часть 8. чистота твоего движения

Он сдаётся. Сейчас, когда она приходит так, как будто обязана прийти, как будто больше, чем постучаться к нему в дверь под ночь и остаться до утра, ей уже ничего не нужно. Ему, пожалуй, тоже. Он бы сказал лучше: ему этого всю жизнь не хватало. Именно её короткого, маленького шажка, скрипнувшей двери и возможности до утра перебирать её волосы. Сейчас он может перебирать их столько, сколько ему вздумается. Гладить макушку, собирать локоны в пальцах, заправлять их за ухо, гладить по шее, пока она блаженно прикрывает глаза, и чувствовать, как полнота распирает изнутри, как этой полноты ему катастрофически мало. Но пока Какаши может, он сопротивляется. Это либо проведение, либо уловка судьбы – на следующее утро после их первой ночёвки на улице и после второго дня пути, Наруто, проснувшийся в восемь утра, злобно дул на горячий чай, тёр свободной ладонью покрасневшее лицо и сказал, что на улице он больше ночевать не будет. Они – не будут. Какаши и Сакура пожали плечами. Какаши было наплевать, где спать – он с двенадцати так и не уснул, Сакура никаких претензий не испытывала – пускай решает капитан. Капитан решил и сыграл Какаши и на руку, и против него. Сакура ничего не пыталась – была обычной Сакурой. Никто бы не заметил подмены. Даже кто-то такой же глазастый, как Какаши, или проницательный, как Наруто. Пока она молчала, шла впереди, слушала музыку и вела с Наруто тихие разговоры, которые до него не долетали, Какаши думал о Наруто. Неужели он настолько ослеп от радости, что сейчас совсем ничего не замечает? Неужели у них получается так хорошо держать себя в руках, что никто ничего не заподозрит? Неужели они смогут пронести свои чувства незамеченными, если попробуют? Какаши сильно сомневался, но чем дальше они шли, тем нетерпеливее становилось желание попробовать. Он – просто смотрел: как она болтает лямкой рюкзака, как накручивает затвердевший на холоде провод наушника на палец, как поправляет капюшон, пряча волосы, или накрывает покрасневшие уши ладонями. И всё-таки, он сопротивлялся. Не давал темноте заволакивать взгляд, не давал рукам искать случайного прикосновения, не давал её движениям возвращать его назад. Чтобы в какой-то момент сдаться, подумать, каково же оно было там, и начать всё сначала. Опять засматриваться, опять проваливаться, опять отрицать и принимать. Он бы очень хотел оказаться в каком-нибудь другом теле. В том, в которое можно втолкнуться из астрала и находиться на земле. В том, которое совсем не умеет чувствовать и по кругу не гоняет эти беспощадные мысли, не ощущает надутое пухлое сердце. Какаши удивлялся, сколько ещё сможет выдержать его собственное. В конце концов, оно себя совсем истощало, пережило слишком много и слишком много через себя пропустило, она – слишком. В конце концов, он сопротивлялся почти целую неделю. *** Север чувствовался. К вечеру они так продрогли, что Наруто, услышав, что остались только отдельные домики, и обернувшись на Сакуру, которая прошептала Какаши, что надеется, что он не совсем с ума сошёл, чтобы за это платить, только отмахнулся и отсчитал приличную сумму от их скромного бюджета. Какаши свободно выдохнул – она не попросит его сегодня держать её всю ночь за руку. Не при Наруто. Как только они зашли в дом и сбросили вещи, он тут же ретировался, сказав, что поищет, где здесь можно поесть. Искать Какаши ничего не собирался, купил на ужин первое, что попало под руку, и подумал, что самым лучшим его решением будет взять какой-нибудь никудышный бульварный романчик, уж как-нибудь смириться с их насмешливыми взглядами и сыграть такую божественно-холодную отречённость, что ни сегодня, ни завтра, даже если будет случай, у неё не возникнет в голове мысли к нему подойти и сунуть пальцы в его ладонь. Какаши упорно ей сопротивлялся. Изо всех сил противился. Даже ничего не сказал, когда они желали друг другу приятного аппетита на ужине, почти презренно смерил их коротким взглядом, улёгся на футон, подогнав изголовье под свет от огня в очаге и уткнулся в книжку и не отпустил её от лица до тех пор, пока они оба стали ждать, когда он ответит им и пожелает спокойной ночи. – Неужели нашёл что-то лучше «Ича-Ича»? – спросил вслух Наруто. – Он читает прямо откровенный моветон современной литературы, – ответила Сакура, явно поморщившись. – Лежала в бестселлерах, – вяло отозвался Какаши. – Это просто недоразумение, а не книжка! – сопротивлялась Сакура. – Критики… – попробовал Какаши. – Критики в глаза долбились, когда писали рецензии. Ему пришлось убрать книгу от лица, встать, усмирить помещение долгой тишиной и впервые по-настоящему обратить на них внимание. – Сакура. Выражения. Она фыркнула, сморщила нос, ничего не сказала и улеглась, укрывшись одеялом с головой. Наруто, обалдев, попятился назад, не сумев подобрать верные слова для этого быстрого, мимолётного спора. Неужели он настолько слеп? Она впервые препиралась с Какаши. Потому что, в отличие от Наруто, заметила, что он и десяти страниц не прочитал за весь вечер. Потому что, в отличие от Наруто, прекрасно понимала, чем вызвана его отстранённость. Потому что, в отличие от Наруто, видела его там. Когда Какаши услышал, что Наруто мирно засопел, он убрал книгу от лица, оставил свои бесполезные попытки чтения, прислушался к тихому дому и её дыханию. Сакура не спала. Какаши выдохнул, шелестнул страницами и поднялся