часть 10. когда кончится дорога

Утром он просыпается, когда Сакура собирается уходить – за окном глухая темнота, она поднимает стянутые ночью носки с пола и натягивает их, смешно оттопырив стопу. Какаши тянет к ней руку, старается ухватиться, оставить, чтобы побыла рядом ещё немного, но движения его разморенные, вялые, и она, подержав его палец в ладони несколько секунд, поднимается на ноги и позволяет ему вновь вернуться в свой сон. Через час ему в дверь уже барабанит Наруто. Пока Какаши вталкивает в себя отвратительный завтрак – пару сухих сандвичей и горький, слишком горячий кофе, ему кажется, что всё ему это просто почудилось: Сакура жуёт свою еду без всякого интереса, разглядывает витки дерева на столешнице, сколы треснувшего лака, и коротко угукает, когда Наруто спрашивает, нормально ли они спали. – А у меня что-то предчувствие плохое, – говорит он. – Почему? – спрашивает Сакура, шумно проглотив кусок. – Не знаю. Мысли тревожные. – Ты подумал над речью, как я тебе говорил? – переводит мысль Какаши. – В процессе. – Говори. Если будут проблемы. Какаши знает, что проблемы у Наруто возникнут со всем, но он слишком старается отстоять своё новое звание, новые принципы, недавние слова Цунаде, что он повзрослел. Взрослые сами решают свои проблемы, знает Наруто, и упорно продолжает молчать. Взрослые – глупые дураки. Но Какаши ему об этом не расскажет, сам должен понять. Как взрослый. Он только один лишь раз подходит к Сакуре, тянет её за край плаща, тихо пригнувшись, проговаривает: – Что ты делаешь, когда тебе страшно? Какаши наблюдает за всем издалека, прислушивается во всю силу своих шинобских инстинктов. Она отвечает: – Ничего. Технически – ничего, – поправляется она. – Только думаю. Уговариваю себя, почему я не должна этого бояться. А теперь тело всё делает само… То есть… Когда-то делало. Как сейчас, не знаю. Может, уже и забыло, как там дела должны обстоять. Но пока я не знаю, смогу ли правильно отреагировать, говорю себе, почему я не должна чего-то бояться. Чего боишься ты? – Дело в том, что я не знаю, – отвечает ей тихо Наруто. – Значит для начала попробуй в себе это сформулировать, – говорит она. Если бы ей не было плевать, она бы обязательно попробовала докопаться, чего же Наруто по-настоящему боится. Но, Какаши видит, как ей представляется, что всё – сплошные пустяки. Всё это – связано с Саске. Окажись они сейчас в другом месте, во вчерашней ночи, он бы обязательно спросил, чего боится она. На перерыве Какаши сверяется с картой, проверяет маршрут и величину города, где им предстоит остановиться сегодня вечером. Дойдут только часам к восьми, продрогнут до костей, навряд ли завтра выйдут раньше девяти, зато он может предложить им сегодня хорошо отдохнуть, и они навряд ли откажутся. Какаши находит себя в странно-нелепом состоянии, по кругу перекатывая смятую пачку сигарет в кармане. Он находит себя таким посреди дороги и совсем не понимает, о чём думал всё это время. По телу всё что-то зудит, толкается, не даёт спокойно идти, он думает, что всё дело в её касаниях – таких реальных тогда, таких туманных сейчас. Почему-то кажется, что даже если она касалась его там, это были вовсе не такие касания. Совершенно иные страшные касания. Какаши не успевает понять, что это значит – представляет, как вечером они сядут за один стол, хорошо поедят, смогут выпить и расслабиться. Может, Наруто забудет про свой страх. Может, ничего не почувствует ночью, потому что она ведь вновь придёт к нему. Какаши не понимает, как легко и непринуждённо ему удалось с ней просто уснуть, не позволить себе лишнего, решить, что пьянство той ночью, когда он уснул на её коленях, было ошибкой. Потому что ощущение из иного мира его вдруг нашло на этой дороге – совершенно отрешённой и холодной, пустой дороге – если он касался её там, это были совсем другие, страшные касания. Как ни старается, Какаши не может их вспомнить. Близкое, призрачное видение из будущего растворяется, перестаёт