часть 9. глубина ночи

Они идут где-то ближе к линии фронта. Спустя почти год отличить невозможно, прошла ли здесь человеческая стихия или природное бедствие. Наруто эти места знает хорошо, предпочитает пустой болтовне хмурое молчание, и даже проспи они сто лет, Какаши по одному молчанию понял бы, где именно они идут. Сакура тоже понимает – отстраняется, замолкает, держится рядом, но так холодно, что Какаши не разглядит её и вблизи. И по ночам – тоже. Это самые спокойные, безмятежные ночи. Никто ничего не пытается, никаких попыток не предпринимает; он почти забывает, как ощущаются её пальцы в ладони, как глубоко её тепло и сокрушительны малейшие движения. Всё когда-нибудь изменится, говорит он себе, разглядывая потолок очередного номера, – и вернётся на круги своя. Если раньше он перебирал, что ей нужно сделать, чтобы он перечеркнул все свои усилия, то теперь думает, сколько усилий он успеет предпринять, пока что-то неочевидное, пустяковое всё разрушит. И так ли нужно ему, чтобы в этой одинокой пустоте что-то стояло – бастион бессмыслиц, цитадель напрасных решений. Не вредных даже – просто бесполезных. Ведь если ничего там не будет, и ломаться нечему. Когда в один из вечеров за ужином она одновременно тянется к своей чашке чая, которую он планировал наполнить, и случайно касается его руки, легко сталкивается пальцами, Какаши по одному этому трогательному движению понимает, что пустая пустота – не тавтология – ожидание. И когда она вернётся – придёт – и что-то там построит, ожидание прервётся жизнью. Ему даже явно видится его остальное существование после этой короткой, самой счастливой жизни, где они смогут побыть вдвоём на один крохотный момент. И после него – Какаши готов принять – начнутся тяжёлые дни. Такие, которые он ни разу в жизни не встречал. Раньше он терял близких по указке судьбы, никто ничего не выбирал в самом-то деле. Но Сакура уйдёт сама, Сакура выберет уйти от него и всё оставить там, где оно должно быть, – в мире ненастоящем, отрывке времени, которого существовать уже не будет, далеко в прошлом. И тогда Какаши вновь начнёт громоздить в своей пустоте уродливые амбразуры. В тот вечер он долго сидел в холле гостиницы, слушал плохой джаз из хриплого радиоприёмника, всё размышлял, как бы было, будь на этом месте какой-нибудь другой отель – очень модное, длинное здание прямо посреди неказистой деревни с крохотными домишками. Стояло бы здесь совершенно ни к месту, и вся бы жизнь крутилась только вокруг этого отеля. На нём была бы одежда получше, в баре предлагали не только местное саке неизвестного происхождения, вино – смешанные толчёные ягоды со спиртом, и пиво из старых бочек, но и виски или даже джин. Будь на Какаши одежда получше, он бы не отказался от джина. Разговаривать бы он ни с кем не стал, выпил двойную порцию, спросил у бармена, на кой чёрт здесь стоит этот отель, поймал взгляд какой-нибудь дамочки – в таких отелях всегда есть такие дамочки, которые на него смотрят, – но больше бы делать ничего и не стал. Либо Какаши нравится думать, что на него смотрят. Тщеславный идиот. Он приходит в себя медленно, оказывается именно в том отеле, в котором он себя потерял – крохотном, неказистом, на отшибе мира, всеми забытом, продирает глаза, отмахивается от сигаретного чада, отставляет пустой стакан из-под пива, трёт виски пальцами, не понимает, насколько лучше станет, поднимись он сейчас в номер, сможет ли уснуть или опять будет гипнотизировать потолок до позднего часа, уснув только под утро. Даже думает на следующей остановке взять снотворного, спросить у Сакуры, какое будет получше, но вспоминает, из какой-то словно другой жизни вспоминает, что снотворное шиноби на миссиях запрещены. Голос этот слабый, звучит отчеканенным уставом. Звучит так далеко, что только сделав ошибку, никак не можешь понять, как же ты её допустил, когда всё было настолько элементарно. И именно в этот момент его прошивает. Как-то одёргивает и заставляет поднять голову. Никого. Он здесь один сидит уже минут тридцать. Он и хозяин, который и ключи выдаёт, и комнаты по утрам убирает, и по вечерам наливает своё дрянное пиво, а если спросить, отвечает, что раньше жена помогала, но умерла шесть лет назад – вон её фото, на стене, красивая в молодости