на ноги. В темноте улицы попытался пересчитать оставшиеся сигареты наощупь. Сбился, попробовал ещё раз. А когда спросил у себя – что ты будешь делать, когда они закончатся: докупишь новые или её забудешь – она вышла из дома и скрипнула половицей энгавы. Она злилась, раздувала ноздри, запахивала туже местную юкату, дрожала от холода. Какаши не собирался курить, рассмотрел её, не моргая, пока глаза не заболели, и опустил голову. Так опустил, что она тут же всё поняла. – Я там лежала, думала, что тебе сказать, – проговорила она, когда подошла ближе. Он мог спокойно дотронуться до рукава её юкаты. Из-под полы смешно торчали ботинки – он тут же обо всём забыл. – Столько всего напридумывала, – продолжила Сакура, – такой диалог в голове построила, так злилась на тебя. А сейчас вот совсем сказать нечего. Всё вылетело. – Понимаю, – ответил он, поджав губы. – Я тоже много думаю, но ничего сказать не могу. – Мне жаль, – быстро ответила она, пар, вырвавшийся из её рта, сразу растворился в ледяной ночи. – Заранее жаль за всё, что мы сделаем. Но не сделать мы не сможем, верно? И поступить как-то иначе тоже? Какаши думал об этом всё время. Всё складывалось так, что она права – они не могут друг другу сопротивляться. Этому невозможно сопротивляться. Они так долго пытались, но вот стоят здесь и прячут руки друг от друга, потому что стоит хоть кому-то их открыть, другой тут же устоять не сможет. Но и по-другому расстаться им нельзя. Об этом себя он тоже уговаривал. Как будто не было в его жизни такого количества ночей в компании тех, кого он сейчас даже не вспомнит. Даже если ночь эта тянулась неделю. Какаши просил себя прикрыть глаза, всё отпустить – и будь что будет. Они это закончат, расстанутся рано или поздно, и друг друга забудут – иначе отпустить не получится. Он обернулся и понял, нашёл отражение своих мыслей в её глазах – она смотрела так, будто они уже расстаются, – поло, влажно, глубоко. Ей было жаль, но это самое верное решение. Они расстанутся друзьями. Но чтобы расстаться и забыть друг друга, ему нужно взять её пальцы в свою ладонь, сжать в тепло заледеневшие фаланги и, когда она вздрогнет, сказать: – Иди в дом. Холодно. – Я бы с тобой ещё постояла, – ответила Сакура, подавшись вперёд, уткнувшись лбом в его плечо. Какаши сквозь смиренную теплоту её тела почувствовал, как начал моросить сухой, зыбкий снег по ещё зелёной траве. И, кажется, вновь что-то вспомнил. *** Сейчас он перебирает её волосы только потому, что другого себе позволить не может. Он уговаривал себя ни ей, ни себе не поддаваться. Теперь уговаривает так – если коснусь иначе, забыть уже никогда не смогу. Если бы он вспомнил себя там, оказался очаровательно прав. Он не может забыть, потому что там касался иначе. И когда она двигается теснее, упираясь лбом в его грудь, мирно прикрывая глаза, он боится у себя спрашивать, сколько ещё сможет продержаться. Это катастрофически вспоминать – на следующий день, как она подошла к нему на энгаве, они с очарованием с утра нашли, что за ночь землю замело мелким рыхлым снегом. «Как на пикник собрались», – думал Какаши, пока смотрел на их белые улыбки. Ещё больше его поразил Наруто. На снег он внимания не обратил, просто был рад, что они хорошо и плотно позавтракали, и что карта показывала, что к вечеру они смогут остановиться в большом городе, но когда увидел Сакуру, которая широко улыбалась, тут же обо всём забыл. Этим утром Наруто был странно молчалив. Какаши даже представить не мог, о чём тот мог думать. Он даже представить не мог, как бы повёл себя, если бы вдруг их разом лишился. Наверное, его существо, которое никак не может взобраться в тело обратно, насовсем исчезло. Одним толчком вылетело изнутри, и нигде никогда больше не объявилось. Сейчас – всё иначе. По крайне мере, он это существо чувствует, когда Сакура поблизости. Оно болтается где-то рядом, но ближе подходить не желает. Тихая тень, приставленная к телу по привычке. Если бы он лишился их, никакой тени бы не существовало. Её, помнит Какаши из прошлого, очень тяжело лишаться. Он помнит, как когда-то её отпустил после смерти Минато-сенсея, не приглядывал за ней пару-тройку дней, а очнулся после очередной миссии по локоть в чужой крови совсем один. Без тени. Она не появлялась до тех пор, пока он не встретил седьмую команду. И начала медленно-медленно, блёкло проглядываться за ним – внутри. Восстанавливаться бледными оттенками, слой за слоем, обретать такую форму, чтобы он точно понял: теперь – да, она вернулась. И сейчас она тоже была рядом с ним. К трём часам снег уже прибавил в объёме, появились первые мелкие сугробы. С пригорка Сакура, подскользнувшись один раз, поехала вниз с разбегу, схватив Наруто за лямку рюкзака. Наруто шлёпнулся на спину, проскользил несколько метров вниз, попытался подняться на ноги, пока она громко хохотала внизу дороги и меряла заледеневшую дорогу размашистыми скользящими ногами. Наруто свалился на колени, поднял жалобный взгляд к Какаши, проходящему мимо, и раздосадованно выдохнул от несправедливости. Какаши напомнил ему, что он всё ещё шиноби, и у Наруто вышло со второй или третьей попытки встать на ноги. Первый снежок прилетел в голову Какаши. Сакура, широко открыв рот, даже не знала, что и сказать. Ясное дело, что кидаться снегом в Сакуру Наруто не станет. Ясное дело, что отвечать Какаши тоже не намерен. Её как воспоминанием из детства