существовать: если они сядут вечером за один стол, по итогу разбредутся молча по комнатам. И, если вдруг она не обладает даром провидения, она к нему придёт, и, пожалуй, совершит самую страшную ошибку. Он будет трезв, несмотря на количество выпитого спиртного, он сделает вид, что от её объятий у него не горит душа, не ломаются рёбра от подсознательного дыхания, что ему не хочется влиться в неё, стать чем-то большим, совокупностью одного организма. Она вновь уйдёт под утро и будет жевать свой сандвич, вяло отзываясь и угукая. Он вновь зайдёт на эту дорогу, мечтательно перебирая ногами, и вечером найдёт её на пороге своего номера. Дорога тянется длинно – через холма полей не видно её конца. Кажется, стоит спуститься с пригорка и подняться на другой, дорога где-то закончится, обретёт свой финал, подаст сигнал, что там, далеко на горизонте, сменится местность – где-то вырастет лес, появится мост, небольшая деревня. Но дорога тянется, и сколько бы раз они не спускались и не поднимались, никакого знака не было. Какаши думает, что он окончательно сошёл с ума, что вся эта картина – бред сумасшедшего. Даже бубнит вслух: – Вам не кажется, что мы ходим по кругу? – Я видела такое в фильме ужасов, – отзывается Сакура, – кольцевая дорога – куда по ней не поедешь, возвращаешься в то же самое место. А лес вокруг кишит всякими монстрами. – Что за фильм? – спрашивает Наруто. – А-а… Мне не понравился, я не досмотрела. «По ту сторону»… или что-то такое. Скучный, на самом деле. – А представляете, каково людям в пустыне? Куда ни глянь – везде песок. У нас тут вон хотя бы деревья, трава сухая, снег где-то лежит, в лужи вот сейчас растает, хлюпать ботинками можно. – Ноги промочить, – угрюмо поддакивает Сакура, – замечательная перспектива. Я тебя от простуды лечить не буду. – Само заживёт. Она почему-то смеётся, прикрывает рот ладонью, пряча улыбку в наклоне головы. – Что? – не понимает Наруто. – Я думала, что такое лечение практикует только Какаши-сенсей. – У меня просто слишком много дел, – отзывается Какаши, – чтобы практиковать твои методы лечения. – Да неужели? Что там, мир горит в огне и всех нужно срочно спасать? – не верит она. – Вроде того. Наруто толкает её локтём в бок, взглядом показывает не смеяться, шёпотом говорит: – Не шути, у него же неизлечимая болезнь. Как её?.. Паразитологический церемониальный анимизм чего-то там. – Амигдала, – подсказывает Сакура и улыбается ещё шире. И получает ещё один толчок в бок. – Прости. Ты прав. Где Какаши находится сейчас, он никак понять не может. То ли здесь, то ли там. Его жутко тянет сюда, но и тянет обратно. Если бы его тело в действительности можно было разделить на физическую и ментальную оболочку, он бы с удовольствием так сделал. Что за организм выйдет в итоге, его не сильно волнует, – он хочет быть и здесь, и там. Он хотел бы здесь касаться её правильно, невинно – никак не касаться. Он хотел бы дать себе слететь с катушек, и всё, что задушено сейчас, смогло выйти наружу так, чтобы он об этом никогда не узнал. Он бы видел, что происходит там, но в реальности никогда бы не позволил себе такое. Потому что то, что происходило между ними там, должно быть мертво, похоронено. Должно быть забыто. У него выходит себя в этом убедить, и за ужином, когда он предлагает ребятам пройтись по городу, они соглашаются, недолго думая. Какаши отпускает их со спокойной душой и со спокойной душой встречает её ночью через три часа. Она вваливается внутрь, страстно шепчет ему в грудь, что Наруто напился вусмерть каких-то уличных настоек, говорил, что с такой сладкой гадости никогда не опьянеет, но стоило им вернуться в гостиницу, его так размазало в тёплом помещении, что он едва смог подняться к себе на этаж и даже – представляешь! – умолял меня никуда не уходить и посидеть с ним ещё. Она говорит это, с жаром снимая с себя одежду. Какаши смотрит на её движения растерянно – не знает, в какой момент её остановить, попросить быть потише, оставить на