была. Какаши мутит, фото на стене и вправду висит, но про умершую жену он, конечно, придумал. Он поднимается, относит стакан, на шатких ногах проходит мимо, бросает: – Доброй ночи. Хозяин отвечает коротким, быстрым кивком. – Вы выходить не будете? – спрашивает в спину. – Хочу дверь запереть. – Не будем, запирайте, – отзывается Какаши и поднимается по лестнице на второй этаж. В комнате звенит то ли тишина, то ли джаз в ушах. Какаши укладывается на кровать – чем севернее, тем чаще попадаются они, а не футоны, – накрывается одеялом до головы и проваливается. Не в сон, в какую-то иную прострацию, чувствует, как тяжелеет голова и пухло давит на виски. Мне так паршиво, милая, – сознался бы он ей. Но спросить, что чувствует она, так бы и не решился. Странно как, это ведь даже не его ощущение, не его чувства, не его невозможность узнать, что происходит с ней. Это того, другого Какаши. Будто там он никогда не был с ней по-настоящему, будто только и делал вид, что находился рядом, и всё, что она чувствовала, для него не имело значения. В этом ощущении Какаши себя совсем не узнаёт. Ему никогда не было хорошо, когда плохо кому-то другому. Сакура тоже чувствует себя неважно, но в своих чувствах Какаши находит только отклики чёрствого эгоизма и безразличия. Будь он нормальным человеком, он бы всё бросил, всё бы отдал, только чтобы она была счастлива, рада. Улыбалась, щурила глаза, не забывала, кто она такая. Он бы без всяких раздумий собой пожертвовал, только если бы это помогло ей стать счастливее. Даже случись такое давным-давно, когда он и знать её не знал, – без лишних разговоров подставил спину. Тогда бы, конечно, всё произошло не из чистых помыслов, понимает Какаши, из-за эгоизма тоже – так сильно он искал встречи со смертью, готовый жертвовать собой ради всякого. Но сейчас, уже зная Сакуру, он поступил бы так умышленно, специально, подставляя себя целиком. И пока он лежал и не узнавал себя, не понимал, кто он такой, чьи все эти чувства – его или того, другого, в дверь кротко постучали. Совсем мелко, еле слышно. Какаши в полудрёме даже и не услышал сразу, встрепенулся, открыл глаза, затаил дыхание, не понимая, послышалось ли ему или в дверь и вправду стучали. Она заходит странно, слишком молчаливо, без единой эмоции. Встаёт возле двери и сцепляет руки в замок. – Я почувствовала, что должна прийти, – говорит она тихо, опустив голову. Она поднимает взгляд, смотрит оледенелыми глазами. У Какаши перехватывает, замирает в душе – какой глупый, отчаянный шаг. – Врёшь, – отвечает он ей. Она ничего не говорит. У клонов лицо восковое, многие не могут испытывать чувств и их не показывают. У какого-то шибко умного учёного, бывшего шиноби, даже было несколько трудов, посвящённых психике клонов и насколько глубоки могут быть их чувства. У Сакуриного – не единого. – Зачем отправила? – Не знаю, – отвечает она быстро, отмахивается. – Почувствовала. – Тянет плечом. – Уйти? Какаши выдыхает. Выгнать – рука не поднимется. Он пододвигается на кровати, опирается на изголовье, откидывает одеяло. Она в ночном халате с голыми ногами, местном, слышал, как она выпрашивала его у хозяина. И раньше тихо признавалась, что забыла одежду для сна, из головы как-то вылетело, когда собиралась. Какаши боится к ней случайно прикоснуться – и клон выглядит неуверенно, и само прикосновение для него фатально. – На самом деле, – говорит она, когда накрывает ноги одеялом, – есть просьба. – Какая? – спрашивает он, едва поворачиваясь в её сторону. – Отправь ко мне своего клона. Пожалуйста. Он, сцепив руки на бёдрах, тупо рассматривает свои ноги. Слова её – мольба из глубокого-глубокого колодца, сколько ни кричи – всё сожрёт эхо. – Это всё? – спрашивает он, выходя из оцепенения. – Да. Я подумала, что если что-то случится, мы можем быстро исчезнуть без следа. Никто ничего не поймёт. – Только если не услышит шум, – признаёт Какаши. – Не услышит. Наруто крепко спит, сам знаешь. Ты отправишь? – Не уверен. Чакра… – Всё ещё тяжело контролировать? – Не особо выходит, – соглашается он. – Я попробую. Он создаёт клона, тот исчезает с той же вспышкой, с какой появился, пропадает в черноте ночи. Какаши смотрит ему в спину и чувствует цепкое онемение по телу, как будто отправил себя же в