озарило. Тогда, уже давным-давно, когда они забредали в страны со снегом, Наруто тоже кидался снежками и бывал слишком быстро осажден. Когда Какаши отряхнул волосы от снега, а Наруто их нагнал, стыдливо опуская глаза, она, толкнув Наруто в бок, вспомнила, как Какаши-сенсей сунул его в снег головой однажды. Они быстро его обогнали, и он, сумев провалиться вглубь своей тишины, крутил это бесцветное воспоминание по кругу. Такое зыбкое, далёкое, будто и ненастоящее уже, когда всё собирается в одну точку-картинку, застывшее видение, где ничего не движется, и есть только слабый оттенок ощущения. Пока не вспомнил что-то ещё. Признаться, всё, что Какаши вспомнил до этого, он уже забыл. Это точные, конкретные воспоминания, как сон наяву. Ты ощущаешь их в одну секунду, но в другую никак не можешь понять, что только что видел перед глазами. Такие воспоминания приходили к нему часто. Но Какаши так толком и не смог сложить, что же было в их сне. А вот это – он вспоминает отчётливо. Как один её шаг вязнет в снегу, проваливается, и второй, бессильный, повторяет его судьбу, а ему от этого необычайно весело. И он падает вслед за ней, и никак не может выбраться. До самого вечера Какаши пытается мыслить логически, не поддаваться туманным видениям в голове, абстрагироваться от них. Что они знают об этом сне? Они были там совсем одни. Сакура говорила, что Коноха выглядела иначе. Какаши там курил. Там шёл снег. Они там выпивали. И в его квартире был телевизор. Вот и вся информация спустя почти месяц. Самое главное Какаши упустил – они были там вместе. И почему-то ему кажется, что он сделал что-то страшное. Он чувствовал это, кожей ощущал эту мерзкую вязкость, как липкий пот на спине, странное чувство в груди – смесь вины и необратимости. Будто иначе он поступить не мог. Что он сделал? Почему они там очутились? Что там произошло? Как возможно, что они уснули одновременно, видели один сон на двоих и проснулись спустя год, совсем ничего не помня? У него было предчувствие – ответа они никогда не узнают. Даже возьмись на их дороге старуха-гадалка, она разведёт руками и скажет что-то настолько туманно-размытое, что ни один умник во Вселенной не сможет это растолковать. Какаши сам не понимал, как толковать их собственные чувства. Он благословил тихие ночи, где Наруто, пересчитывая деньги, решался экономить и брал им один номер на двоих, где Сакура не появлялась и не брала его за руку. Благословил тихие мгновения, позволяющие вязнуть в своей голове, пока они неспеша ужинают, рассматривают бутылки за прозрачной дверью запотевшего холодильника, выходят на улицу, раздувая пар, разговаривают между собой, а под самую ночь, когда засыпает весь город и в холле глушат музыку, гоняют друг другу прыгающий шарик пинг-понга. Какаши исчезает из их вечеров медленно, незаметно, так, что они долгое время не замечают его пропажи. Он восстанавливается, проваливается в свою пустоту, долго ищет её там до иссушённых рук, которые не знали ласки, цепляется за что-то – шаткие выступы-воспоминания, проваливается глубже, а по утрам, жадно глотая никогда не прогретый воздух, возвращается назад, когда она мелко улыбается ему за завтраком. Несколько дней спустя Какаши уговаривает себя, что чтобы сдаться, ему нужен повод побольше: пинг-понг и две бутылки пива – несерьёзно. Ни одного взгляда, ни движения, ни даже одного прикосновения недостаточно, чтобы слететь с катушек. Когда, в полубреду, он думает, что хищника не накормишь запахом мяса, его пробивает на смех. Он сознательно готов, что сегодня он скажет Наруто, что заплатит за себя сам, и она обязательно появится ночью. Он ждёт повода, крупную причину, которой можно перечеркнуть всё, что выстраивалось эти долгие, мучительные недели. Когда она улыбается ему за завтраком и тянет умопомрачительные звуки, чтобы описать, как ей нравится этот прожаренный омлет, Какаши примеряется. Когда она ловит его за поворотом на беглой попытке закурить и замирает прямо так – в беге, на одной ноге – у него едва ли сердце не останавливается от того, как лаконично и разрушительно было её движение, застывшее в прыжке. Какаши помнит, как Асума начинал баловаться сигаретами: попробовал раз, второй, своих никогда не покупал – стрелял у старших, мог обойтись без курева две, а то и три недели, когда засылали на миссии, ни одного слова о вредной привычке от Асумы не услышишь. Но через три месяца, помнил Какаши, Асума не заходил в бар, не выкурив сигарету, и из бара выйти по-другому тоже не мог. Через пять месяцев он выходил на улицу после каждой кружки пива – своеобразный рубеж. Даже умереть не смог, не закурив. Он бы назвал Сакуру зависимостью. Ему казалось, что одного её присутствия будет достаточно, чтобы жизнь встала на своё место. Что одного звука голоса хватит, чтобы начать слышать, образа – чтобы видеть, запаха – чтобы научиться дышать. Что это страшная зависимость, химическая аддикция, и её катастрофически необходимо забыть. Но что если не побороть ломку и вновь встать на прошлый путь, сделаешь только хуже, Какаши знать не мог. Теперь этого всего стало мало, и уговоров к себе – тоже. Он больше не проваливался в свою прострацию, там ничего не было, мягкие образы-видения превратились в пыль, он впитывал её движения, её слова, её присутствие, и не знал, как оторваться. Что-то внутри ещё пыталось его отговорить, убедить, что из этой маниакальной зависимости