечитывает, сам удивляется, как можно было её так написать, и понимает, что с Сакурой дальше этой скамейки они уйти не смогут, даже по деревне не прогуляться – этот остолоп может вернуться в любой момент. – Когда будешь писать отчёт о миссии, – говорит он ей, – не забудь упомянуть данный инцидент. – Он просто уверен, что нам не грозит опасность, – отвечает она, – что за нас нет необходимости нести ответственность, потому что раньше ответственность всегда несли вы… ну или мы… В общем, теперь всё, как раньше, только у Наруто появилось больше воли. Первое же задание. – Я помню, – говорит Какаши на выдохе. Он никогда до этого не курил, но кажется, ещё несколько таких дней, и от его пачки не останется ничего. А Сакуру так скоро у него забыть ни за что не получится. – Можно сходить в онсен… по-традиционному, – предлагает она, когда он прикуривается. – Он здесь разделённый? Какаши никогда до этого не курил, и сейчас ему очень тяжело держать дым в горле – он скоро поперхнётся. – Нет, – отвечает он с трудом. – Вместе пойдём? – Улыбается Сакура. И тут же теряет улыбку, когда замечает его помутневший, почерневший взгляд. – Я пошутила, – бормочет она, опустив голову. В онсен Какаши не идёт, но ещё целый час не может отделаться от этого ощущения горящего тела. Он расправляет футон в своём номере, раздевается по пояс, прикрывает глаза, долго сопротивляется, но вдруг думает – а если позволить? На один короткий момент позволить представить себе её голые плечи среди туманного пара, неаккуратно забранные волосы на затылке, опущенный маслянистый взгляд и её близкое, горячее дыхание. Какаши распахивает глаза, пытается найти потолок, себя в этом шатком мире найти, но не справляется – проваливается вновь и как наяву видит её дрогнувшие губы, приоткрытый рот, которым она собирается что-то сказать, но ничего не говорит. И он знает откуда это видение. Потому что там она тоже пыталась что-то сказать, но ничего не говорила. Потому что там ей необязательно было что-то говорить. Какаши старается прийти в себя, зацепиться за эту мысль: что там произошло, что все слова оказались бессмысленными, и то, что в этот момент он должен был огладить её щёку пальцами, поднять к себе за подбородок и поцеловать – единственное правильное решение? Почему из всех возможных событий они оказались рядом, вместе, и никак иначе быть не смогли? Его даже не интересует как. Его не интересует, как они уснули и очутились в одном сне. Его интересует только одно – почему? Почему Вселенная решила, что они были обязаны увидеть именно этот сон? Они всегда были сокомандниками, товарищами, партнёрами, но никак не любовниками. Какаши себе и взгляда косого на неё не позволял опустить, даже представить её в этой роли. Он – бесполый товарищ, который никогда бы на неё так не посмотрел. Но почему там позволил? Он находит эту мысль отрезвляющей, уверяет себя, что так верно и так быть должно – он обязан сохранить дистанцию, которая была между ними неумышленной, необходимой, постоянной. Хватает его ровно до того момента, как он просыпается, прислушивается к запахам, находит Наруто и выходит из номера с вещами немного помятый и несобранный. – Спали, что ли? – хохочет Сакура, замечая его только проснувшийся вид. Он проклят был с самого дня рождения, с самого первого дня и первого самостоятельного вдоха, и сейчас просто новый, очередной виток его проклятия. Это никогда не закончится, это только притихнет и начнётся по новой, с новой силой, с такими ощущениями, с которыми он никогда не сталкивался раньше. И даже если когда-нибудь, каким-то чудом он сможет её отпустить, найдётся новое проклятие и высосет из него его шаткую, крохотную, едва держащуюся жизнь. Чтобы после он всё опять начал сначала. Он понимает это прекрасно и отчётливо, когда вдруг на середине пути она, притормозив на дороге за ним, касается его пальцев. Эфемерно, слабо – одними фалангами – мягкое, щекотное касание. Но Какаши его хватает, чтобы тут же забыть всё, что он себе напридумывал несколько часов назад. Он ещё не сдаётся, талдычит что-то про расстояние, про дистанцию, про неправильность, про Наруто, в конце концов. Но расстояние