неизвестность, из которой вернётся не понятно в каком состоянии. Как на смерть отправил, сознаётся он себе. – Заглуши свет, – просит она. Какаши тушит свет, подбирается в постели. Сакурин клон поворачивается на бок, загибает руку, смотрит на него блестящими чёрными глазами и перебирает пальцами по подушке. Какаши лежит, не двигаясь, даже дышит едва. Он говорит себе прийти в себя, говорит себе – ты на её коленях спал, на настоящих коленях, живых, не этих, искусственных. Но этих искусственных коленей он и боится больше всего. Будто как только она откроет рот и скажет: – Знаешь, а ведь я не буду знать, что ты со мной сделаешь, пока не исчезну, – всё тут же обвалится, он тут же сорвётся, прикоснётся к ней, искусственной, и тем сломает всё – будто если он себе это позволит – дотронуться до фальшивки, то и чувства его ненастоящие, ничего не стоящие. – Кхм… Ему на этот звук требуются все его усилия – чтобы хоть что-то издать. Ему кажется, что ночь эта будет длиться целую вечность, что в ней он завязнет, исчезнет, потонет, всплывёт серым утром хладным призраком и никогда уже не узнает, что это такое – быть собой. Он ненароком оборачивается, цепляется за её глаза-пустышки, влажные и бездонные, выдавливает воздух из лёгких, забывает набрать побольше и отворачивается к тёмному потолку. Он чувствует то, что чувствовать вовсе не хочет. Не к ней, этой фальшивке. Убеждает себя, что это не Сакура – что здесь ничего от Сакуры, только её внешность и отголосок повадок, редко попадающих друг в друга движений. Её настоящие движения совсем иные, живые, настоящие, её. – Я тебе не нравлюсь? – спрашивает она. Так глупо спрашивает, что у Какаши выходит от неё отвлечься. – Не ты, – сбивчиво говорит он, – вот это. Я не… – он поворачивается на бок, укладывает локоть под подушку, думает, как было бы замечательно с ней просто поговорить, чтобы потом, когда настанет утро, и клон растает в рассвете, она узнала этот разговор. – Когда мы, шиноби, используем клонов для удовольствия, тогда мы перестаём быть людьми. – Философия? – спрашивает она, сдерживая улыбку на губах. – Наблюдение, – поправляет Какаши. – Я могу уйти в крупный город, насоздавать сто клонов и переспать за одну ночь со ста женщинами, но что мне это даст? – Или с мужчинами, – говорит она невпопад. – Или с мужчинами, – соглашается Какаши. – Мужчинами? – переспрашивает она, поднимаясь на локте. – Ма-а… другой разговор. – Отворачивается он. – Нет, погоди, ты правда был с мужчиной? Расскажешь мне? Каково это – быть с мужчиной? – Я… – Он сбивается, он не может вспомнить. – Я никогда не был с мужчиной. Я… Но почему-то такое чувство, что когда-то был. – Может быть, там? – предполагает она. Он не может согласиться – чувство инородное, чужое, неродное, его, но из другой прострации, чувство совсем другого человека – но и отрицать не может, возможно, этот другой человек – он сам. – Что же тогда там произошло? – спрашивает она вслух, держа на губах слабую улыбку. – Всё загадочнее и загадочнее. Какаши не отвечает, всё ещё варится в своих ощущениях, он чувствует их сейчас особо явственно, они – полупрозрачные, лёгкие, их можно потрогать фалангами пальцев, самой кожей, на вес, как воздух – такие нельзя тревожить, под этим весом растворяется ночь, исчезает время. – Я бы посмотрела на это, – дополняет она, вытаскивает его из ощущений, окунает в другие, когда касается его голого плеча пальцами. Клоны не испытывают чувств и их не показывают, повторяет он себе. – Как ты был бы с другим мужчиной. Чьи это чувства в самом деле, спрашивает он у себя. Ей это вправду интересно? Может, по аналогии с ним, это – воплощение другой Сакуры? Сакуры оттуда? Может, оно ему всё привиделось, и всё это плод горячечного разума? болезненной, больной головы, глубоко несчастной? В самом-то деле – он просто-напросто уснул, и всё ему приснилось. Он проснётся на рассвете, на очень хмуром, сером рассвете, сунет ноги в ботинки, протрёт сухими ладонями лицо и не увидит ни одного отпечатка этой глубокой ночи на её свежем, румяном по-зимнему лице. Но если это воплощение другой Сакуры, кого же он отправил к ней? Какаши замирает с этой мыслью, пропадает, проваливается сквозь постель, ночь и мироздание, описывает круг по Вселенной и оказывается ровно