себе хоть что-нибудь – Сакура стягивает джинсы, смешно болтает ногами, пытаясь выпутаться из штанин, сбрасывает кофту, тянет лифчик через футболку, забирается под одеяло и, жмурясь от внезапного холода, протягивает ему руку – зовёт к себе. Какаши укладывается со смутным ощущением. Ему радостно, что она вернулась к нему – ему, всё же, немного не по себе. Я не буду знать, что ты со мной сделаешь, пока не исчезну, вспоминает он слова её клона. Кто их сказал на самом деле: инородный клон или сама Сакура? Если она придёт к нему во сне, и он сделает с ней всё, что захочет, она будет об этом знать, когда исчезнет? Кто, в конце концов, пришёл к нему во сне? Какаши видит ответ через несколько часов, но никак не может это осознать. У него выходит уснуть сразу же следом за Сакурой, он всё себя успокаивал, что она вернулась, пришла к нему, и это уже хорошо, и больше ему не нужно – никакого там – одно настоящее, реальное здесь. А через три часа он просыпается от странного шума и не знает, как сюда попал. Сакура сидит на подоконнике, обхватив руками голые колени. Вдыхает колкий воздух, льющийся из форточки. – Сакура, – зовёт он её, свой голос почти не слышит. Она не отвечает, смотрит в блестящее окно и взгляда не отрывает. Глаза у неё стеклянные, неживые, Какаши не знает, кого он увидел. Он подходит осторожно, аккуратно, боится так спугнуть. Она не шевелится и пугать её уже нечем – всё, что могло, её уже напугало. Из уголков глаз по щекам тянутся бледные тонкие слёзы. Эти осколки в её глазах полосуют ему душу, прошивают насквозь. – Сакура, – пробует он ещё раз. – Когда это закончится? – спрашивает она, дрогнув подбородком, и Какаши понимает – про него спрашивает. – Мне постоянно кажется, что я что-то потеряла. Но я останавливаюсь, хлопаю себя по карманам, оборачиваюсь вокруг и понимаю, что всё на месте. Но откуда это ощущение, что больше нет какой-то части меня? – Мы с тобой здесь, – говорит он, пробуя подойти ближе, – и всё уже закончилось. Это иррациональный страх. Как боязнь темноты. – В темноте ничего нет, – заканчивает она. – Может, в этом всё и дело? Будь в ней что-то, было бы проще. – Тогда страх станет рациональным. Или перестанет быть страхом вовсе. – Если мы видели это вместе, – говорит она, подбираясь на подоконнике к нему, спускает ноги и наклоняется телом вперёд, всё разглядывая его лицо в бледном свете, – какова вероятность, что мы в самом деле потеряли часть себя? По-настоящему. Будто у меня существует настоящая душа, и теперь её части просто нет? Какаши не знает, как на это ответить. У него совсем другая проблема. Он ничего не терял. – Мы умеем ходить по воде, – пытается улыбнуться он, – думаю, это возможно. Он говорит это только потому, что ему кажется, что найди она в своей темноте хоть что-нибудь, когда-то ей станет спокойнее. Сакура тянется к его плечам, пытается найти себя в тёплых объятиях и легко вздрагивает в его руку. Он гладит её по спине, по волосам, успокаивает, наконец понимает: он ничего не терял, он всё нашёл. Они возвращаются в постель, едва размыкая объятия, чтобы утром, чёрным и ледяным, она, зябко ёжившись от холода, натянула свою одежду, не нашла в себе сил протянуть ему руку и скрылась в коридоре, а он на дороге вновь вернулся к своим сомнениям. Всё повторилось: и скудный завтрак, и длинный путь, повязший в слякоти, и внутреннее беспокойство, и посторонние ощущения, и воспоминания – тоже. Какаши не сможет сказать, что именно вспомнил. Но когда она вновь смогла ему улыбнуться, когда на пути им встретилось стадо овец, перебивающихся по пустому полю, он вдруг что-то отчётливо вспомнил – её улыбку: слабый изгиб губ, открытые зубы, разбитое счастье в глазах. Неправильное счастье, какого быть не должно? – постыдное счастье. Он вглядывается в Сакуру ещё раз, они тихо обсуждают с Наруто, можно ли их погладить, насколько приятно гладить овцу, где их хозяин, можно ли овцам гулять в такой холод. Он не знает, почему Сакура ему там улыбалась, почему