ничего хорошего не выйдет, здоровые отношения не построить, будущего не найти, что если только попробуют – друг друга уничтожат. Но не попробовать они не смогут. И друг друга не уничтожить не выйдет. Вопрос только – когда. *** Сегодня ночью, понял он, когда на обеде столкнулся с ней в проходе у туалета. Они остановились в небольшом городке, заказали по большой порции супа, и Какаши устал делать вид, что не замечает тепла её бедра рядом с собой, и что ему не хочется крепко сжать рукой под столом её колено. Ему уже смертельно надоело себя изводить, будто кроме неё в его жизни больше ничего не осталось. Один повод, пообещал он себе, и всё будет перечёркнуто. А после столкнулся с ней в проходе. Она ждала свою очередь, прислонилась к стене и разглядывала мутные плафоны на стенах, он вышел из соседней двери и собирался просто пройти мимо, возможно, только немного – одним взглядом – дать понять, что заметил её не просто так. Что не заметить её у него бы не вышло. Но она сама потянулась, стукнулась лбом в его плечо и потянула за край его кофты. А затем почему-то тихо сказала: – Тебе идёт гражданская одежда. – И отпустила. На место Какаши вернулся сам не свой. Это моментально опьянило, и тут же позволило быстро протрезветь. Вот и всё, сказал он себе. Одна глупость, ею сказанная, и он готов всё бросить. Он ещё долго думал, пытался вспомнить, происходило ли с ним такое раньше, чтобы хоть кто-то так заполнил собой его мысли, что он жить без этого человека не смог, что чем чаще он пытался от себя его отстранить, тем глубже в него проваливался. Что уже и не видел ни черта перед собой, кроме его образа. Это всё бесполезным было: он плёлся, как пьяный, за ребятами, пытался привести себя в чувства, находил доводы, приходил к контраргументам, их разносил, возвращался на исходную позицию и каждый раз обнаруживал, что ходит по кругу. Он ей сопротивлялся. Но больше сопротивляться не мог. *** – Сними нормальный. Я за себя заплачу, – говорит он Наруто. Старается говорить так, чтобы возражать тот не смел. – В смысле? – Ты иногда храпишь, как осипшая банши, – заканчивает Какаши и оставляет Наруто в недоуменном положении. Сакура сзади фыркает. Взглядом соглашается. Наруто оплачивает себе номер, долго переваривает, как звучит осипшая банши, и не слышит, как Какаши тихо просит себе номер подальше от ученика. Может, ещё чудится ему, пока он идёт по коридору, в нём столько мыслей от того, что он никак выспаться не может. Навряд ли ему мешает именно Наруто, понимает он, когда заходит в тихий маленький номер с холодными, стылыми татами. Обогреватель едва работает, начинает пахнуть раскаленными электронными трубками. Он опирается о стену, слушает завывающий ветер и жутко устаёт сам от себя. На ужин Сакура приходит с розовыми щеками и непросохшими волосами. – Ванны здесь ужасные. Такие грязные. Вы слышали про местного маньяка? Какаши слышал – лет двадцать назад. Даже сбегал из госпиталя, чтобы отправили его ловить, но на пороге резиденции его развернули, ткнули на окровавленный бинт на животе и сказали, что если и собирается их обманывать, то пусть делает только после того, как затянутся швы. – Он сбрасывал трупы в канализацию, – продолжает Сакура. – Некоторые из них до сих пор не найдены. – В паводки и сильные ливни, когда затапливает прибрежные районы, и канализация переполняется, изо всех стоков жутко смердит. А ещё рассказывают, будто из сливов слышны крики убитых. Когда Наруто отлучается за пивом, она наклоняется ближе к Какаши и спрашивает, как он думает, будет ли Наруто сегодня ночью вслушиваться в звуки из слива раковины. Какаши готов пойти вместе с Наруто ловить призраков, только чтобы дать себе ещё один шанс, хотя бы одну попытку её забыть. Но Наруто возвращается с пивом, предлагает ему одну бутылку, а Сакура уплывает из-за их стола и долго стоит над музыкальным автоматом. Когда Какаши думает, что хуже быть не может, она включает песню – ту самую, от которой он на куски разваливается, – и возвращается за стол, пританцовывая на ходу. Какаши вдруг озаряет, ослепляет одной великолепной идеей. Он быстро допивает пиво, соглашается на ещё одну бутылку, изо всех сил старается игнорировать её влажный, хмельной взгляд, даже поддакивает Наруто, когда тот думает, сходить ли им сейчас наконец в караоке. – И что, вы тоже пойдёте? – спрашивает Сакура, подозрительно сощурив глаза. Какаши выдыхает, медленно ведёт головой. – Мне нужно выспаться. Возраст, всё такое… – Всё такое, – повторяет Сакура, – ну да. Ему с ужасом думается, что она сейчас подумает что-то страшное. Но он ничего такого не имел в виду, он думал только о том, как ему здесь напиться в одиночестве, надраться в хлам и не суметь ничего с ней сделать. Пьяным он к ней даже не подойдёт – Какаши из той породы, которая не набирается смелости по пьяни и глупостей никаких не вытворяет, – спит, как убитый. На перекуре кто-то пытается с ним знакомиться, Какаши отдаёт одну сигарету, надеется, что это больше не повторится, и возвращается в бар. Наруто тянет Сакуру куда-то за рукав, она отпирается, замечает его валкую, медленную фигуру, и, отняв свой локоть, что-то спокойно-грозно отвечает Наруто. Совершенно плохая идея возвращаться за стол, думает он, но не пойти не может. – Что случилось? – Он себе новых друзей нашёл, – отвечает она. – В караоке же собирался. – Они тоже туда собираются. – И ты идти с ними не