на том же самом месте – когда её клон отчётливее вдавливает холодные пальцы в его голое плечо. – Ты мне нравишься, – говорит он. Подцепляет пальцем завиток волос у лба, приглаживает. Лицо у неё всё ещё застывшее, мыльное, слишком вязкое для настоящего лица. – Но не так. Иногда я всё ещё хочу быть человеком. В моменты, когда я могу себе позволить быть человеком, – объясняет он. – Прости. Он забирает своего клона, щурится, когда позволяет его воспоминаниям проникнуть в себя. Даже не замечает, куда из ночи исчезает клон Сакуры. Лежит ничком и ничего не может с собой поделать. Там, в ночи, в другой тёмной глухой комнате, она приоткрыла дверь, пропустила его в чёрный проход, скользнула тенью по стене и оказалась слишком мягкой и тёплой в постели, чтобы он не смог до неё не дотронуться. И чтобы она, оттянув маску с его лица, не поцеловала его в первые же минуты. Какаши перекатывает язык во рту, пытается возродить это ощущение – её влажного, прохладного языка, юркого и быстрого. Усмехается себе – надо же, она его поцеловала. Засыпает он с этим мерцающим видением перед глазами, её кроткого, быстрого поцелуя, и думает, что наутро никогда уже не проснётся. *** Утром Какаши всё же просыпается. Самое настоящее предсказание – серое, хмурое. И он – хладной призрак, продрогший от скорой зимы. Только ноябрь, вспоминает Какаши, быстрее пряча ноги в ботинки и укутываясь в одежду теплее. А после ему приходится вспомнить о работе. Выйди всё иначе, он бы не расстроился. Он бы даже и подумать ни о чём таком не посмел – она даже на него не взглянула, быстро нырнула в лестничный провал и засеменила на выход. Она даже на него не взглянула, и этого ему бы хватило на весь день. Он бы весь день прожил с этим утренним воспоминанием, её мелкой, быстрой походкой – вечный двигатель, бессмертный огонь. Но ему пришлось вспомнить о работе. До границы им оставалось несколько часов. Какаши только сейчас понимает, что пройден в самом деле большой путь, который раньше показался бы ему ничем. Такие расстояния для шиноби – ничто. Но эту дорогу он полз на коленях. А она на него даже не взглянула, надо же. На границе их останавливает патруль. Узнаёт кто-то из АНБУ, предлагает чай, ребята не отказываются, и, пока они растирают покрасневшие ладони друг о друга и шмыгают носом, с плеча к нему подходит один в маске. – Есть письмо, – говорит он шёпотом. Письмо от Цунаде. Какаши совсем не хочет думать о работе – он живёт другим, хочет взять его с собой, да на какой-нибудь остановке ответить и послать обычной почтой, но АНБУ глядит так, будто дело неотложное. Какаши знает такие неотложные дела – если оно ждало, пока они прибудут на границу, то и подождать, пока он соизволит ответить, вполне может. Какаши распаковывает конверт, обводит трёхстрочное послание глазами и бессловесно даёт АНБУ понять, что ответит прямо сейчас. Отвечать, в сущности, Какаши нечего. Цунаде пишет: «В столице прошёл слух, что наследник престола заменит даймё этой зимой. На границе есть информация, что он нанимал у генерала Мифуне несколько военных отрядов и вернулся вместе с ними. Старейшины обеспокоены». – В отряде есть радист? – спрашивает он. К несчастью, радист находится – сидит в маленькой комнатке наверху башни, от нечего делать крутит передатчики и слушает попсовую станцию. – Вопрос конфиденциальный, – говорит ему Какаши. Радист мигом скрывается в коридоре. Цунаде приходится ждать целых пятнадцать минут. Он рассматривает плакаты, выцветших обнажённых женщин в блёклых купальниках, налёт пакетированного чая на немытой кружке, вслушивается в хриплый ритм музыки, и не особо понимает, что он тут делает. У радиста была книжка – какая-то детективная пошлость про антропогенный апокалипсис, без закладки – одни бесконечные заломы страниц. Какаши никогда не понимал этой скуки в патруле, избегал изо всех сил. – Приём, – говорят по другую сторону. – На связи, Цунаде-сама. – Как добрались? Уже успел пожалеть, что капитаном выбрали Наруто? – Не успел, – врёт он. – Он уже потратил все деньги, потому что спать с тобой в одном помещении выше его достоинства? – Я сам за себя плачу. – Что-что? Это связь такая и мне послышалось? – Она даже хохочет в конце. – Не послышалось, – невозмутимо отвечает он. – Есть