между ними уже минимально, дистанции никакой нет, Наруто идёт на пять шагов впереди и никуда не оборачивается, увлечённо рассматривая верхушки деревьев, а касание её – правильное. Самое правильное движение. Как будто, окажись они там, он обязан взять её лицо в свои ладони и поцеловать, а здесь – вот так – невесомое касание фалангами пальцев. Там она не должна была ничего говорить, здесь он не должен ей ничего отвечать. Он должен идти прямо, молчаливо, только дрогнувшим горлом показать, что заметил, почувствовал, но продолжать свои настойчивые прямые шаги. Будто кол в задницу вбили, успокаивает он себя идиотским сравнением. Работает ровно до обеда – они проходят мимо какой-то мелкой рыбацкой деревни, стоящей на узкой реке, сверяются с картой, понимают, что это единственный шанс поесть нормальной еды на сегодня, и решают отобедать в маленьком семейном ресторане. Всё происходит слишком внезапно, неожиданно, Какаши никак не успевает к этому подготовиться – просто осознаёт – он проклят. Сакура рассеянно щупает сиденье, озирается по сторонам, проверяет свой рюкзак, по очереди вытаскивает вещи, чтобы можно было ощупать дно, осматривает все отсеки, даже самые крошечные и раздосадованно выдыхает: – Я в той гостинице палатку оставила. – Свою палатку? – переспрашивает Наруто. – Ну да. Так и сказала. – Ну… – заминается Наруто. – У меня широкая, не переживай, места и на троих хватит. Хоть с Ка… – Не буду я с тобой спать, бака! С ума сошёл предлагать такое девушке?! – А что я… – Я лучше с Какаши-сенсеем буду жить. – Он же старый, фу. Ты что, совсем? – Он не старый. Ему три… – Что вы устраиваете? – прерывает их Какаши густым, последовательным молчанием. – Будем дежурить по очереди, в палатках поменяемся. Нашли проблему. – Сакура-чан, ты будешь… – пытается спросить Наруто. – Я даже так не буду спать в твоей палатке. Какаши думает, что после этого цирка она наконец оставит его руку в покое. Но случается страшное. Он и придумать не может, что ещё страшнее может произойти, но Наруто обижается на Сакуру за её резкий, прямой отказ и начинает выяснять, почему он хуже Какаши-сенсея, а Сакура начинает его, Какаши, защищать: и пахнет он приятнее, и манеры у него куда воспитаннее и учтивее, и никогда ни в коем случае он не зазывал девиц в свою палатку. Какаши начинает вспоминать, как было там – давным-давно, когда они так же шли рука об руку и препирались. Тогда их голоса становились фоновыми – неразличимым белым шумом, а он тонул в звонкой тишине собственного разума и думал, крутил свою пустоту по кругу, гонял бестелесные мысли. О чём он думал тогда? Как умел уходить в эту беззвучную черепную коробку? Что там было? Пар, сорвавшийся с её губ горячим дыханием, голые плечи, капля пота, стекающая по ключице, рот, пустой от слов, поднятый взгляд. И пальцы, ненароком сунутые в его ладонь. Он её никогда не забудет. Он идёт на ватных ногах: она прошла мимо, скользнула по его руке и побежала догонять Наруто. А Какаши остался на месте. И эта фатальная обречённость наступала с каждым шагом, который он из себя выдавливал, с каждым воспоминанием ещё одной неудачной попытки. Ведь сколько себя не гноби, сколько не оправдывай, сколько способов не придумывай – одно движение – и ты вновь на старте. Он так и не отходит от этого леденящего ощущения к вечеру, тело всё скованное, непослушное – опять пришелец, которого вытолкнули из тела, а обратно не втолкнули, существующий где-то в астрале. Он думает, что ему поможет сигарета или холодная вода в реке, но помогает ничего – когда он поднимает голову, Сакура, размахивая походным котелком, спускается по берегу, пиная мелкие камни носком ботинка. В целом, Какаши не дурак. В целом, Какаши знает, как устроено электричество. В целом, каждый в курсе, что вода – его проводник. А Какаши – полный идиот. Потому что когда он засматривается на её ботинок, его как током прошибает – неосознанным, безвольным воспоминанием – таким же носком ботинка, которым она разгребает хрустящий снег по земле. Одно движение – и ты вновь на старте, дрейфуешь хладным трупом, стукнутым разрядом по самому сердцу. Старт это или на самом деле финиш, Какаши не