часть 11. нагрянет тьма

В дверь стучат в семь утра. Какаши открывает с шестиминутной задержкой – это не Наруто – он храпит на нижнем этаже так, что картонные стены ходят ходуном и вся несчастная гостиница содрогается в ужасе уже третью ночь; а открывать гостям дверь полностью голым как минимум неприлично. Как минимум, когда он даже отсюда чувствует женский парфюм. – Здравствуйте, вы – Хатаке Какаши? Какаши обводит взглядом незнакомку один раз – сверху-вниз, отвечает. – Меня зовут Юки. Мне сообщили, что вы возглавляете делегацию от Конохи на Совете Пяти Каге. Я от генерала Мифуне. Незнакомка не увидит, как он поджал губы, согнул хмуро уголки, и не поймёт, что означает выражение его лица, оцепенело застывшие брови. – Вы ошиблись. Делегацию возглавляет Узумаки Наруто, он в десятом номере. Если есть вопросы, обратитесь к нему. – Вопросы организационного характера, – подтверждает девушка. – Вышла ошибка с вашим размещением… – Эти решения принимает Узумаки Наруто, – повторяет Какаши. – На первом этаже, налево по коридору. Незнакомка коротко улыбается, коротко кланяется и уходит. Какаши закрывает дверь и возвращается в номер. – Кто это был? – спрашивает Сакура, опираясь на локоть. Комната в темноте, в свете жёлтого светильника. Одеяло сползло, обнажая голое тело, круглую грудь. Ему раньше казалось, что он никогда не привыкнет, так же онемело будет пялиться всю оставшуюся жизнь, но как-то вот… привыкает. – Если правильно помню, – говорит он, заваливаясь к ней на кровать, – дочка генерала. – Генерал Мифуне послал к тебе свою дочь? – Удивительно, да? – Он легко касается её обнажённого плеча, едва улыбается, Сакура оказывается на удивление ревнивой. – Судя по тому, как ты её отшил, у нас ничего не выйдет. – И Саске будет обречён на пожизненное заключение… – говорит он пространственно. – Нужно одеться, Наруто скоро придёт. Наруто приходит минут через двадцать. Какаши может поставить, что большая часть у неё ушла на то, чтобы попросту его разбудить. Он ещё плохо соображает, что происходит – лицо помятое, опухшее, на щеке краснеет отпечаток подушки, вид весь взбудораженный. И думает Наруто совсем не о том. – Сакура? А ты чего здесь? – Какаши сказал, что у нас какие-то новости, – говорит она и почти осекается, Наруто ничего не замечает. – Мы тебя ждали. – Да, – подтверждает он, позволяет себе выдохнуть, будто он только что целый марафон пробежал, а не поговорил пять минут с дочкой генерала. – Они извиняются, что так вышло, и предлагают нам перебраться в его поместье. И на ужин зовут сегодня вечером. Сакура поднимает бровь, смотрит на Какаши. Какаши молчит. – Я просто вспомнил, – поправляется Наруто, – о чём вы говорили. Что каждое их действие может быть какой-нибудь уловкой, и не понял, уловка это или… – Скажи, что мы придём на ужин, – говорит Какаши. – А переедем, когда у нас кончится бронь в отеле. За сколько дней мы заплатили? – Ещё три, вроде бы, – отвечает Наруто. – Значит, через три. – Ладно, так и… – он отчего-то сбивается, смотрит себе под ноги. Какаши следит за его взглядом – из-под кровати торчит лямка бюстгальтера. – Так и скажу. Он ещё недолго стоит на месте, на один короткий момент поднимает глаза на Какаши. У него почти выходит прочитать то молчаливое, густое неодобрение, в них отражающееся. Когда Наруто закрывает за собой дверь, Какаши поворачивается к Сакуре. – Нашёлся. – Я видела, – отвечает она. – Повезло, что если его заинтересует твоя личная жизнь, это будет нарушением субординации. Он ничего не говорит, ухмыляется, пряча лицо в наклоне головы. Проводит руками по волосам, зачем-то толкается коленом к её. Сакура, застывая, смотрит на включенный телевизор – они что-то включили, пока его ждали. Какое-то утреннее шоу с новостями, прогнозом погоды и бесполезной болтовнёй. С виду так прилежные сенсей и ученица. Только если бы она на него не посмотрела. Вот так, как умела: наклоняя голову, впаивая стекленеющий взгляд, с замеревшей недосказанностью на губах. Какаши слишком хорошо успел изучить это выражение – после него всегда происходит что-то необратимое. И то, чему он никак не сможет сопротивляться. – Классный свитер, – говорит она. – Так всё подчёркивает. Он смотрит на неё – там нечего подчёркивать, из своей одежды она нашла только джинсы и один носок, даже ногу подвернула так, чтобы Наруто, когда зашёл, ничего не заметил. – А если он поймёт? – спрашивает она, отворачиваясь. – Что ты в моей футболке? Оставь себе. – Тогда дома отдам. Они сидят так ещё недолго, ещё минут двадцать. Находят её остальную одежду, всё убирают на дно его сумки, оставляют бюстгальтер валяться на полу, передача заканчивается и уступает место другой – такой же дурацкой и бесполезной, Сакура морщит губы, не успевает подумать, кто их вообще смотрит в такое время, – возвращается Наруто. – Она договорилась, чтобы нам вернули деньги за два дня, – говорит он с таким придыханием, будто совсем не в его интересах сохранить деревенский бюджет. – Переедем завтра. А на ужин я согласился. Какаши кивает головой. – Если это уловка, – спрашивает Наруто, – то какая? – Никакая, – отвечает Какаши. – Он продал самураев нашей столице, и теперь присматривается, как мы отреагируем на его запоздалое гостеприимство. – Даже дочь отправил, – не унимается Сакура. – Так или иначе, мы примем всё с уважением, – продолжает Какаши. – Если угодно, затолкаем гордость куда подальше, у нас сейчас другая цель. С одной стороны, нас не приняли должным образом, а мы – посланники Хокаге, такие же участники Совета, как и остальные Каге, но и Цунаде отправила нас вместо себя… Выходит, что и не совсем такие же участники Совета. Но и с другой стороны, сильно бы обрадовался Райкаге, скажи генерал Мифуне Киллеру Би, что тот будет спать на улице? – Киллер Би будет на Совете? – спрашивает Наруто, заметно веселеет, обо всём забывает. – Всего скорее, – предполагает Какаши. Он даже застывает от соображения: так даже лучше. – Может быть нам на руку. – Теперь я ничего не боюсь, – выдыхает Наруто. – Вот видишь, – подтверждает Какаши, – никакого повода для прений. Поговори с ним перед началом. Нейтрально. Спроси, как дела, что нового, просто поболтай… – А вы будете флиртовать с Мизукаге? – перебивает Сакура. Смотрит, скосив голову, в её взгляде скользит что-то знакомое, но слишком быстрое и неуловимое. – Слышал как-то, что она по девочкам. – Фу-у, – тянет Наруто, морщится. – Давайте позавтракаем. Но без этих разговоров. На выходе Какаши толкает Сакуру в бок, она старается