некоторые… обстоятельства. – А-а, ну, понимаю: долго спал, только пришёл в себя, ещё не успел прочувствовать вкус жизни, только девки на уме. Какаши хочет возразить, но замолкает, к неудобству поняв, что она права. – Что с наследником? – спрашивает он. – Он правда так плох? – Он купил около трёхсот самураев. Не нанял – выкупил. С учётом отрядов в столице их численность превысила пять тысяч. Ещё в столице видели шиноби из Тумана, целый отель в центре заселён конструкторами из Облака. Это только те, о которых нам доложили. Мы не запрашивали комментарий даймё, но всё сходится к одному. Он собирает своё войско, Какаши. И наверняка поглядывает в сторону того, как бы по-тихому урезать наш бюджет. – В чём срочность обсуждать это сейчас? Какаши не спорит – вопрос важный и весьма тревожный, уже заведомо ему не нравящийся, потому что во всех словах Цунаде сквозит «теперь-это-твоя-проблема», но зачем обсуждать это сейчас понять не может – зима ещё не пришла. – Знаешь, кого ему не хватает? – Нет, – честно отвечает он, немного подумав. – Карты против оружия Конохи, – подсказывает Цунаде. – После войны перевес сил сильно изменился. Твои ученики… – говорит она, не зная, как правильно подобрать слова. – Так как Саске содержится в тюрьме, у нас было право запросить состояние его счетов… Ему буквально не на что жить, Какаши. – Вы думаете, что наследник престола попытается купить Саске? – понимает Какаши. – Мы обеспокоены. Старейшины, в сущности, – поправляется она, – не исключают такой вероятности. Он замолкает. Ему казалось, думать о работе ему уже никогда не захочется, но шестерёнки в голове крутятся самопроизвольно, хаотично, и Какаши не может их остановить, разгоняет в центрифуге. – За столицей следят? – спрашивает он. – В обычном режиме. Если у дворца возникнут подозрения, что мы вмешиваемся в их дела, они посчитают это саботажем. Понимаешь, чья голова полетит в первую очередь? Я не собираюсь рисковать, но предупреждаю тебя, – говорит она назидательно. Его будто божественной рукой огладили, похлопали по голове и дали благословляющий пинок под зад, вышвырнув в эпицентр политической мясорубки – «теперь-это-твоя-проблема», как он и говорил. – Ясно, – отвечает Какаши. Когда они прощаются, и он отставляет микрофон и тупо наталкивается на похабную книжку радиста, из головы всё никак не уходит вопрос, чем эта информация поможет ему сейчас. Очевидно, оставить Саске в тюрьме они не могут. Ни в международной, ни даже в Конохе. Саботировать помощь Наруто он не может тоже. Повлиять на последующее решение старейшин, конечно, в его силах, но Какаши никогда не сможет так поступить – он себя за это никогда не простит. Ни он, ни Наруто, ни, пожалуй, Сакура. Сакура – самое главное. Он уже на следующую тысячу жизни не заслужил её прощения. Особенно когда он рассеянно выходит из рубки и натыкается на неё в коридоре. – Подслушивала? Она молчит. Выглядит так, будто услышала что-то страшное, но ещё не до конца поняла, что именно. – Тебя долго не было. Сказали, что ты ушёл сюда связаться с Конохой. Какаши засекал, его не было двадцать четыре минуты – она врала. – Много услышала? Сакура пятится на шаг, на момент опускает глаза, но поднимает их вновь. – Неважно, впрочем, – говорит он и уходит в тёмный лестничный пролёт. Иногда он чувствует это в себе. Он не знает, было ли в нём это ощущение раньше, или появилось после того, как он очнулся. Но когда вспоминает себя, свою жизнь и свои поступки, думает, что оно было с ним всегда. Это жуткое ощущение, чёрствое чувство разлагающегося человека, очень злого и жестокого, объятого тьмой. Это ощущение даёт ему понять, что поставь его перед выбором: свобода Саске или вероятность новой войны, – он без лишнего ропота пожертвует Саске. И он понятия не имеет, как отреагирует Сакура, когда столкнётся с этим его существом. Он старается не обращать на неё внимания весь день, отыгрывает участливую задумчивость и, пожалуй, сходит за старого себя – это молчаливое пугало. Но постоянно ловит её случайные взгляды; ближе Сакура не подходит, мелькает слабой точкой на периферии зрения, но совершенно точно смотрит на него и убийственно думает. Ему страшно от мысли, что когда-нибудь она всмотрится и его увидит. По-настоящему увидит. И всё сразу про