хочешь? Сакура ничего не говорит, смотрит долго, медленно. Какаши кажется, что взгляд её растягивается на целую Вселенную, куда ни посмотри – везде её внимательные, задумчивые глаза. – Не хочу. И только угораздило тебе вляпаться в такую историю, милая. Почему бы тебе просто не жить свою юность лёгкой, простой и безбашенной? Зачем тебе это тело, которое даже здесь не в состоянии находиться. Он отклоняется к стене по скамье, болтает четвёртую бутылку пива. Представляет, как было бы хорошо не приходить сюда больше, взять в баре ещё две-три банки и подняться в номер. План бы тогда сработал точно по заданной схеме – так напиться, что и себя не ощущать. Он бы никогда к ней не подошёл, себе бы ничего не позволил, и весь здравый рассудок, какой в нём остался, указал ему только на одно – на эти стылые татами. Но сейчас, когда кто-то включает надрывную пластинку плохой, оглушающей записи недвусмысленного содержания, Какаши чётко ощущает и признаётся, что сколько себя не убеждай, не накручивай, на неё не засматривайся и себя не уговаривай – ему одних пальцев достаточно не будет. И сейчас он явственно и совершенно точно хочет секса. Осипший солист специально не тянет ноты, натурально воет и чудным образом задаёт ладную мелодию инструментам. Влажно потеет зеркало над стойкой, войди в бар трезвым – на уровне инстинктов почувствуешь тошнотворный перегар, его слабую струйку, витающую под потолком. Какаши себе признаётся, представляет, как все поднимутся из-за стола, где сейчас сидит Наруто, который напоследок ещё попробует позвать её с собой, а она откажется, они останутся наедине, молча выпьют ещё немного, всё друг за друга поймут, и она отдастся ему уже в коридоре, будет влажно, нетерпеливо его целовать, поддаваться, подставляться под его поцелуи, начнёт стягивать с него одежду на пороге номера. Это будет быстрый, ужасный, катастрофически плохой секс на холодном полу. Такой дрянной, что после него она даже на него не взглянет. Даже думать забудет, понимает Какаши, и идёт за бутылкой саке. – Шла бы спать, – наставляет Какаши после четвёртой стопки. Сакура подливает себе сама, всё крутится по сторонам и несколько раз отлучается к музыкальному автомату, пытаясь пробрать его какой-нибудь песней. Какаши ничто так не пробирает, как её голос. – Так не терпится от меня избавиться? – Что? – не понимает он. – Та дамочка… за стойкой… Ой! Только не говори мне, что её не видел. Даже если бы он и видел, никогда бы не обратил внимание на её существование. – Сейчас я уже не смогу повернуться, – говорит он, пьяно улыбается – у Сакуры смешно морщится нос от недоверчивой злобы. – Ну конечно-конечно. – Симпатичная? Сакура хмуро опускает глаза, надувает губу, крепко её сжимает и страшно дышит через нос, раздувая ноздри. Как смертельно-красива, с восхищением говорит пьяный разум. Он вытягивает руку, поднимает мизинец, тихо тянет ей. – Помнишь? – спрашивает. Сакура задумывается, с лёгким выдохом берёт его палец – по ошибке в ладонь, пригибает своим мизинцем и делает этот жест правильным, завершённым. Сердце у Какаши больше не пухнет – отрывается от сосудов, теряет своё положение в грудине и валится вниз. Рот у него немеет от слов, которые найти невозможно. От движения этого, короткого и правильного. – Ты выглядишь уставшим, – говорит Сакура, когда поднимает на него грустные глаза. Он хочет ответить, что это из-за гравитации – она искривила всё пространство и всё поломала – что-то тянет вниз, на чём-то не работает совсем. Пожалуй, его безвольное астральное тело потянуло планету за собой, изогнуло орбиту и замедлило время, и теперь он качается в космических волнах посреди звёздной пыли, как при штиле глубоко в море – как бы спокойно не было, всё равно болтнёт. – Я выгляжу пьяным, – отвечает он ей и усмехается. Сакура повторяет. Наливает себе стопку, когда Какаши тянется к своей, она накрывает её ладонью и отставляет дальше. Какаши не сильно доволен, но пусть побалуется разок. Он даёт себе выдохнуть. Впервые отпустить зуд по телу и подумать, что тот насовсем исчез. Впервые просто рассмотреть её, не ощущая, как изнутри ломится громоздкая трещина. Просто впервые побыть рядом. Ты пьян. И всё это плохая-плохая идея. Но Сакуру это не останавливает. Какаши замечает – она больше не пьёт. А если и пьёт, то выпивает только половину стопки маленьким глотком. Иногда к ним подходит Наруто и слепо улыбается, думая, что всё наконец вернулось. Раньше, может, не убедился, а теперь, видя, как у него блестят глаза, и как шатко он поворачивается на своих новых знакомых, скользя по воздуху, наконец понимает, даёт себе поверить – теперь вернулось. Какаши забывает напомнить себе, что и уйдёт когда-нибудь тоже. Как они и договорились. Как они договорились, компания Наруто исчезает ближе к одиннадцати. В баре сразу становится пусто, даже музыка будто тише играет, мир в этой точке совсем остановился. Мир замирает, Какаши опускает глаза, едва на ней фокусируется, видит – Сакура теперь что-то ждёт. Это всё гравитация. И работает она весьма паршиво. – Ты спать не хочешь? – спрашивает она. Звук её голоса – как из другого мира. Из того самого астрала, где он теперь проживает. Какаши хрипло выдыхает, отнимает свою стопку, насилу заливает её, опустошает одним точным глотком. – Не хочу. – Та дамочка уже ушла, если что, – бубнит Сакура. Какаши не может протянуть ей непослушный мизинец. Я не знаю, где её