осознаёт до конца дня. Он её как огня боится. Если она сделает ещё что-нибудь, хоть даже воды глотнёт у него на глазах, он опять что-то вспомнит, к нему опять что-то придёт. Странное какое дело, он раньше боялся своих воспоминаний – конкретных таких, кровавых – а в этих, где есть Сакура оттуда, и нет ничего такого, чего стоит бояться. Это даже воспоминаниями трудно назвать – одно движение. Но отзывается так, как никогда ничего до этого не отзывалось. Какаши раньше думал, что чувство, которое бередило, терзало грудь, тянуло назад – самое страшное. Что он с ним не справится, никогда его не переживёт, что это невозможно пережить. Но вот эти обрывки, видения того, что было там, оказываются ещё страшнее. Они оказываются реальными. Он помнит шорох подошвы, блеск солнца в отражении, изгиб распаханного снега, мёртвую, вязкую тишину, наполненную её дыханием. Он сам себя не слышит, когда по привычке командует отбой и уходит в палатку. Сакура и Наруто не понимают, переглядываются между собой – чего это он? Неизлечимая болезнь, помнишь? – напоминает она Наруто, и Какаши кожей чувствует, как она довольно топила улыбку на лице. Он её не забудет, это не пройдёт, это не отпустит. Никогда. Всё. *** Наруто будит его в двенадцать часов ночи, как они договаривались. Немного позднее – Какаши по потухшему пламени в костре и раскалённым углям понимает, что Наруто заснул. Он спрашивает напоследок, не спал ли тот. – Нет, что вы, Какаши-сенсей, – отвечает Наруто и прячется в палатке. – Точно спал, – бормочет он. Не спавший Наруто наверняка бы уже успел тысячу раз подумать о своей роли в качестве капитана и перед ним, Какаши, не отчитывался. Какаши проводит сухими ладонями по лицу, протирает глаза, потрошит красные угли и проваливается в свою привычную литосферу – ещё на земле, но уже и под ней. Он знает, что есть какая-то точка, после которой оглянуться назад уже невозможно. Оглянуться, конечно, возможность есть – но сколько не оглядывайся, не крутись и не верти головой, то, что ты видел десять шагов назад, уже не увидишь, только если не вернёшься на эти десять шагов. Так и он. Только возвращаться на десять шагов назад ему уже нельзя. В его персональном пространстве, где вместо слов одни эпитафии, у него нет ног, рук, воли – безвольное существо, дрейфующее по болоту без течения – стоящее на месте. И сколько там не стой – сзади уже ничего нет. Нет десяти шагов – даже если ты никуда не шёл. Даже если ты ей не отвечал и не брал её руку в ответ, не сжимал пальцы, не смотрел на неё, говорил в ответ из приличия. Даже если ты действовал только по своим пунктам, она может расстегнуть молнию палатки на несколько сантиметров и зашуршать спальником. Какаши не сразу реагирует. Слушает, как вдалеке ухает сова, ворочает угли, бездумно пялится на седой пепел и точно знает, что она не спит, может и не спала даже, его ждала. Чтобы вот так посмотреть одним глазом, как он усядется у костра и будет жить дальше свою никчёмную жизнь. И молчать. Сакура молчит. Какаши знает, что смотрит. И ему это всё смертельно надоело. – Не спится? – спрашивает он вслух, к ней не поворачиваясь. Она не отвечает, шуршит чем-то активнее, откидывает полу и просовывает сначала ноги в расстёгнутых ботинках и после себя, закутанную в куртку. – Не очень, – говорит она. – Холодно. – Зима близко, – выдаёт Какаши многозначительно. Она присаживается рядом, стучит подбородком и разглядывает носки, торчащие из обуви. Какаши боится опустить на них взгляд. Кажется, эта маленькая деталь: не застёгнутая молния, белая кромка, тень от костра – станет большой деталью и сразу всё изменит – сделает её живой. Он проверяет термос в скинутом рюкзаке, наливает чашку и отдаёт – чтобы зубами не стучала. – Держи. Сакура берёт не сразу, смотрит на его пальцы и поднимает глаза. – Спасибо, – говорит она. – Шла бы спать. Завтра идти весь день, – говорит он после долгого молчания. – И завтра. И послезавтра. Какая разница? – Пожимает она плечами. – Я спала, – дополняет, – уснула в девять. Наруто громко тебя будил, я проснулась. Теперь не могу. – Кхм. – Я кое-что вспомнила, – быстро роняет она. – Утром. За завтраком. Какаши