счастье её стало неправильным, он знает только, что быть счастливой Сакура заслужила. И почему иногда он об этом забывает – ведь он всегда так думал. – Я хочу, чтобы ты мне всё рассказала, – говорит он ей позже вечером. Она пришла как-то на автомате, без искреннего желания, будто по установленному расписанию, будто что-то вынудило её придти. – Когда решишь, что готова, – дополняет он. – Я всегда буду рад тебя выслушать. Ты не должна нести это на себе… или в себе, неважно. Я думаю, раз мы попали туда вдвоём, то и пройти этот путь должны вдвоём. Сакура хмурится, тонкая морщинка пролегает между бровей, отклоняет лицо, точно не хочет, чтобы он его видел. – Спасибо, – говорит она. Если бы она подняла глаза, посмотрела бы на него – неважно, возможно, даже как в этом новом воспоминании, он бы ей поверил. Но она, притупив взгляд и уставившись на узоры постельного белья, сомкнула рот и только иногда, совсем незаметно, безмолвно шевелила губами. Какаши казалось, что чем дальше они заходили на север, тем хуже им становилось. Почему в начале пути, столько чёрных ночей назад, количество которых он никак не посчитает теперь, она так искала его прикосновения, и почему сейчас, когда наконец нашла, даже видеть его не может? И всё равно приходит в темноте. Почему ты улыбаешься мне днём, но ничего не можешь сказать ночью? Почему чем ты ближе ко мне, тем холоднее становится внутри? Почему я так люблю тебя здесь, но могу найти тебя только там? – Послушай, – говорит он ей. Она поднимает голову – слушает. Какаши от её внимательного, глубокого взгляда опускает плечи – сдаётся: – Я не придумал, что говорить. Сакура поджимает губы, тянет уголок, на какой-то короткий момент в её огромных зрачках мелькает огонёк-смешинка. Она смотрит на него, как будто он дурак какой. Но всё быстро меркнет, выдавленная попытка улыбки быстро исчезает с её лица. – Не могу это контролировать, извини, – говорит она, тянет колени к груди, зажимается, – остановить себя не могу, не прийти к тебе тоже. Мне так этого хочется, быть рядом с тобой. Но когда я прихожу, мне всё время кажется, что здесь я ищу какой-то шанс, возможность на будущее, понимаешь? Какаши понимает, и совершенно ничего не может на это ответить. – Я всё время давала себе шансы. Какая-то постоянная отложенная жизнь. Глупо, наверное, тебе это от меня слышать, мне всего восемнадцать. Но когда вечно думаешь «вот случится вот это, и я наконец заживу», начинаешь быстро уставать. Я не устала сейчас, но мне страшно: вдруг я опять вернусь на этот круг? Какаши успокаивает себя только тем, что он обещал её выслушать – и она говорит. – Если я спрошу, что будет дальше, ты мне соврёшь? – Я не смогу тебе соврать, – отвечает он. – Значит, ничего не поменялось? – спрашивает она. Он чувствует, как в груди отчётливо, глухо колотится сердце – обычный, мерный ритм, от которого теперь закладывает уши. – Ничего, – подтверждает Какаши. – А у тебя? Ты передумала? Она опять поджимает губы, наклоняет голову и шумно сглатывает, чаще моргая, – Какаши бы очень хотел ей соврать, но с ней он так поступить не сможет. – Как понимаешь, – говорит Сакура, уголки её рта расплываются в неуверенной, сжатой улыбке. – Даю себе шансы, говорю же. Нам даю шансы, всё думаю, что я к тебе приду, и всё изменится: ты или мир, чтобы мы могли быть в нём вместе, неважно. И что ты не сможешь отказаться от меня. – Сакура. Ему явно в кошмарных снах снилось, как он доводит её до слёз. Он и представить не мог, что один их только вид, такой вот – появившийся прямо у него на глазах – сможет расщепить его на атомы. Она не всхлипывает, только дрожит плечами и молча накрывает лицо ладонями, Какаши подбирается к ней ближе, тянет за спину к себе, Сакура падает к нему всей бессильностью, полностью отдаёт холодные ладони ему в руки. Какаши чувствует так много, что просто не знает, как это всё теперь ей отдать. Я вовсе не хочу от тебя отказываться, милая, я слишком хочу, чтобы ты была счастлива, чтобы