номер, понимает он. От этой мысли, очень пьяной в самом деле мысли, тянет спасением. – Иди к себе. Я допью и тоже пойду. Только, Сакура. Давай так. – Так? Как так? – Вот так сделаем. Ты к себе уйдёшь сейчас. Я – чуть позже. – Давай ты уйдёшь сейчас. – За что ты переживаешь? – А ты? – За тебя. – Зачем за меня переживать? Я справлюсь. До номера уж точно дойду. Не велика задача. – Ну, вдруг… – Вдруг что? Вредная, мелкая пигалица. Какаши слишком слабо соображает, чтобы ей сопротивляться. Они оба упёртые, но он до последнего будет считать, что она всё же больше. – Вдруг тебя украдут, – выдаёт он. – Ну так и тебя могут украсть. – Меня? – А я чем хуже. Нет, это разительно никогда не закончится. И всё это плохая, очень плохая идея. Какаши наливает себе ещё одну стопку, выпивает, смотрит на растёкшийся по столешнице след конденсированной воды. – Что ты предлагаешь? Сакура не отвечает. Здесь всё прямо из умных поведенческих книжек – она никогда не ответит. Он это может просчитать, как дважды два – пять. Странно, как с возрастом считать становится всё труднее. То, что раньше казалось элементарным, сейчас требует немыслимых усилий. Он думает, с какой стати его это волнует, и прерывается, когда она поднимает голову и вслушивается в музыку. – Это тоже хорошая песня, – говорит она. Какаши не может расслышать – у него хорошее обоняние и координация движений, но слух по пьянству становится бесполезным. А вот нутро – то всегда вывернутое, концентрированное, он им ощущает, что должен сказать. – В таких местах не танцуют, – говорит он. – Да кому какая разница? В целом, она права. В целом, если они поднимутся из-за стола, он тут же передумает и никогда себя не простит. Какаши никогда не замечал, насколько она проницательна. Даже не рассматривал её в этом качестве. Всегда замечал за Наруто, через шишки и ссадины, как тот учился понимать, чем дышит мир вокруг, волей-неволей мог разглядеть это в Саске – на своих иноземных волнах, а в Сакуре потребности не находил – она всё на лету схватывала, и смысла углубляться не было. Но вот сейчас – сейчас она говорит: – Либо мы сейчас танцуем, либо поднимаемся вместе наверх. Я тебя провожу. Какаши пробирает на смех – так сердито и строго она это сказала – так бессмысленен её ультиматум. Он не знает, как сказать – если мы танцуем, наверх в любом случае поднимаемся вдвоём – и не показаться грубым. Он думает, к чему все эти прелюдии, тем более в песне ничего хорошо расслышать так и не смог, и встаёт с места. Лестница прямо за продрогшим, не отапливаемым коридором. Какаши представляет, как в номере сейчас невыносимо холодно, почему-то волнуется за Наруто, вспоминая, что он ушёл совсем один с незнакомыми людьми, чувствует её тепло рядом и обо всём забывает. На развилке она теряется, заминает кофту в руках. Какаши из книжек помнит, как наливается это неловкое молчание, когда расстаться верно, но нельзя: тёмный коридор, пустота отельных провалов, блестящие глаза, дрожащие зрачки, умысел в тишине, в слабых движениях. И гравитация, выталкивающая органы вниз. Плохая, плохая идея. Без прелюдий – он тянет её на себя, по-старому, по-прежнему, и чувствует, что в месте, где её щека прижимается к его груди, расширяется космическая дыра. Через неё даже его астральное – настоящее – тело можно почувствовать, совсем скоро вынырнет со свистом, пролетит на штормовых ветрах, но обратно не вернётся – гравитация не рассчитывала, что теперь Какаши что-то будет принадлежать. Ни в одном физическом законе это не прописано. Только на судьбе краткая, меткая строчка – все, кого ты любишь, тебя покинут. Сакура почему-то остаётся. Должна остаться: тянет его за локоть и ведёт вперёд в неосвещенную темноту сбивчивыми, пьяными шагами вразвалку. Он так сопротивляется, он так себе обещает, сдерживает своё обещание. Но остановиться и за ней не идти не может, вслед бредёт до своей двери. Он не может собрать воедино все слова, которые их остановят. Молча смотрит, как она включает обогреватель, зашторивает окно, расправляет два футона. Он хочет сказать: что же ты делаешь? Он молчит. Она стягивает с себя джинсы. Он думал, что сердце может либо колотить по рёбрам, либо пухнуть, либо проваливаться вниз. Но пухлое сердце стучит где-то глубоко внутри и его осаживает. Он хочет отвернуться и на неё не смотреть. Он стоит. Это всё занимает не больше минуты: как она раздевается, как снимает кофту, оставаясь в одном белье, быстро затягивает узел пояса местного халата и голыми ногами перебегает по полу, залезая под одеяло. У Какаши перед глазами пролетает маленькая, самостоятельная жизнь – он в ней и детство, и зрелость, и старость ощутил. Последняя пригвождает его на колени и смятую постель, зыбкую возможность ничего не начать. На подушке его сразу качает, подлавливает, уносит на нестойкой шлюпке. Он вытягивает руку, опирается на пол, взглядом ловит её сложенные в углу вещи: тени конвертов одежды и собранные в комок носки, чашки бюстгальтера поверх свитера. Сакура за спиной незвучно цыкает, Какаши её понимает – он себя тоже одобряет с большим трудом. Под веками, штормуя, переливается звёздный свет. Он в море на ветхой лодке всматривается в бесконечность космического пространства – ткни в небо рукой, почувствуешь, как ладонь греет слабое тепло. Он просто нажрался и его мутит. Какаши вытягивает руку, тянет её куда-то, тыкает не в небо и попадает в её колено. Сакура