спрятать улыбку. Он бы очень хотел ей сказать, что весь мир теперь на дух не переносит. Что даже стоит ему от неё отвернуться, её силуэт всё равно мелькает перед глазами – вот этот: разморенный, обнажённый, мягкий по-сонному. И никуда Какаши от него деваться не хочет, он бы всю жизнь на него смотрел, взгляда не отрывал, онемело, оцепенело, поддаваясь скованности всех своих чувств. Всё это время он находит себя застывшим в этих ощущениях. Точно все аспекты мироздания потеряли всякий смысл – правда есть только в их мимолётной близости. Слишком желанной, чтобы он не отмерял каждую секунду, слишком тяжкой, чтобы время летело мимо него, и он не осознавал, как быстро наступает утро, и она просыпается. Сакура начинала просыпаться. Какаши не может себе объяснить – не хочет себе объяснять. Это то ли её нервозность, то ли стервозность, но иногда он её совсем не узнаёт. Особенно, когда она ему отдаётся. С такой пылкостью отдаётся, что ему никак не понять, как это всё прежде в ней умещалось. Быть может и не умещалось совсем, быть может она всегда такой была, а он попросту не замечал. Но отдаётся Сакура ему с таким жаром, что каждую ночь он из раза в раз убеждается, что их неловкие, короткие прикосновения – касания пальцев, сжатые объятия, тяжёлые взгляды – не имели никакого значения, даже рядом не стояли с тем, как горячо она дышит и всхлипывает, как жмурит глаза и подставляет своё тело под его толчки. Какаши бы с радостью в ней утонул и захлебнулся, но каждое утро выталкивает его на воздух и предаёт его. Оставляет одного, без неё внутри себя, с ней – снаружи, где она хмурится и иногда грубит, маскирует всё за шутками, и наедине с собой. И ещё – с головой. О голове Какаши вовсе старается не думать. Её вопросы кажутся ему неуместными. Голова постоянно несёт какую-то чепуху. Страшную чепуху, в которую лучше ни за что не вслушиваться. Ведь если он замолкнет хотя бы на момент и позволит словам головы прозвучать вслух, он никогда не сможет их забыть. Всё, постоянно спрашивала у него голова. Отъебись, нетерпеливо отвечал он и подминал под себя её тело. *** Он отстаёт от них по старой привычке. Они шаркают по дороге, подбирая полы длинной одежды, оставляя за собой сбитые снежные следы. Им пришлось взять напрокат традиционные хаори – поместье генерала Мифуне оказалось здоровым богатым зданием. Его с каждой улицы было видно – громоздился под горой и выглядывал из зимнего леса. Идея, вообще, принадлежала Сакуре – она один раз глянула на Наруто утром и сказала, что в этих лохмотьях он на ужин не пойдёт. Наруто стонал и сопротивлялся, но она быстро укутала его в традиционный наряд и даже гэта выдала. По дороге к поместью они с Какаши теснились друг к другу и всё рассматривали, как Наруто старается вытягивать по привычке широкие шаги и запинается на месте. Гэнкан у входа показался ему раем на земле. В целом, прошло всё прилично. Так ровно и гладко, что стоило им оттуда выйти, Какаши сразу же забыл этот вечер. Только её и помнил. Сакура страшно бесилась, старалась держать маску хладнокровного почтения, но Какаши чувствовал, пусть даже и усадили её совсем не рядом, как с каждым своим движением она валится в безграничную пропасть неуважения. Присутствие Госпожи Юки её жутко нервировало. Она за весь ужин сказала не больше двух слов, и только сейчас, выйдя на улицу, смогла спокойно выдохнуть. И всё оборачивалась на него, когда Наруто отвлекался дорогой или когда казалось, что Какаши слишком от них отстал, что обернуться – это просто мера приличия. Приличия, да, соглашался Какаши, и представлял, как через несколько часов сдерёт с неё эту тряпку. Этой ночью он хотел её так, как никогда не хотел до этого. Она забралась в его постель, оказалась обнажённой под юкатой, тёплой, горячей в спине. Он сминал её тело губами, не мог оторвать рук от кожи, не торопился брать по-настоящему. Ему так хотелось растянуть этот момент – каждый момент – лишь бы не наступало утро, лишь бы следующим днём не пришлось притворяться, что ничего их не связывает. Лишь бы только не пришла голова. Изголовье кровати билось о стену, он его давно не слышал – даже дышать не умел. И за Сакурой совсем не следил, утопленный в своих ощущениях. Она упиралась руками, сталкиваясь с ним своим телом. Это не удавалось контролировать, точно где-то кто-то срывал предохранитель и оставлял его наедине с собой. Он сходил с ума. Даже не понимал, так ли в самом деле раскрывается его любовь. Он так любил её здесь, но находился всегда будто бы там. Где находилась она? Всё, спрашивала голова. Она жмурила глаза, когда кончала. Затихала на момент, теряла голос и дыхание. Иногда ему чудилось, что она что-то говорит – тихо и сбивчиво, повторяла что-то одно. В этих хаотичных вздохах не удавалось ничего различить. Какаши бы хотел прийти в себя и посмотреть, как оно на самом деле бывает. Чтобы предохранитель оставался на месте и не давал сумасшествию его захлестнуть. У него не получалось растянуть эти бесценные минуты – всё из рук валилось – она тянулась к нему с таким остервенением, что у него никак не выходило удержать её хотя бы на момент. – Так всегда будет? – спрашивала Сакура, тяжело дыша. Её обнажённая грудь мокро липла к коже. Он почти ничего не чувствовал, оказавшись совсем пустым. – Как? – прохрипел он. Она посмотрела на него слишком ясно и отчётливо. – Ты знаешь. Какаши попытался в неё всмотреться – он ничего не знал, даже её не видел – всё плыло перед глазами. В эти моменты возвращалось сознание, её облик дрожал где-то совсем рядом, только соприкасаясь с его частотами. Не до конца понимая, не вслух ли он это говорит, ему хотелось дать ей совет собрать свои вещи и никогда к нему не возвращаться. Вспомнить голос разума и осознать, что всё, что они пытались предпринять по отношению друг к другу раньше – единственное правильное решение. Им нужно было расстаться тогда и никогда больше не видеться. Ему нужно было протянуть ей мизинец в ответ и оторваться на какой-нибудь другой девице, только если бы его не вывернуло изнутри в тот же самый момент, когда он позволил себе прикоснуться к кому-то другому. А если бы вывернуло – постричься в монахи и уйти в неприступный, недоступный монастырь. – Теперь поздно, – только и мог ответить он. Он трахал её ещё раз в душе, собираясь просто смыть с неё остатки спермы. Это всегда так выходило. Одно-два движения по её промежности, и он не понимает, как вновь оказывается прибитым к ней намертво. Скажи кто Какаши, что с ним такое произойдёт после