всё забыла, пошла дальше и никому больше не давала шансов – тем более, мне: ничего я не заслужил, совсем не заслужил. У неё жаркое, горячее тело, и он чувствует, как она собирается в его руках и млеет следом: собирается – млеет, собирается – млеет. И тогда её слёзы совсем высыхают, не остаётся никаких сил, чтобы ощущать это ещё хоть сколько-то. Он проводит по её спине ладонью последний, контрольный раз, придерживает за плечи, Сакура цепко держится за него – собралась – и отпускать вовсе не хочет. Какаши понимает, что это её ещё один шанс. Он бы так хотел им воспользоваться, он ничего не может с ним сделать. – Сакура, – пытается он. – Не сейчас, – просит она. Какаши понимает, что если скажет ещё хоть слово, сможет с уверенностью заявить, что он – причина всего. Какаши ничего не может с собой поделать – никаких шансов он не заслужил. – Я не могу тебя обманывать. Не хочу, чтобы ты надеялась. Я так хочу согласиться с тобой, но знаю, что в итоге мы придём к одному. Мы не можем не только потому, что никто не поймёт, но и потому, что сами ничего поделать с собой не сможем. Посмотри на меня, пожалуйста. – Он берёт её лицо в ладонь, поддаётся её движению, когда она коротко, едва приподнимает голову. – Я очень люблю тебя, Сакура. И единственное, что я могу тебе дать, – одна лишь просьба, чтобы ты больше не тратила свою надежду. Она не отвечает. Долго смотрит. Какаши старается ничего перед собой не видеть – он не сможет сейчас вынести, что с ней происходит. Самое страшное он уже сделал, самое страшное уже позади. Сакура так ничего и не говорит: сидит, уперев острые колени ему в бёдра. Сидит неудобно, согнувшись. И проходит минут шесть, когда она начинает дышать ровнее, отнимает свои руки, забирает волосы за уши и, собравшись, говорит: – Сегодня ещё можно? Какаши так долго ждал её слов, что теперь может только кивнуть головой. – Ты меня обнимешь? – Конечно, – давит он. – И завтра я не приду. Последний раз, да? – говорит она и тянет мизинец. Какаши натыкается на него взглядом совсем тупо, потерянно – и понимает, как внутри всё валится крахом, срывается в глубокий страшный обрыв. Он не может его взять, и пообещать ничего не может, как только увидит её следующим утром – сразу всё нарушит. Самое страшное – оно перед ним. Тонкое, худое, наверняка холодное, с бледной лункой ногтя и неровной, белой кутикулой. Такое крохотное, но ничто ещё не заставляло его выдавливать из себя такой выдох. – О Господи, – вырывается у неё, когда она всё понимает. Мизинца он больше не видит – Сакура отнимает его слишком быстро, подаётся назад, обрывает хриплый всхлип, кулаками бьёт по простыни. Удар глупый выходит, усталый и обессиленный. Но следом прилетает уже и Какаши. – Какой ты козёл. Они оказываются в постели так быстро, что он жалеет, что теперь уже нет никаких сил, чтобы потушить свет. Он теперь слишком недвижен. – Я тебя ненавижу, – говорит Сакура. Какаши гладит её по плечу вместо согласия. Если бы он ещё мог говорить, так бы и сказал: согласен. – Ты ко мне никогда не прикоснёшься? Если бы он мог говорить, он бы спросил: что же я делаю сейчас? – Такой правильный, – говорит она. Он вяло шевелит сухим языком во рту, подбирает слова, их находит. – Это будет ещё большей надеждой. Если бы она была полной дурой, она бы сказала: – Я хочу надеяться. Она говорит. Какаши отнимает своё тело, убираёт её руку с груди, находит силы подняться и дёрнуть за цепочку светильника, укладывается обратно и думает, что где-то ошибся – в темноте совсем непонятно, что теперь отражается в её глазах. – Если бы ты только попробовал, – продолжает она, обрывается, почему-то спрашивает: – я тебе совсем не нравлюсь? Какаши слишком возмущён этой глупостью, чтобы промолчать. – Ты?.. – не договаривает он, она обрывает. – Совсем не знаю, что и думать. – Ничего не думай. Просто спи. – Просто спи, – повторяет она. – И мне это ты-то говоришь? – Имею право. Я, знаешь ли, в этом специалист. – Я тебе снюсь? – спрашивает