ещё не легла и рассматривает его спину: потешно, неодобрительно. Какаши с хрипом переворачивается на другой бок, на ощупь лбом ищет её колени, упирается в них носом: крепкие, мягкие, горячие. Он бы лежал здесь всю жизнь, всю жизнь смотрел на бесконечные звёзды, покачиваясь на волнах, и пытался поймать их ладонью. Когда Сакура цыкает ещё раз и не удерживает рот в кроткой, забавной улыбке, Какаши на последнем издыхании понимает, что план его отработал как нельзя лучше, прикрывает глаза и отдаётся бескрайнему млечному потоку. Просыпается он в три часа ночи. Просыпается тяжело, весь мокрый от холодного пота, с чудовищной беспокойной мыслью, что что-то натворил. Сакура спит совсем рядом, он – ещё в её коленях. Спит так спокойно, будто ничего не было, будто всё в пределах разумного и само собой разумеющегося. Спит так, будто всегда должна так спать. Какаши пытается её позвать: – Сакура… Выходит плохо, голос осип и себя не слушается. Легко толкает в плечо, едва держится на руках. Понимает, что если рухнет, то вновь уснёт. А засыпать вот так, с ней рядом, ему ни в коем случае нельзя. Нетрезвая голова наводит на мысль попробовать отследить Наруто по чакре, вернулся ли он в отель, всё ли в порядке, но как только чакра концентрируется в голове, его мутит ещё сильнее. Какаши сползает с футона, на коленях ползёт к её одежде, ощущая, что выдумал что-то сверх гениальное, только не до конца понимая, что именно. Он разрывает её вещи, вытряхивает из джинсов маленький ключ с биркой, подбирает его с пола и, с трудом вставая на ноги, бредёт до двери. Он в последний момент передумывает, не сразу понимает, как сделать так, чтобы оставить её здесь с открытой дверью, забирает свой ключ, надеясь, что всё как-нибудь само образуется, и запирает дверь с другой стороны. Всего скорее, к утру он просто умрёт от холода, думается Какаши, когда он во второй раз возвращается к развилке коридора, никак не соображая, как номер на бирке ключа соотнести с цифрами на стенах. У него ничего не выходит – это долгое, бессмысленное, зябкое путешествие посреди ночи стоит его последних усилий, этих пьяных напрасных попыток её забыть и не позволить себе лишнего. Ему прекрасно знакомо это ощущение, это беспомощное желание вернуться туда, где тебя любят и ждут, где можно на минуту не быть собранным, хладнокровным убийцей, где можно сознаться, что ты ни черта не собранный и не хладнокровный – ты самый жалкий убийца из всех возможных. И потом, так уткнувшись в чужие колени, разрыдаться горькими слезами. Когда он переходит за порог её номера, это желание бесследно исчезает. Хорошо, думает Какаши, будь на свете такое место. Но такого места не существует. Он бы сам себя туда не пустил. Когда он закрывает глаза, никакого космоса под веками нет. *** Во второй раз он не сам просыпается – его будят. Будят долго и настойчиво. Он бы не проснулся никогда – будили всё же не его – но на зов приходится откликнуться. Он не сразу соображает, где находится. Вроде, номер его, но свой он не успел разглядеть – не засматривался. Но рюкзак с какой-то цепочкой на лямке и бусичным цветком ему явно не принадлежит. Требуется секунд двадцать – и один зов за дверью – чтобы вспомнить: ночью ты зачем-то перешёл в номер Сакуры. Какаши не может вспомнить, зачем это сделал и почему тогда, по ощущениям часа четыре назад, эта идея показалась ему гениальной. – Сакура! – зовут за дверью и барабанят по ней. Какаши, разумеется, откроет Наруто. Но прежде вспомнит, какого чёрта он здесь делает. Комнату прорезает серым хмурым утром, едва восставшим светом и густыми тучными сумерками. Не больше семи утра. Он даже футон не удосужился нормально расстелить – уснул, как было. В голову ничего не приходит. – Сакура! Наруто в коридоре держится за косяк, еле стоит на ногах и шумно через рот дышит. Когда Какаши открывает дверь, ему кажется, что тот моментально трезвеет, когда видит его, а не Сакуру. – Какаши… сенсей. – Наруто спохватывается и едва выдавливает из себя приличную приставку. – Что вы тут?.. – Хороший вопрос. Самому бы знать ответ. – Где Сакура? Какаши не успевает повести головой. – Я войду? – Входи. Наруто входит, осматривается. В более нелепую ситуацию и попасть сложно. Какаши позади хочет взвыть от того, какой же он всё-таки придурок. – Где она? – спрашивает Наруто. – Явно не здесь. – Ведёт Какаши плечами. – Мы вчера перебрали. Наверное, что-то перепутали. – Мда-уж, – вздыхает Наруто. – Она, значит, у вас в номере? – Всего скорее. Наруто фыркает, выходит в коридор, ждёт его. Уже у своего номера Какаши, перебирая ключи в кармане, понимает, что забыл сделать что-то ещё. Он соображает, что показывать ключи от номера Наруто всё же не стоит, стучит в дверь, и, пока никто не отзывается, пытается вспомнить, что же не успел сделать ночью и о чём забыл. Футон, понимает он, когда она распахивает дверь и выглядит страшно недовольной. Он забыл убрать футон. – Доброе утро, – бурчит Сакура. Одетая, собранная, волосы забраны в хвост, на лице отпечаток странной, нетрезвой ночи. В душе паршиво скребут кошки, когда он смотрит на спину Наруто, заходящего в номер. Здесь много несостыковок: и обувь у порога, и его босые ноги, которые он не додумался скрыть, расхаживая по коридорам, и в целом осознание, как жестоко они его обманывают. Потому что, понимает Какаши, глядя на Сакуру, которая опускает руки вниз и демонстрирует – вот, смотри, ничего