тридцати, он бы пальцем у виска покрутил. Какой секс, тут сил и на существование не остаётся. А она их где-то находила, вытягивала, спаивала с собой. Это было невыносимо. Всё: от её мокрого, залитого водой лица до красной смятой кожи ягодиц. Он всматривался в свои отпечатки, в хрупкое клеймо, и наконец мог собраться – за этим последним актом больше ничего не было. Они заканчивали, как нормальные люди, выходили из душа, и Сакура только бессильно кивала, когда Какаши говорил, что скоро вернётся. Те сигареты он давно выкурил. Купил новую пачку, сунул сигареты в старую, смятую, побитую жизнью, и тянул их, зная, что теперь это никогда не закончится. Тупые мысли бились о черепную коробку, отлетали с беззвучным эхом, не собираясь формироваться окончательно. Всё, спрашивала голова. Здравствуй, отвечал он, но дальше не заходил. Было просто страшно представить, что она потеряла там, и что смогла найти здесь. Тени, помнит Какаши из прошлого, очень тяжело лишаться. Когда он возвращался в номер и забирался под одеяло, к ней, такой горячей и живой, она льнула к нему обнажённой спиной, поддавалась под его руки и так приминала к себе, что наутро одержимость темноты отступала. *** В этом доме у них ничего не выйдет. Они перебираются ближе к обеду, хмурое небо сыпет снегом. Наруто ещё минуты три топчется у порога, никак не соображая, где оказался. Дом хороший, конечно, но Какаши поднимается на второй этаж и замечает слишком тонкие стены, комнаты – друг напротив друга, вместо дверей – сёдзи. До собрания остаётся ещё пять дней, и сейчас, в разгар дня, он со спокойной уверенностью может заявить, что легко справится с разлукой. К вечеру он, разумеется, передумает. Столкнётся с ней где-нибудь в коридоре, она выйдет из душа, наклоняя мокрую голову, придерживая слабо затянутый халат, и всё пойдёт наперекосяк. – Какая кровать здоровая! – восхищается Наруто, проталкивая себя через проход. – Да мы тут все втроём можем уместиться. – Не приведи Ками, – говорит Сакура под боком. Какаши такая картина тоже рисуется с трудом. – Если бы здесь не побывали, то и не узнали никогда, что значило то, что они не смогли принять нас нормально, – говорит она. Какаши всё тянет предупредить их, что генерал Мифуне, несмотря на его видимую справедливость, очень расчётливый и хитрый. А ещё очень богатый. И это, пожалуй, самая главная проблема. После обеда он зовёт Какаши пройтись с собой. Говорит стандартно: что жаль, что накладка такая вышла, что надеется, что сейчас они нормально разместились, что он, конечно, знал его отца, и что тот был замечательным шиноби, что он может с полной уверенностью гордиться своим сыном. – Дата вашей инициации ещё не назначена? – интересуется генерал Мифуне. Какаши жмёт плечом, не говорить же ему, что наравне с должностью Шестого идут разговоры о его полном отстранении. – Ближе к весне, – говорит он. – На ханами, возможно. – Хорошее время. Здесь ханами не бывает. Только умэ цветут на юге. – Он хмуро рассматривает холмы белого имения с пологой дорожки. Какаши тупо держит руки в карманах и не понимает, какую пользу деревне он приносит на данный момент. – Я было подумал, что у Цунаде всё готово. О вашей ситуации… – Да, она бы с радостью укутала меня в плащ сразу после моего пробуждения. – Какаши пропускает мимо ушей фамильярное обращение к Цунаде. – Но дела не так хороши? – Не так хороши, как хотелось бы. – Ваши врачи не установили причину? На момент, когда Какаши опускает на него взгляд, ему даже кажется, что генерал хочет помочь. Как-то искренне помочь, с отражением беспокойства на лице, как у заправного заботливого дедушки. – Ещё разбираются. Это могли быть последствия использования Шарингана. Всё же я тогда с ним перестарался. – И как думаете, – интересуется генерал после недолгого молчания, – сильно сдадите с их потерей? – Думаю, что они были проклятием. Слишком много боли в этих глазах. – Все кланы Железа удушили бы друг друга за такую силу, – улыбается генерал. – Их счастье, что они не знают, что это такое, – вторит он. – Знаете, есть в стране Молний один врач. Он исследовал последствия использования ниндзюцу на мозг шиноби. Плотно работал с деревней Облака. Это старая медицина, была популярна во времена моей молодости. Мы, собственно, поэтому и отказались от идеи скрытой деревни, тогда же и заняли нейтралитет. По нашим поверьям, любая магия оказывает безвозвратное влияние на душу и тело. Вы слышали про мою первую жену? Какаши помнит эту историю. Почему-то когда где-то упоминают генерала Мифуне, в первую очередь он вспоминает его жену: вот с этим человеком случилось такое. Он ведёт головой: – Да. Слышал. Генерал Мифуне забирает воздуха, щурится, что-то рассматривая впереди. У Какаши, несмотря на все эти предельно-вежливые разговоры, в которых вроде хотят помочь, стойкое ощущение чёрствого лицемерия. – Этого человека зовут Кимура Тэцуя. Он мог бы вам помочь, – заканчивает генерал. Какаши его благодарит, они спускаются с пригорка, иногда генерал ворчит что-то про себя, Какаши услужливо молчит и снисходительно улыбается, совсем забыв, что никто его улыбки не увидит. Напоследок он ещё приглашает его на ужин – не такой формальный, как вчерашний, что-то говорит о Наруто – задорный, непоседливый мальчишка, припоминает своих внуков и, ссылаясь на старость, прощается с ним на развилке в саду. Когда перед глазами появляется крыша их гостевого дома, он всё никак представить не может, что же может цвести на этих деревьях, – такой холод стоит в округе. И ещё – он в самом деле рад, что больше нет у него этих жутких, уродливых глаз. Как минимум потому, что когда он впервые открыл свои собственные, самые обычные, человеческие, увидел ими её. И видит сейчас: она сидит, скрестив ноги, листает найденную книжку и страшно-забавно хмурится. – Одна историческая скукотища, – вздыхает Сакура. – Сенсей, – говорит она, увидев его, – своей не поделитесь? – Энциклопедией великих имён императорской семьи страны Железа? – спрашивает Какаши, умирая изнутри. – Вы же не серьёзно? – Более чем. – А где та… что вы читали? – Оставил в какой-то гостинице. Она же тебе не нравится? – Всяко лучше чем… – Она переворачивает книгу обложкой, читает название: – «Дух эпохи пути преданности и лунных теней». Чуть позже, когда Наруто собирается в душ перед ужином, она ему признаётся: – Он обошёл дом раз пять и не нашёл ничего интересного. Взвоет и полезет на стены уже завтра. Мы в большой опасности. – Мы? – переспрашивает Какаши, не собираясь вкладывать