Сакура, ответить не даёт. – Ты мне – постоянно. Уже и не знаю, куда от тебя деваться. Иду впереди, а так и тянет обернуться. Знаешь, что каждый вечер себе говорю? Мы к нему не пойдём, не-а. Так и хочется это сделать профилактики ради. Чтобы следующей ночью, когда я к тебе приду, ты наконец всё понял. Какаши долго молчит, ничего не понимает, чувствует, как в горле встаёт осознание. – Что ты делаешь? – спрашивает он. – Что я делаю? Просто лежу. Говорю с тобой, как ты просил. – Ты хочешь, чтобы я был с тобой из-за манипуляций? – Я просто говорю, как думаю. Вот так вот чувствую, так с собой разговариваю, такой вот диалог веду в своей голове. Что с этим делать – дальше сам разбирайся. Хотел правду – такая вот она. – Хорошо, – соглашается он. – Почему ты приходишь? – В каком смысле? – Я тебе, например, сказал. Теперь скажи ты: откуда в тебе это желание к надежде? – Если ты хочешь узнать, люблю ли я тебя, так и спроси. – Так и спрашиваю. – Ты не так спрашиваешь. Какаши не знает, чего хочет сейчас: рассмеяться, разрыдаться, взвыть в подушку или пойти и вырезать весь этот проклятый, безымянный, безмятежный город к чертям собачьим. – Хорошо, – говорит он. – Ты не спросишь, – говорит она. – Не спрошу. Спи. Он старается развернуться, лечь на спину, чтобы в темноте не воображать себе её лицо и меньше чувствовать жар её тела – такого холодного сперва, такого горячего сейчас. Она ни одной клеткой кожи его не касается, но он знает, что под складками одеяла может столкнуться с ней и совсем себя потерять. – Ты мне обещал, – напоминает она. Какаши выдыхает, вроде – да, обещал – и поворачивается обратно. Она вливается в его объятия головокружащим ощущением – слишком горячая. Какаши больше не хочет чувствовать. И больше не хочет совсем ничего – это другие объятия: она раньше лежала у него на груди, подставляла голову, чтобы он мог гладить её по волосам и всю ночь душить себя её шампунем, под руками у него были только её плечи и затылок – мягкие плечи, мягкие волосы, а теперь вот совсем по-другому – он чувствует её кожу. На ней какая-то тонкая, полупрозрачная кофта. Он с самого начала чуть ли с ума не сошёл, когда она стянула с себя кардиган, осталась в этой тряпке и расстегнула пуговицу на джинсах. На ней были одни трусы и эта нелепая, обтягивающая кофта. Слишком худая, чтобы не позволить ему почувствовать близость к её коже. Если в этом мире осталось ещё хоть что-то, чего он боится, теперь он будет бояться её кожи. И её мизинца. Они – его самые страшные, злейшие враги. И её жаркое дыхание, которым она нагревает воздух между ними. И она сама, когда начинает отчего-то дрожать. Какаши слишком боится, чтобы спросить или сделать хоть что-то, чтобы это прекратилось. Он ничего не может сделать. – Давай я отвернусь, – предлагает Сакура. – Так не уснём. Но ты меня, пожалуйста, обнимай, – просит она, когда укладывается к нему спиной. Была в жизни его одна ночь, которую он проклинал. Какой-то патруль на границе – то ли распределение, то ли миссия с засадой, то ли что-то ещё такое, чего он сейчас не вспомнит. Он не помнит уже, как он там оказался, просто оказался привязанный к какому-то месту и никак не мог его покинуть. Напарник, продрыхнув полночи, отправил его на заслуженный отдых. Какаши тогда уже не спал больше суток, но, стоило немного прилечь, сон исчез совсем. Никак не приходил. Девять часов он пытался уснуть. И если не заснёт сию же секунду, не сможет спать больше никогда. – Так не выйдет, – говорит он – она слишком тесно прижимается к нему задницей. – Я слышала, что мужчины возбуждаются от одного вида женского плеча. – Ну ты и сравнила. – Хочешь, покажу тебе своё плечо? – Не хочу. – Почему? – Я их видел. – Ты уверен? – Наверное. Повернись обратно. Она делает страшное: прежде чем повернуться, вталкивается спиной ему в грудь, елозит по простыни и сталкивается со своей надеждой. Уродливой, безобразной надеждой. Она сожрёт их души, вывернет их изнутри, заберёт всё себе без остатка, а