криминального, просто номера перепутали – они обманут его ещё раз. Потому что, в конце концов, ничего скрыть у них не выйдет. – Как это получилось? – не понимает Наруто, разглядывая номер: вторую постель она всё же прибрала, рядом с подушкой лежит его раскрытый романчик, на вешалке – её ночной халат, в углу слабо жужжит обогреватель. – Не спрашивай, – отвечает она, – нелепица какая. – Вам же нельзя пить, – возмущается Наруто и смотрит на Какаши. – И мы это, кажется, только что доказали. – Зачем ты пришёл? – перебивает Сакура. – Хотел попросить, – отвечает Наруто, опомнившись, – похмелье, знаешь, замучило. Ничего не соображаю. – А т-вы? – спрашивает Сакура у Какаши. – Мне хватит чакры только на одного, – объясняет. Какаши жмёт плечом. Скрыть не выйдет – чувствует он себя погано. – Уступлю старику, – говорит Наруто. – Нет, ты, всё же, капитан. – Смейтесь дальше, – бурчит Наруто. – Уступать не буду. – Справедливое решение, – соглашается Сакура. И смотрит на него. Когда они уходят, и он отдаёт ей ключи, говоря «возвращаю», она выхватывает их из рук так яростно, и так громко хлопает напоследок дверью, погружая комнату в самую натуральную, звенящую тишину, Какаши понимает, что помимо всего прочего сделал что-то ещё. Сделал что-то настолько ужасное, что умудрился её по-настоящему обидеть и разозлить. Потому что в такой острой, звонкой тишине его, пожалуй, ещё никто не оставлял. *** Возможность спросить у него выдаётся только ближе к десяти часам утра. Через полчаса, как ребята его покинули, вернулся Наруто и сообщил, что выйдут они не раньше девяти. Какаши с чистой совестью свалился на футон и уснул, не давая себе понять, что от подушки слишком пахнет её волосами. Он понимает это после пробуждения, где-то через полтора часа. Это всё, конечно, отельный шампунь, но Какаши спускает маску с лица, подминает под себя подушку и думает, что подняться с постели ему сейчас сложнее всего – за всю жизнь шиноби он никогда не совершал более тяжёлого поступка – вот так встать и навсегда оставить здесь её запах. Сакура вылетает с бокового прохода и не сразу его замечает. Он этот момент не подгадывал, знал, что они столкнутся рано или поздно, им как-никак делить дорогу ещё недели две, если не дольше, и когда-нибудь она перестанет на него так смотреть. Так, как смотрела за завтраком, глубоко наклоняя чашку чая, делая вид, что вовсе не злится, держа на лице уверенное равнодушие, может – только хмурость за испорченный день и вчерашний перебор с алкоголем. «Утро после попойки» – картина маслом: молчаливый Наруто с похмельными вздохами, она, стыдящаяся своего положения, Какаши, не отпускающий руку ото лба, три больших тарелки супа, которые они не съели даже наполовину и чай, слишком приторный, чтобы пить его не через силу. А после – морозный воздух, смятая пачка сигарет, которую он перебирал в кармане и она, перепрыгнувшая две ступеньки и его не заметившая. – Сакура, – зовёт он. Какаши слышит, как она чертыхается, поворачивается на одной ноге и прячет взгляд в неудачной попытке найти предлог и сбежать, но всё же, опуская плечи, идёт до скамьи и, рассмотрев обледеневшее за ночь сиденье, встаёт рядом – напротив. – Что? Какаши встаёт на ноги, отталкивается, когда Сакура поднимает на него глаза – он такого злого взгляда давно не видел. Будто всё, что у него по-настоящему хорошо получается – только её злить. – Я что-то сделал? Ночью? Я не уверен, что запомнил всё, но мне кажется, что… – Нет. Ночью ты ничего не делал, – отвечает она, пожав плечами. Какаши перебирает губами, хлопает ртом, не зная, что ещё сказать. Как глупый мальчишка. – Зачем ты ушёл? Ещё и меня закрыл. – Я… – Он замирает, всё ещё пытается подобрать верные слова, отвечает честно: – Не знаю. Я помню, что проснулся, встал и зачем-то ушёл. Тогда мне это показалось гениальной идеей. – Уйти и меня запереть? – Не оставлять же тебя с открытой дверью. Слушай, может, оно выглядит не очень, но я всё же оказался прав. Наруто приходил к тебе и увидел там меня. – Потому что ты ушёл. – Но не найди он там никого, пошёл бы ко мне. И увидел бы нас вдвоём. Как бы мы тогда это объяснили? – Мне не нужно это объяснять, я всё понимаю, – перебивает она. – Может, идея и вправду неплоха. Я не злюсь на тебя. Я злюсь за то, что мы вынуждены так поступать друг с другом. Я не этого хотела: прятаться по комнатам, держаться за ручки тайком и на всю жизнь, выдумывать всякую ерунду, чтобы случайно не попасться. Но пока мы здесь, это неизбежно, верно? Какаши не знает, как ей ответить. Попроси она у него никогда к ней не подходить – он бы не подошёл. Скажи она, что она его терпеть не может и на дух не переносит, Какаши бы и не взглянул на неё ни разу. Но когда она говорит, что хочет совершенно иного, Какаши не знает, как пообещать, что всё случится, и что где-то внутри у него зреет план, как сделать всё иначе, как сделать всё правильно. Что среди всей этой ерунды, что он готов выдумать, чтобы случайно не попасться, таится что-то здравое, верное, полное, что он может ей дать, и им обоим этого будет достаточно. Потому что, понимает Какаши сейчас, когда наконец имеет возможность гладить её волосы, пока она засыпает у него на плече, в самом деле, ничего у него нет – ничего он ей дать не может. И эта возможность – так перебирать её волосы, которые пахнут шампунем другого отеля – единственная возможность, которая у них есть.