в свой вопрос больше положенного; но вкладывает. И чувствует, как незнакомая сущность толкает по телу тепло. Сакура замирает, заискивающая игривость сразу исчезает из её глаз. Какаши понимает теперь, как выглядит то, что приводит её к нему каждую ночь – у этого битые, стеклянные глаза. Он тянется к её ладони через стол и сжимает в молчании до тех пор, пока наверху не хлопает дверь. На ужине Сакура больше так не злится из-за Госпожи Юки. Её даже не смущает, что на этот раз их посадили рядом друг с другом, но зато его – прямо напротив. И он ей бесконечно восхищён, очарован, загипнотизирован – приколочен. Какаши старается лишний раз не открывать рта, чтобы себя не сдать. Но если бы вдруг открыл, провалился тут же и не сообразил, что сказать. Они встречаются ночью, как он и предсказывал. Тихо скрипит дверь, проминается половица. Сакура осторожно прикрывает её за собой, удерживает одной рукой полотенце, прижатое к мокрым волосам. Это вовсе не случайность, но признаться в обратном у Какаши не хватит смелости. Она поднимает на него глаза и замирает в проходе. Он всё ещё не знает, что сказать. Он перебирает застывшие слова, но ничего в них не находит – никаких слов не хватит, чтобы описать, как беспредельно он рад, что нашёл её там, что видит её здесь. И она выглядит слишком завороженной, чтобы просто пожелать спокойной ночи и пройти мимо. Всё происходит, как известно: лёгкая поступь навстречу, лоб, уткнувшийся в плечо, протянутые пальцы, трепетное тепло в застывшем дыхании. Она совсем не торопится расставаться, торопиться некуда – Наруто спит, и им всё прекрасно слышно. Какаши не позволяет себе представлять, что было бы, окажись она чуть распутнее. Она бы мигом забралась в его постель и не уходила до тлеющего сизого рассвета. Тогда бы пришла голова и начала задавать свои вопросы. Какаши позволяет себе только теряться в её касаниях. Самых невинных касаниях. Таких, на которые после она говорит: – Кажется, столько времени прошло с тех пор, как мы так же стояли в других коридорах и держались за руки. – Мне его никогда не хватит, – отвечает он ей в макушку. Сакура едва отстраняется, заглядывает ему в глаза, видит только чёрный блеск и приникает вновь. – Чувствую, – пробует он ещё раз, – что с каждым днём оно только набирает скорость, а я ловлю его, как ускользнувшего из рук воздушного змея в ураган. – Я – твой воздушный змей? Какаши улыбается, не сдерживает обнажённой улыбки. – Ты – мой ураган. Так, кажется, исчезает время – никаких воздушных змеев. Они урагану не требуются, ему в принципе без разницы, что тянуть за собой. Но Какаши этого не замечает – ветер подбирает всё. Ему слишком тяжело это осознание; он проводит ладонью по её щеке, Сакура притирается, млеет, закрывая глаза. Он приручает ветер. И знает, что так будет не всегда. Он не знает, что должно было произойти, чтобы у них вышло всё сохранить. Это ведь не череда случайностей, не просчёт одной фатальной ошибки за другой, даже не злой умысел. Самая обычная закономерность: они знали всё с самого начала. С самого начала Сакура сказала ему: мне жаль, что мы сделаем друг с другом, но не сделать мы не сможем, и поступить как-то иначе – тоже. С самого начала она была ветром. Тихим ураганом, срывающим всё вокруг. Кем был он сам, для него остаётся вопросом. Пожалуй, самым основным вопросом. Об этом, по-настоящему, должна была спрашивать голова. На следующий день генерал Мифуне приглашает его на ещё одну беседу. Ребята маются от скуки и слоняются по дому, Какаши соглашается, что им можно было бы выйти в город, и только жалеет, что отвадить себя от генерала, как тогда от его дочери в гостинице, совсем не выйдет, и провожает их спины хмурым, молчаливым взглядом. Генерал Мифуне вновь выражается пространственно-отстранённо, ничего толком не говорит, ни о чём весомом не спрашивает. После каждой его реплики у Какаши звенит вопрос, какую пользу Конохе принесут эти его разговоры. Он бы соврал, если бы сказал, что без всякой лишней мысли думает только о судьбе Саске, оставаясь с генералом один на один. Наоборот даже – лишних мыслей в его голове хоть отбавляй, зато по делу совсем ничего нет. И даже добиваться расположения генерала нет необходимости – из-за сделки по самураям генерал Мифуне сам должен пойти навстречу Конохе. А если вдруг не пойдёт… что ж, прямо перед ним сидит потенциальный Шестой Хокаге, и навряд ли генералу так хочется портить с ним отношения. Ребята возвращаются на удивление быстро – через несколько часов. Они заглядывают в дом, через порог, выглянув из прохода, Наруто спрашивает, какие у них планы на вечер, – им бы хотелось провести его в городе. – У вас прилежные ученики. – Улыбается генерал после того, как Наруто, осчастливленный безмолвным разрешением, уходит прочь. – Пока они не ушли, быть может, вы бы хотели посмотреть тренировку самураев? Дисциплина самурая – настоящее искусство. Какаши понятия не имеет, возможно ли этих двоих в принципе приобщить к хоть какому-нибудь искусству, но с радостью соглашается на предложение – чувствует, как от этих пустых дискуссий его голова лопнет от полноты. К искусству Наруто не приобщается, смотрит на блестящие лезвия, как на данность, будто видит такую плавность отточенных быстрых движений каждый день. К какому искусству приобщается Сакура, для Какаши секрет, – она глаз от него не отрывает. Даже когда не смотрит, кажется, что прожигает насквозь. Он думает, что так всегда будет продолжаться: он будет чувствовать на себе её тяжёлый, горячий взгляд, не посмеет обратить такой же, когда-то тренировка закончится, они разойдутся и, быть может, ночью он увидит её ещё раз, и, спаси Ками, не придёт голова. Но происходит важное – наверное, для кого-то – Какаши слишком увлечён. Происходит следующее: – Я бы с удовольствием встал против вас, но я не сомневаюсь в вашем умении владеть холодным оружием. – Какаши после нескольких мгновений только понимает, что генерал обращается к нему. – Поэтому хочу обратиться к вам, Наруто-сан. Вы примете вызов? – Я… Да? – Наруто млеет, Какаши с трудом вспомнит, чтобы к Наруто хоть раз так обращались. – У него вообще есть шансы? – спрашивает тихо Сакура. – Он даже кунаи редко использует. – Зачем ему кунаи, когда чакры хватит на целый дивизион. – Против генерала Мифуне чакру не используешь. – Интересные позиции, – говорит он задумчиво. – Сейчас, конечно, шансов у Наруто мало. Но будь они в реальном бою, я бы на это посмотрел. Пусть всё и сведётся к тому, насколько быстрым он сможет