когда ничего не останется – покинет их и никогда больше не придёт. Они останутся ни с чем. Он предупреждал, и её и себя предупреждал. Напоминал себе сотню раз за день, но никто его не слушал. Сакуре – простительно, себя Какаши никогда не простит. Она делает всё слишком просто, чтобы он вновь оказался обездвиженным – она делает страшное: касается его лица рукой, своими маленькими холодными пальцами, вглядывается в черноту его глаз, горячо дышит, и оказывается ещё ближе. Так близко, как никогда до этого не была. Если бы он мог что-то чувствовать, обязательно почувствовал, как горяча кожа её лица, смыкающаяся с его кожей, – его злейший враг. Он тоже что-то делает, вклинивается в это соприкосновение. Голос, которому верить ни за что нельзя, ещё пытается его убедить, что ничего такого в их касаниях нет – это простые движения, механические движения, дело одной техники – совсем ничего страшного в них нет. И когда сталкиваются их губы, голос заглушает внутренним шумом. Они не целуются, это нельзя так описать. Они – трогают – ещё хуже. В их движении нет ничего, что можно назвать поцелуем: он просто касается её губ своими губами, иногда их размыкает, чтобы забрать больше воздуха, но не поцеловать её по-настоящему. Ему кажется, что так выглядит настоящее сумасшествие. Он так долго этого ждал, он столько всего так долго ждал, но даже сейчас не может сделать всё нормально. Всё вывернуто, неествественно, неправильно, как быть не должно. И чувство, набухающее в груди, неправильное. Какаши его не слушает, съезжает губами по её коже, сталкивается с шеей, сухо жмёт рот, примыкает лицом. Слышит, как сбивчиво, с дрожащей грудью, она дышит. Что ещё он может сделать? Столько всего, что на глаза сейчас выступят слёзы. Он никогда не мог и представить, что дойдёт до такого. Что разум будет существовать отдельно от души, что душа будет толкать тело по её телу ниже, задирать её странную кофту, и чувствовать голую кожу её живота. Какаши хотел бы в нём утонуть, провалиться сквозь – такое одурение пришило его к ней. Если бы он оказался буквально в ней, навсегда бы там и закончился. От него бы просто ничего не осталось. От него ничего и не останется – Сакура раздвигает колени и позволяет стать близкой к нему настолько, что Какаши на какой-то короткий момент приходит в себя. Что же ты делаешь? Он спускается ниже, проводит губами по коже, даже думает, что поцелуй здесь – иной поцелуй – не считается. Всё считается, и Какаши сдвигается ещё ниже и укладывает голову на её живот. Что ты делаешь, утихает в сознании. Он лежит так долго, не ориентируясь во времени, ни в чём не ориентируясь. Он слышит, как её кровь толкается по организму, как внутри неё свершается настоящее чудо – по каким-то удивительным законам она существует. Живая, из плоти и крови. Он бы не отнёс свои ощущения к похоти, он просто бесконечно изумлён. – Я больше не могу, – говорит она тихо с коротким, глухим всхлипом и тянется руками к себе. Голос её как из другой прострации – совсем нормальный. Такой, какими разговаривают нормальные люди. Какаши оказывается в нормальном мире, все тени опадают, волшебства не происходит. Он приподнимается, смотрит, как она крепко цепляется за свои разведённые бёдра и его ждёт. Он понимает, что он делает. Он ей помогает, Сакура снимает бельё сама. Он разводит её ноги и совсем неуверенно проводит пальцем по её промежности. Он понимает, что он делает, напоминает он себе. Её смазка растягивается по его пальцам, Сакура зажимает ладонь во рту, всхлипывая себе в руку, отворачивает раскрасневшееся лицо. Какаши тупо улыбается, разглядывая её, – а ведь он так её и не поцеловал. Он бы очень хотел её поцеловать, пусть даже перепутать губы, но слишком долго всё тянул. Он входит одним слитым, полным движением. Сознание глушит её звучный стон. Какаши взгляда оторвать не может от того, как тянутся её складки под напором крепкого члена. Всё, спрашивает голова. Ещё нет, отвечает он ей и толкается ещё раз.