него поймёт. Но Сакура, оказывается, видела его давным-давно. Он ещё об этом не знает, послушно плетётся за ребятами, не вклинивается в их редкие разговоры, даже Наруто теряет интерес к бесконечной болтовне. Внезапно приходит юго-западный циклон, и снег, лежавший на дороге не первую неделю, начинает таять, и играет им и на руку, и против них. По полям, где развязнувшие лужи подсыхают, идти легче, но чем глубже они забираются в страну Железа, тем чаще заходят в лес и утопают в рыхлой, хлюпкой грязи. Идти становится почти невозможно. К четырём часам дня они добираются до первого городка на отшибе небольшой возвышенности, и решают не искушать судьбу: выйти завтра пораньше, пока заледеневшая за ночь земля не успеет утонуть в топкой слякоти. Какаши понимает, что после вчерашней ночи ему безопаснее переночевать с Наруто. Им – безопаснее. И ему, и Сакуре. Ни к чему сейчас совершать такие ошибки. Но снимает себе отдельный номер просто потому, что не вынесет, если вдруг пустота его мысли заполнится инородными звуками. В самом-то деле, он ничего не придумал. Он не придумал, что будет делать в дальнейшем. Не придумал, как убедит старейшин, что ничего страшного не случится, отпусти они Саске. Не решил, нужно ли поговорить с Саске и предупредить его о планах наследника даймё. Или вообще действовать ва-банк и предпринять что-то против престола. Исход очевиден: что бы он не решил сейчас, в конце концов, они отпустят Саске восвояси, только бы душа его нашла покой, и как-то обставят столицу так, чтобы Коноха смогла сохранить свой суверенитет. Он пытался думать о работе, но мог думать только об одном. Какаши признаётся себе в этом за ужином. Как только заселились в гостиницу, он спустился вниз, нашёл в ресторанчике полку с забытыми книгами, сунул туда свою пошлую книжонку, дошёл до магазина, купил унылую карманную энциклопедию великих имён императорской семьи страны Железа и, прочитав тринадцать страниц, уснул до самого вечера. За столом внизу сидела только Сакура. – Где Наруто? – спрашивает он её. – У него расследование. – Отмахивается она. – Где вы были? – Что за расследование? – Игнорирует он её вопрос. – А, – тянет она. – Хозяйка пожаловалась, что кто-то ворует кур с её заднего двора. Предполагает, что это её бывший муж никак не может смириться, что она его оставила. Но это оказалась лиса, – говорит она, поджимая губы, – Наруто отправился её ловить. Вы могли бы помочь с поисками, его призыв в этом смысле бесполезен. Какаши вся эта суматоха слишком напоминает работу. О ней думать разительно не хочется, он мычит что-то невнятное, берёт порцию слишком жирной тонкацу, молча всё съедает, щупает в кармане избитую, лохматую пачку сигарет, пересчитывает остаток на ощупь и выходит на улицу. Остаётся две штуки. После сегодняшнего дня ему явно представляется, что потрудись он ещё хоть чуть-чуть, поварись в ощущениях этой инородной, страшной сущности, забыть Сакуру у него получится очень легко – он напросто себя к ней не подпустит. Он сможет сдержать обещание, выкурит две последние сигареты и оставит несуществующие воспоминания там, где им должно быть. Но когда он возвращается назад, а она оборачивается через плечо и смотрит на него, Какаши приходит только к одной мысли, к которой уже устал обезоруживающе приходить – он не сможет её к себе не подпустить. Она приходит ближе к десяти. Он уже полтора часа мучается с книгой, читает ещё сорок семь страниц, не понимает ничего из прочитанного, но упорно продолжает пропускать через себя бессмысленные иероглифы. Она заходит, кротко стуча в дверь. Какаши привстаёт в постели, понимая, что забыл закрыть дверь, но видит, как она заступает за порог, и опускается обратно. Это не похоже на начало очередной бессвязной, жаркой ночи – шаг её слишком короткий, скромный, руки она прячет в рукавах растянутого свитера и выглядит в целом так, будто только что-то спросит и тут же уйдёт. Она опускается в кресло напротив, подгибает под себя одну ногу в шерстяном носке и проворачивает голеностопом. – Я хотела спросить о Саске, – говорит она. Какаши её понимает – кивает головой. – И об этом наследнике. Что он за человек? Что всё это значит? То, что он собирает своё войско? Какаши выдыхает, откладывает книгу, чешет лоб пальцами и