быть рядом с генералом. Ему требуется меньше секунды, чтобы обнажить катану, – объясняет он ей. – Ты даже глазом моргнуть не успеешь. – Я успею, – убеждает Сакура. Какаши косит на неё взгляд, улыбается, задавив смешок. Он думает, что это действие сейчас позволительно – отворачивается, заносит руку и треплет её по макушке. Сакура фыркает, ёрзает, гневно шепчет «отвали». А потом замечает, как с другой стороны зала за ними наблюдает генеральская дочка. Её не пришлось долго ждать. После того, как Наруто с феерией проиграл, взял три реванша и ничего не смог с собой поделать, генерал подошёл к ней и что-то сказал. Вернулся он к ним с мелкой, довольной улыбкой. – Вы умеете обращаться с нагинатой, Сакура-сан? – Я куноичи, – отвечает она, но соглашается на бой. – Если заявятся в Коноху, вмажу ей кулаком чакры со всей силы, – говорит она Какаши через плечо, когда генерал отходит. Какаши слишком живописно себе это представляет. И, кажется, не получит никогда большего удовольствия – бедная девочка. Но Сакура в его фантазии оказывается слишком хороша, чтобы он пропустил добрую часть поединка. Она сражается, как может, с постоянным ей упорством, с аккуратностью, присущей куноичи, с осторожным почтением к противнику. Ей это, конечно, слабо помогает, Госпожа Юки родилась в семье самураев, увидела оружие раньше, чем научилась ходить – Сакура нагинату держит в руках впервые в жизни. Они проигрывают, но слишком быстро забывают о своём поражении, довольные свободным вечером. Какаши себе обещает, что если вдруг генералу эта идея придёт ещё раз в голову, он сам напросится выйти против него. Но сейчас. – Почему я вас не послушал, Какаши-сенсей? – стонет Наруто. – Это риторический вопрос. – Ясное дело, что риторический. Нужно было просто послушать вас и всё. Какая смертная скука. Сколько ещё дней осталось? – Не считая этого, три, – отвечает он. – У тебя речь готова? – Я вам её завтра покажу. Только напомните. Я сегодня хотел, но из головы вылетело. – Его отвлекает Сакура. Она падает рядом на скамью, тянет руки в сторону пивной кружки, но её не берёт. – Как туалет? – спрашивает Наруто. – Воняет. – Пожимает она плечом. – Я сейчас осознал свою ошибку, – говорит он ей. – Помнишь, Какаши-сенсей сказал нам задержаться в том последнем городе и прийти сюда незадолго до начала Совета? – Вроде бы. – Нужно было так и сделать. Если ты меня не спасёшь, я умру от тоски. – Попроси Какаши-сенсея. У него лучше получается. Какаши наклоняет голову, тихо смеётся себе в маску. Ну да, думает он. Только когда поднимает глаза и сталкивается с ней, видит это страшное отражение в её взгляде. Он не знает, когда оно ещё раз к нему придёт. Кажется, за эти несколько дней разум прояснился – голова умолкла. Он почти забывает, как звучит её голос. Но пухлое сердце дробит его сущность на куски, владеет мыслями, толкает его в бездонную пропасть пьяной болтовни, её лёгких касаний – как бы дружеских – её коленей, сталкивающихся с его, её бёлой улыбки, от которой очень тяжело оторваться. «Зачем ты к нему пристаёшь?» – спрашивает Наруто, когда они возвращаются обратно в поместье. «Приставай лучше ко мне», – говорит он следом, и у Какаши камень с души падает. «Как скажешь», – отвечает ему Сакура, и Какаши думает, что лучше ему уже не будет: она отходит от него, заваливается Наруто на спину и сталкивает его в сугроб, возвращаясь к Какаши слишком довольной. Какаши всем своим видом старается отобразить порицательное неодобрение. Если бы он только мог сохранить этот момент, он бы растянул его на целую вечность. Одни бестолковые разговоры, мимолётные шутки, от которых тянется невольная улыбка, слепые касания, и тепло внутри – как будто они действительно вернулись. И всё теперь будет, как прежде. Как прежде он выходит из комнаты в глухой темноте. Она медленно прикрывает дверь за собой. Это действие без умышленного сговора. Будто живёт в нём что-то, точно знающее, когда нужно выйти в коридор. Всё, спрашивает голова, когда она льнёт к его телу, быстро и влажно целует и заглушает собой неуместные вопросы. Ничего страшного не случится, обещает ему Сакура. Он не знает, кого ему стоит послушать, он знает, какими опасными могут быть эти голоса, и какой из них что обещает, никак понять не может. Голова замолкает, он тянет её за собой на кровать, зная, что только так и могло у них сложиться. Кровать скрипит под их весом, матрас продавливается, она полностью обнажена под халатом. Её нагота ещё не способна сорвать предохранитель, и Какаши давно знает, что каждую ночь он только и делает, что всё портит. И предаёт его вовсе не рассвет – только он сам. Он сам заставляет голову замолчать, тянет Сакуру к себе спиной и, накрывая её рот ладонью, входит до упора. Её живот под рукой так толкается, часто надсадно дышит, что ему кажется, что теперь она совсем стала призраком – перламутровым видением. В его руках неизвестно что, и все чувства его – ненастоящие. Потому что чувствовать такое ни один человек не способен, это выше человеческого мироощущения. Сейчас – он берёт космос. Целую Вселенную. Его личный ветер. Всё, спрашивает он у себя. *** Она хлябает ложкой по тарелке, разводит кашу. Им сказали об этом сразу: в мире небольшой голод, но мы точно все выживем. Сакура смотрит в окно, глухое, почти зелёное небо утра углубляет окружающий холод. Приятно в этом мире ей становилось только сразу – и слишком быстро уходило через несколько мгновений. Когда они заканчивали, она ненадолго чувствовала себя полно, правильно и неправильно одновременно. Но стоило открыть глаза после, и она становилась пустее, чем до того, как вновь его увидела. Точно внутри ширится чёрная дыра, и каждый день разрывает свои границы. Она уже призналась себе: как только они вернутся в Коноху, она с ним порвёт. Может, переспит ещё несколько раз, пока жадное желание её совсем не оставит. Всё же, это вовсе не её желание. И не его – тоже. Каких-то других Сакуры и Какаши, которых они оставили в своём сне, а проснувшись, никак не поняли, как оторвать от себя эту личину. Они справятся постепенно, он чувствует то же самое – она знает. – Ты видела Какаши-сенсея? – спрашивает Наруто и задирает голову от тарелки, вид у него дурацкий, слишком неуместный для такого утра. – Нет, – отвечает она. – Я кое-что знаю, – говорит он заговорщически и прячет улыбку в подставленной ладони. – Да? Наруто кивает живо несколько раз, давит хрипом смешок. Выглядит ещё страннее, чем до этого. – Мне кажется, – начинает он шёпотом, – что ночью