поворачивает голову, смотрит хмуро, внимательно. – Когда ты чай наливал. – Как я наливал чай там? – Нет. – Сакура качает головой. – Не чай. Стопку. Не знаю, что мы пили. Может, саке, может, другое что-то. Там было тихо. И весело, – заканчивает она. – Обычно, когда тихо, не очень-то и весело. – Мне было хорошо, – говорит она и улыбается. Как приятному воспоминанию, понимает Какаши. – Не знаю, что мы там делали, – продолжает Сакура, – будто бы просто пили. Устали, может, но было хорошо. Как после долгой дороги окунуться в онсен. Как думаешь, – перебивает она себя с мысли, – наш капитан решит задержаться на горячих источниках? Я бы не отказалась от горячей воды. – Думаю, его даже просить не нужно будет. – Ты бы не разрешил, – тянет она. – Что я, изверг, что ли? – Ты строгий. – Жмёт она плечом. – С тобой же пил после долгой дороги. Даже наливал, как ты говоришь. – А если попробовать, не вспомнишь? – Я вспомнил, – перебивает он. – Но другое. – Правда? Что? – Как ты снег ботинком гребла. – Гребла? – Водила ногой по снегу, загребала его в разные стороны. Сакура не отвечает, смотрит большими, блестящими глазами. Какаши не хочет смотреть в ответ – только на костёр – пусть лучше он ему глаза выжжет. – Хорошее воспоминание? – Наверное, – проговаривает он. Сколько чувств от тебя, милая. Несколько часов назад застывал от холодного ужаса, сейчас вот в жар бросает и гипнотизирует. Как всё это мне чуждо, милая. Она допивает чай, передаёт чашку. Какаши закрывает термос, затягивает крышку одним простым механическим движением человека, который всё контролирует. По крайней мере, может самостоятельно закрыть термос. Сакура собирается вставать и уходить в палатку, Какаши замечает по её суматошным движениям: как она проводит руками по бёдрам, жмёт колени, двигает подошвой по затвердевшему песку. А после зачем-то поворачивается к нему и наклоняет голову, рассматривает. – Что? – Решается он. – Ты сказки знаешь? – Знаю, – отвечает он и замирает – слышит свой голос – будто бы оттуда. – Про добрых водяных драконов? Какаши давит усмешку, качает головой, отпускает. – Про льва. Который влюбился в овечку. Сакура фыркает, хмурит брови, не верит. – Глупости какие. Такие разве есть? – спрашивает она, поднимаясь на ноги. – Конечно, есть. – А про кота, который влюбился в крысу? – И такая есть. – Рыба, влюбившаяся в водоросль? – Там наоборот было. – Водоросль? – Несчастная, обречённая любовь, – вздыхает он. – Бедная водоросль. Надо же, так угораздило, в рыбу влюбиться. Ты подержишь меня за руку? У Какаши всё обрывается. Либо ему это послышалось, привиделось – что она вот так попросила. И договорила в конце: – Пока я не усну. Он знает, что есть какая-то точка, после которой оглянуться назад уже нельзя. Не потому, что уже прошёл десять шагов, и того, что видел раньше, уже не увидишь. Потому что после неё оборачиваться уже не захочется. Он не хочет возвращаться назад и всё вспоминать, куда бы его не тянуло. Он молча соглашается, поднимается с места и думает, на какую глупость согласился – она же замёрзнет. Но Сакура говорит, что теперь уснуть одна точно не сможет, забирается в спальник и подгибает вход палатки, чтобы он не сидел на земле. Он не особо понимает, как сможет сделать лучше, просто дав свою руку. Но Сакуре хватает – она к ней весь день стремилась. И тянет к себе, несмотря на то, что замёрзнет. Какаши очень хочет знать, сколько прошло часов с тех пор, как он встал и она проснулась. Сколько у них осталось времени, чтобы он мог так просто с ней сидеть, наконец ощущая себя на своём месте, пока внутри всё застывает, замуровывается, больше не распадается. И пока она вытягивает руку, чтобы держать пальцы в его ладони. В назначенное время он не решается её разбудить. Забредает рассвет, от костра не остаётся даже углей, с поля за пролеском тянет прохладным ветром. Сова вернулась с охоты и отдала мир щебечущим птицам. В соседней палатке громко храпит Наруто, Сакура тянет руку во сне, перебирая пальцами по тенту, водоросль любит рыбу, время течёт в своих космических законах, десять шагов уже пройдены. Какаши смотрит, как солнце целует её ресницы. Что-то вспоминает.