отвечает: – Он как-то прожил в Конохе целых три месяца. Конохе никогда не нравится взаимодействовать со столичными чиновниками, издавна заведено, что они не вмешиваются в наши дела, и оборона страны – единственное, чем мы обязаны заниматься, – полностью обеспечивается нашими силами. Но отказать ему никто не мог. Он якобы проходил специальную военную подготовку. До него никто не интересовался способностями шиноби или нашими техниками. Я его помню, он часто появлялся в административном корпусе штаба АНБУ, куда мы должны были относить итоговые отчёты по миссиям. Тренировки его на самом деле не волновали, он редко на них появлялся, зато вот с жителями болтать любил, флиртовать с секретаршей в резиденции, с девочкой в кафетерии, собирать всякие сплетни. Он бизнесмен, Сакура, и его волнует только то, сколько дворец его отца ещё успеет потратить на восстановление земли после очередного происшествия в Конохе, и сколько можно сэкономить столице, привлекая иностранных специалистов. Вот такой человек, – заключает он, – не плохой и не хороший. Просто… выполняющий своё дело. Как мы с тобой. – Но при чём здесь Саске? – Он может попытаться его купить. – И ты думаешь, что он согласится? – Я решил, что об этом пока слишком рано думать. До того, как его переведут в Коноху… Если его переведут в Коноху. Ему придётся пройти через множество процедур, пока мы решим, что его можно отпустить. Дело ведь не только в старейшинах. Одобрение должна дать медицинская комиссия, отдел дознания, совет старших джонинов и сами старейшины, разумеется. Причём право вето будет у любой из этих инстанций: не пройдём кого-то одного, ничего не выйдет с остальными. А мы ведь только в начале пути. Слишком рано, чтобы что-то предпринимать, – заканчивает он. – Я думаю, Саске ни за что не согласится. Знал бы этот наследник, что Саске за человек, даже слухов таких не пошло, – говорит она, чуть подумав. Какаши соглашается, кивает головой, от смутности сердца поглаживает корешок книги. Уходить она не собирается, глядит куда-то мимо, рассматривает углы татами, шевелит большим пальцем в носке, плотно прижимает ногу за голень. Какаши не знает, чего хочет больше – чтобы она ушла или осталась. Сакура поднимается с кресла, сминает свитер руками, опускает глаза и на него поднимает, Какаши со своего места прекрасно видит, как тяжело она дышит, сомневается, будто хочет сказать что-то ещё, найти хоть какой-нибудь предлог, чтобы остаться. У неё ничего нет, но и он ей ничего дать не может. – Сакура, – говорит он, чтобы прервать молчание, встаёт с постели и немного разводит руки. Она подходит неуверенно, осторожно, на пробу льнёт в объятия и тихо шепчет: – Прости за вчерашнее. – Ничего, – отвечает Какаши, укладывая щёку ей на макушку. – Я не из-за Саске пришла, – говорит она следом. – Догадывался, – отвечает Какаши. Она ещё недолго молчит. Какаши чувствует себя слишком полно, готовый объять собой весь земной шар, собой его закрыть. Она вчера его поцеловала, а он готов разорваться на части только от того, как она приминается к его груди. Когда они укладываются в кровать и Какаши глушит верхний свет, ему кажется, что вчерашняя ночь и её сомнамбулический поцелуй были давным-давно – лет сто назад или двести, застряли в недрах другого пространства, что сейчас и не вспомнишь, как они ощущались. Это от того, как тесно она к нему прижимается, понимает он. Что за её объятиями уже ничего больше нет. Нет времени, нет пространства, нет света, нет тьмы, ни одной здравой человеческой мысли. И окажись он где-то в ином месте с этим ощущением, ему было бы слишком страшно и жутко, но сейчас его распирает изнутри. Он боится представить, на что ещё она способна, в какую глубь она может его столкнуть, когда окажется ещё ближе, когда скажет: – А то, что ты вчера сказал?.. – И очень обворожительно улыбнётся. Какаши знает, что на это отвечать: – Про то, что ты мне нравишься? Она рдеет, прячет лицо. Какаши не был уверен вчера ночью, но теперь видит, как разительно отличался клон от неё настоящей. – Не про это. Он хочет ответить, что остальное не имеет никакого значения, но решает промолчать. Он вспоминает себя ещё раньше, свой страх к ней прикоснуться и всё сломать, улыбается этой мысли – всё оказалось многим проще. Он