он… он занимался с кем-то сексом. – Какаши-сенсей? – переспрашивает Сакура. – Да. Я просыпался один раз… Было слышно. И тогда в гостинице. Ты не заметила? У него там под кроватью женский лифчик валялся. С кем, интересно… – Может, тебе показалось? Наруто воспринимает её вопрос как личное оскорбление. – Я три года жил с Джирайей-сенсеем. Как думаешь, могло мне показаться или нет? – Наверное, ты прав, – соглашается она. – И что, думаешь, как только мы легли спать, он пошёл обратно в город? И привёл её сюда? Это странно, вдруг бы их увидели, пустили бы слух, начали задавать вопросы… Он – гость генерала. – А может… Госпожа Юки? – Тогда они не были знакомы. Только там и познакомились. А лифчик ты нашёл в то же утро. Если он не… Хотя вряд ли он такой. Мы столько времени с ним пробыли в детстве и никогда подобного не замечали. – Ну как сказать… – задумчиво тянет Наруто. – Что? – спрашивает Сакура. Наруто молчит, старается выглядеть задумчиво. – Ладно, – признаётся он. – Один раз мы с Саске за ним следили. Не помню, где это было, на какой-то миссии. Только заметили, что он постоянно уходит куда-то ночью. И решили посмотреть. – И куда он уходил? – Сама подумай. Он вернулся обратно только в четыре утра. Какаши стоит в проходе около десятка секунд. Всё слушает. А когда она вздрагивает, наконец спрашивает: – Кто вернулся? – Один знакомый, – быстро отвечает Сакура. – Вы его не знаете. – Где вы были? – интересуется Наруто, сбивает разговор. – Бегал. – Вы… бегаете? – Я… бегаю. Врач посоветовал. Начинал с моциона, сейчас перешёл на бег. Нужно же что-то с собой делать, да? – он отвечает и заходит на кухню. – Что такое «моцион»? – спрашивает Наруто у Сакуры, когда Какаши проходит мимо. – Прогулки такие, – шепчет она. Наруто заискивающе лыбится – прогулки, да-да. Когда Какаши ест, Наруто загадочно улыбается, прячет лицо, смотрит на неё исподлобья. Сакура старается, правда старается соответствовать. И у неё выходит даже – это оказывается легче, чем она думала. Просто представить, что этой ночью там была не она, и всё становится их с Наруто секретом. Ведь если так подумать, кто же был там ночью вместе с ним? И был ли это сам Какаши? Потому что это ощущение связывает их обоих. Как если бы они вдруг попали в параллельный мир и увидели своих двойников: те же лица, те же тела, та же форма движений, быть может, одно-два общих воспоминаний, пока Вселенная не раздвоится. Но так подумать – не они совсем. Так подумать, какое она вообще имеет к этому отношение? Наруто лыбится, Какаши молча ест овсяную кашу. Свою, уже чуть подсохшую, Сакура потом выбросит. – Он просыпался ночью, – говорит она ему чуть позже. – Нужно быть осторожнее. Что это за крики? Какаши сидит на энгаве, почти доставая ногами до рыхлого сугроба. Он так всё здоровье угробит, думает она, но замечаний не делает, садится рядом. – А ты не слышишь? – игнорирует он её предупреждение. Сакура не то чтобы не слышит – такой крик как бы подразумевает диалог. Но ответов никаких не поступает, только кто-то звучно орёт. Сакура прислушивается. – Дочь генерала? – спрашивает она недоумённо. Она орёт, как подбитая банши. – Ага, – подтверждает Какаши. Если она так орёт на самого генерала, становится ясно, почему ей никто не отвечает. Как орёт генерал ей совсем тяжело представить. Или как бы орал Какаши. – Что ты так смотришь? – Ты меня не слышал? Я сказала, что Наруто… – Мне выгоднее делать вид, что нет. – Улыбается он. – Как тебе. Она смотрит на него ещё недолго, тут же роняет прыгающий взгляд. У него слишком привлекательно уложена ладонь на колено. И пальцы так продрогли, что длинный рукав не помогает их согреть. Его тёплые – определённо, но говорит она обратное: – Может, нам попробовать, чтобы это было в последний раз? Он не успевает никак отреагировать – новый крик режет округу. Он задумчиво обращается к нему, ведёт челюстью, как бы подбирая слова. – Может, – соглашается он. – Ты знаешь, как зовут его жену? – Нет, – отвечает Сакура. – Мы её не видели. – Аме. Она фыркает, недоумённо морщит брови. – Не семья, а прямо ненастье. – А знаешь, как звали первую? – Как? – Мугекко. Сакура замолкает, пытается сообразить. – Зачем её так назвали? – выходит у нее. – Не знаю, – говорит он и опять вспоминает эту историю. Он мог бы её рассказать, но она ничего не значит: да, с этим человеком произошло такое. Это ни их не отражает, ни повлияет на её понимание. Ей вовсе не нужно понимать такого человека, как генерал. Ей вовсе не нужно понимать, что здесь происходит, и почему Госпожа Юки кричит на весь сад трудно различимые слова. Она попросила, чтобы это было в последний раз. Что ж, Какаши сделает всё, что возможно. Всё, спрашивает голова. *** Генерал вовсе не выглядит так, будто каких-то полтора часа назад разругался с дочерью, и все вокруг об этом знают и точно уже пускают слухи. Выглядит он, как обычно: зовёт на стандартную прогулку, ведёт стандартные разговоры. Какаши согласен, уж лучше бы Наруто с ним тогда не стал спорить и настаивать на своём. Ему даже кажется, что он только для этого и был рождён – вот так гулять с генералом, ведя пустые беседы. Какаши всё перебрал, все развития событий спрогнозировал, но так и не нашёл, чем могут быть полезны эти прогулки. Как ни представляй, даже стань он Хокаге, сотрудничество со страной Железа ему навряд ли пригодится: выпросить скидку на их самый популярный товар – железо – у него никак не выйдет, на решение по Саске генерал вряд ли повлияет, и вряд ли сам вынесет отрицательный вердикт после всех любезностей, что он им оказал, быть может, где-то в другой жизни, генерал мог быть таким козлом, который сначала улыбается, а после всаживает нож в спину, но в этой всё несколько проще и кристальнее – он попросту так не сделает. Зато зачем генералу понадобился сам Какаши, он узнает не так поздно. В этот раз он заводит его в ту часть поместья, которая никак не могла попасться на глаза. Это уже даже не территория поместья: тропа, по которой они шли, вильнула под горой и спряталась за скалами. Он сказал, что здесь ему особенно нравится – сюда обычно никто не ходит. Можно замереть и прислушаться, как свежо пахнет лес – на юге давно уже нет такого чистого воздуха. Только одна надежда на этот уголок белой природы. Какаши, подумав, с ним соглашается – ему даже через маску дышать холодно. Увидь его ребята, наверняка бы рассмеялись от его странного румянца. Среди деревьев на краю обрыва виднеется крыша небольшого домика. Тут местность такая, напоминает генерал, поэтому так холодно, в долине, внизу, теплее. А город здесь построили, потому что чуть дальше, ближе к границе страны Звука, есть крупные месторождения золота. Иногда попадаются самородки размером с ладонь. Генерал показывает их размер на своей сухой, жилистой руке. Руки у него, на деле, небольшие. Он сам кажется меньше, чем Какаши помнилось – и с каждой новой их встречей генерал только ужимается в размерах. К концу поездки от него вряд ли что-то останется. – Это женский дом. Хотите посмотреть? – говорит генерал. – Моя жена живёт в нём летом, ей там больше нравится. Первая жена, впрочем, тоже любила здесь бывать. Но ей больше нравилось собирать тут травы. Говорила, что самые лучшие растут там, где их труднее достать. – Я… если честно… – заминается Какаши. В Конохе что-то редко распределяется по гендеру, но если уж распределяется, он это деление безусловно уважает. – Жена плохо переносит зиму. Её в наших краях сейчас нет. Возможно, Юки внутри. Но это маловероятно. У них там симпатичная вышивка и коллекция оружия. Кажется, что-то мы приобрели в стране Огня. На западе у вас есть замечательные мастера. Вы не собираете оружие? – Оно слишком недолговечно в моих руках. – Честно, Какаши лучше бы даже никогда не притрагивался к нему. – Я сам таким был, – соглашается генерал. – Пока не получил Куросаву. Заходите, здесь может быть прохладно. У жены есть хороший чай. Конечно, Юки была внутри – уже растопила очаг. Генерал поприветствовал её коротким «дочь». Какаши пришлось сказать: – Здравствуйте. Она только молча кивнула. Он понятия не имел, на что рассчитывал генерал. Как правило, присутствие чужого никогда не помогает помириться. И по виду Юки было очевидно, что Какаши здесь – слишком досадный элемент. Им бы вовсе сюда не заходить. – Оружие в дальней комнате, – говорит генерал, сворачивая в коридор. Какаши, обескураженный обстановкой, послушно идёт рассматривать клинки. В самураях его всегда больше привлекали нодати. Он, с привычкой управляться одними кунаями, только диву давался, как им удавалось носить это длинное нечто. Даже рассмотри он во всех деталях с сотню боёв, где те используются, никогда бы не выведал секрет их владения. Но кого ты обманываешь, говорит он себе, ты и Кубикирибочо в руках держал. Вполне удачно держал, точно слился с ним телом. От этих воспоминаний вдруг становится слишком тоскливо – он на краю мира, погружённого в вечную зиму, в окружении длинных, чужих, холодных мечей, а где-то позади генерал бренчит чайником и заваривает чай своей жены, пока его дочь дует губы у огня. И главное – он совсем не хочет здесь находится. Он совсем не понимает, как здесь оказался. Чай они пьют молча. Юки никакого согласия не выражает, но генерал наливает чашку, и она берёт её в руки. Какаши с блаженством представляет, что через две недели может оказаться дома. Да, в квартире будет холодно и пусто. Но там ему наконец удастся побыть наедине с собой – и головой – и всё у неё спросить. Всего скорее, у них ничего не выйдет, как они давно уже решили и друг другу сказали. Всего скорее, как только они вернутся в Коноху, Сакура с ним попрощается. Какаши знает, что она придёт ещё раз. И пока она будет приходить, а он – стучаться к ней в дверь промёрзглыми вечерами, сердце будет тупо пухнуть в груди, и когда-нибудь либо распухнет до невообразимых масштабов, что станет несовместимым с жизнью, либо успокоится и наконец их отпустит. – Проводи Господина Хатаке, – говорит генерал дочери. Какаши отмирает, Юки это предложение не нравится – она хмуро опускает брови. – Вечер на дворе, дорога через лес, – поясняет генерал. Какаши может сказать, что разберётся сам, а если вдруг заблудится, всё равно не потеряется, у него в призыве восемь нинкенов, но почему-то, замерев, сохраняет молчание. – Пойдёмте. – Юки поднимается на ноги, поправляет подол хаори. – Всё равно собиралась уходить. – Вы останетесь здесь? – спрашивает Какаши у генерала. – Нужно почистить мечи, – отвечает он, – оружие любит заботу. Неплохая отмазка, думает он. Мне нужно почистить душу, генерал, о ней совсем никто не заботится, можно я не сдвинусь с места хотя бы день? Но Какаши двигается – плетётся за Госпожой Юки. Она отбрасывает все свои напускные приличия и не пытается соответствовать вежливости, которую так старательно выкладывает её отец. Она просто идёт впереди и делает вид, что Какаши не существует. Он себе лучшего и вообразить не мог. Лучше бы генерал взял пример с дочери и не доставал кого попало. Госпожа Юки не такая – она к кому попало не полезет. А Какаши давно уже всё про себя уяснил. Но до поры до времени. Когда они скрываются за каменистыми, оледенелыми скалами и оставляют домик позади, она встаёт, намертво примороженная к тропинке. Какаши как раз думает, кто здесь вычищает эту тропу, – на это же уходит весь их крошечный световой день. – Мой отец – идиот, – говорит она. Какаши соображает, что этот разговор из разряда тех, которые следует выслушать и ничего на них не ответить. – Вас же назначат Шестым Хокаге? Какаши планировал так и сделать – просто послушать её жалобы, но выдавливает из себя: – Да. Планируют. – Хм, – выдаёт она и продолжает путь. Какаши не понимает, что значит этот приступ мимолётного любопытства. Немного отрывая себя от мыслей, он идёт за Госпожой Юки. Только едва позволяет себе предположить, что генерал не просто так выводит его на все эти прогулки, и реакция Госпожи Юки – тоже что-то значит. И, возможно, их дневная ссора тоже имеет к этому какое-то отношение. Какаши, однако, не даёт себе додумать: какая разница, собственно? Будто ему не плевать, будто он не всё для себя решил. – Вы знаете, – обрывается она на месте и даже лицом к нему поворачивается, – что он продал тысячу самураев наследнику вашего даймё? – Кхм, – говорит Какаши. Как говорит – хмыкает. Он не знает, что было бы правильно здесь ответить. – А теперь заискивает с вами, странно, да? – Возможно. Вот что: она ниже его на целую голову, и ему приходится сгибать шею, чтобы лучше её разглядеть, и глаза у неё слишком чёрные – Какаши таких никогда не видел. В них даже зрачок различить невозможно, он плотно сливается с радужкой, будто два космических тела смотрят на тебя из человеческих глаз. Какаши смаргивает, вспоминает её мать, думает, что, пожалуй, от неё и пошло. Она, интересно, унаследовала это? Мать её была ведьмой. – Иногда мне тяжело понять отца, – признаётся она. Тихо признаётся, голос её затихает, теряет всю звонкость. – Ему меня, впрочем, тоже. Но как