так счастлив сейчас, что ни о чём другом и думать не может. Плохая идея была тогда выпивать, он всё равно бы сделать ничего не смог. И это ощущение теперь очень далеко, там, где он найти его уже не сможет – только терпкое тепло её тела и отчётливые, аккуратные объятия, слишком близкие, чтобы почувствовать что-то иное. И всё же, думает он, сколько пройдёт времени, прежде чем оно, это нечто иное, вернётся. Они лежат в тусклом свете, времени уже перевалило за одиннадцать часов ночи. Тело начинает затекать, но Какаши его и в обычном состоянии не особо чувствует. Проходит ещё несколько мгновений, прежде чем он тянется к выключателю и тушит весь свет. Через неприкрытые шторы просвечивает белый уличный свет, он слышит её дыхание. Сакура ничего не говорит. Он принимает её молчание и безмолвное решение остаться на всю ночь и слышит: – Я раньше думала, что ты холодный. Как ледышка. Какаши усмехается, гладит её по голове. – Когда нинкены были щенками, очень любили оставаться у меня и спать со мной. Я даже спал с кошками одно время. – Неужели? Я думала, ты их не выносишь. – Понятия не имею, с чего ты это решила. Достаточно милое животное. – Как это получилось? Что ты с ними спал? – А… Миссия под прикрытием. Жил в доме одной женщины, у неё было восемь кошек, представляешь? Очень вредно для рабочего задания, пол утра потом конечностей не чувствуешь. Он ощущает её слабую улыбку, незаметную радость возможности побыть вместе и поболтать о какой-то ерунде. Сакура перебирает ткань его кофты. Какаши отнимает её пальцы, забирает в свою ладонь. – Зато у тебя руки всегда ледяные, – говорит тихо он. – Это от бабушки, у неё проблемы с сердцем. Дистония и всякое такое. У меня таких проблем нет, но мне приходится замедлять ток чакры, чтобы она распределялась равномерно по телу, а не концентрировалась в одной точке, поэтому руки у меня холоднее, чем у обычных людей. Ирьёнины часто этим страдают, сначала учатся контролировать чакру в одном месте, а после не знают, как исправить положение. Знаешь, сколько сердечников среди ирьёнинов? Какаши никогда об этом не думал. У стандартных шиноби иные болезни. – Не знал, что из-за потока чакры может измениться кровоток. – И сосуды ещё сужаются, – добавляет она. Сакура крутится на месте, немного меняет положение и укладывает голову ему на грудь, поднимает взгляд и пристально в него всматривается. – Знаешь, что мы умеем так разгонять чакру по телу, что можем вызывать у себя состояние наркотического опьянения? Какаши молча мотает головой. – Только про то, что вы умеете выводить алкоголь из крови. – После того, как я научилась оживлять рыб, это было второе, чему меня научила Цунаде-шишо. – Улыбается она. – Какой второй вещи научил тебя твой сенсей? Какаши выдыхает смешок. – Лепить пельмени. – Серьёзно? – Да. После нашего экзамена на выходе с полигона его ждала Кушина-сан. Она очень любила детей. А мы… ну, ты знаешь, само очарование. Она позвала нас на ужин вечером, хотела познакомиться. А Минато-сенсей решил, что нас нужно поучить ещё, и позвал к ним домой прямо с полигона. – Какаши замолкает, думает, что ещё рассказать из того туманного воспоминания, но заканчивает: – после того раза я никогда пельмени больше не лепил. Сакура не знает, возможно ли сочувствовать человеку, если он лепил пельмени один раз в жизни, но ему отчего-то сочувствует. Жаль, что так вышло. С ним и его командой. Если ей и хотелось когда-нибудь стать к нему ещё ближе, чтобы он никогда больше не чувствовал себя одиноким, сейчас самое время залезть ему под кожу, слиться в один организм, быть чем-то большим, чем бывшей ученицей и напарницей по странному сну. Сакура не предпринимает никаких попыток, сочувственно жмёт губы, стискивает крепче его свитер в кулаке и только мысленно отдаётся – проваливается сквозь него. Если бы Какаши знал, что она задумала, ему бы стало жутковато – там, где она окажется, ничего нет. Он бы ни за что её туда не пустил. Ведь если она пролезет ему под кожу, найдёт себя в чёрной пустоте, бездушном вакууме. Но сейчас он ей доверяет – смотрит, как валит за окном мягкий безмолвный снег, блестит под уличными фонарями, и гладит её по плечу, пока она медленно засыпает, и чувствует, как в пустоте зарождается что-то живое, целостное.