бы ни старалась, одного я точно не пойму… Почему он порой слеп так, что не замечает очевидного? Какаши моргает, ответить «не понимаю, о чём вы» он всегда успеет. Госпожа Юки отворачивается, продолжает дорогу. От фигуры её теперь сквозит не злостью, а разочарованием. Какаши собирается подумать, не он ли причина её разочарования, но быстро это опускает – глупости какие. Когда из-за леса появляются первые огни поместья, дышать наконец становится не так холодно. Она замирает у конца тропинки, опять сталкивает его с мыслями. Огни становятся слишком близкими, и какое-то мутное ощущение – тоже. – Он хотел, чтобы мы подружились, – говорит она, опустив голову. – В дружбе нет ничего предосудительного, – отвечает он, чтобы хоть что-то ответить, и чтобы окончательно закрепить – улыбается. – Я, однако, дружить не особо умею. – Я тоже, – отвечает она и поднимает голову. Какаши тогда понимает – такими глазами видишь мир насквозь. Космические пустоты видят всю человеческую суть. Он отворачивается, через деревья тускло мелькают огни их гостевого дома, он вглядывается в огни, будто она сейчас смотрит и видит его оттуда через ледяное пространство зимы. А генерал хотел подложить под него свою дочь. Забавно выходит. – Юки-сама… – говорит он и себя обрывает. Он в самом деле не знает, что тут должно сказать. Юки почему-то улыбается, замирает в одном движении. – Какаши-сама, – пробует она. Они застывают, в действительности – забавно – Госпожа Снег и Господин Пугало. Какаши прощается с ней в двух словах, надеется, что у генерала хватит благоразумия, чтобы больше они не столкнулись, – его ждёт Госпожа Ветер. Они с Наруто смотрят телевизор. Антенна на крыше плохо ловит и иногда картинка прерывается помехами. Наруто, обернувшись в одеяло, сидит на полу, Сакура, согнув ноги и затвердев в спине, хмуро смотрит в экран. Какаши быстро разувается, снимает куртку, проходит мимо. – А вы где были? – интересуется Наруто. – Гулял с генералом, – роняет он и поднимается на второй этаж. Сакура приходит через двадцать минут. Он не знает, пошла ли она, потому что ей самой нужно было пойти, или потому, что он так стремительно от них ушёл, ничего толком не сказав, но впечатывает он её в себя быстрее, чем она успевает ему хоть как-нибудь ответить. У него ещё холодное после улицы лицо, и Сакура прижимает к нему свои холодные пальцы, пытается отстраниться от стылых объятий, что-то сказать. Какаши не даёт – затыкает собой её рот и проталкивает их в ванную комнату – первую попавшуюся дверь. И когда Сакура начинает отвечать нормально – широко, влажно – он наконец себе признаётся, что никогда не сможет её отпустить. Куда он её отпустит? Ветер невозможно удержать, но Сакура – не ветер. Живой, горячий человек, беззвучно стонущий ему в рот. – Мы же… должны быть… – пытается сказать она, замолкает, туго втягивая воздух, когда он касается её шеи, – осторожнее, – удаётся на выдохе. Какаши знает про осторожность, но ни о какой осторожности речи уже не идёт. Он так любил её там, он так любит её здесь. И наконец полностью её находит, полностью входит, усадив её на тумбу раковины. Она сбивает мыльницу, тянет его за волосы, прижимается влажным, разомлевшим ртом к его плечу и подставляется под толчки. Всё никогда не случится, понимает он, и будь проклята его голова. Тем более, когда под утро она приходит ещё раз. Ему тоже не спится – он всю ночь ворочается, пока часы не начинают показывать пять утра, и она вплывает в его комнату. Ни для чего особенного она не приходила, сонно скользнула под одеяло, прижалась грудью к спине, толкнула холодные ноги и, протиснув руку, засопела в шею. Если бы Какаши знал, что не спят не только они, всё равно не смог бы ей отказать. Потому что так должно было случиться: у них не выйдет забыть друг друга, они не смогут удержать это в себе, сорвутся, сделают друг другу больно, а после не смогут ничего скрыть. И когда-нибудь придёт голова. Теперь – всё, спросит она у него. *** Он забыл показать Какаши-сенсею свою речь. Наруто вспоминает об этом перед сном, поднимается с постели, зажигает свет и ещё раз всё перечитывает. Если здесь что-то неверно, на корректировки у них почти не остаётся времени, а Какаши-сенсей – плохой мастер импровизации. Только если ему это не нужно. Но Наруто так и не понял, нужна ли сенсею свобода Саске так же, как ему. Даже в Сакуре Наруто не был так уверен. С ними обоими будто что-то стряслось. Конечно, с ними что-то стряслось. Но у Наруто никак эти события в голове не связывались, в одну цепочку не укладывались. Он возвращается в постель, накрывается с головой и чувствует себя отчего-то слишком одиноко. Он прикрывает глаза, щупает чакрой дом: Сакура спит, сенсей, кажется, нет. Но по чакре так не скажешь. Наруто это состояние тоже знакомо: если не ясно по течению чакры, человек, всего скорее, дремлет. Спокойнее от этого не становится, он переворачивается на бок, скидывает одеяло, тоскливо смотрит на стол, где раскиданы его письмена. Вдруг не выйдет, всё чаще задаётся он вопросом. Быть такого не может, опровергает тут же. Но быть может – жизнь ему периодически доказывала. И Наруто, оглядываясь назад, понимал, что попросту это не замечал, игнорировал, а после сталкивался лицом с реальностью и убеждался: быть может всё. Как он засыпает, Наруто не понимает, будто не спит вовсе. Ему думается, что сон этот ему почудился, и случиться так никак не могло – над ухом у него пищит комар. Он просыпается от его писка, никак не понимает, откуда он тут взялся, даже пытается вглядеться в темноту, но засыпает вновь, и окончательно просыпается в пятом часу утра. Он никогда так плохо не спал, проблема даже не таинственном комаре – его буквально тошнит от нервов. Он глубоко вздыхает, даёт себе ещё один шанс, закрывает глаза и распахивает их вновь – не успевает на горизонте забраться рассвет, Наруто слышит крики самураев. Пожив в поместье генерала несколько дней, ему кажется, что самураи только и делают, что круглосуточно тренируются, только периодически перемещаются по территории так, что отработку ударов слышно то сильнее, то слабее. Уплывающие самураи, думает Наруто, пытаясь соскользнуть обратно в сон. Во сне самураи плывут между облаков, крыльев у них нет, летят они только нарушая законы гравитации. О гравитации Наруто мало знает, только то, что эта штука удерживает его на земле, – бесполезная вещь, однако. Самураи летят, ломая физические законы, и орут, взмахивая катанами. Орут долго, протяжно, оглушая небеса обрывками криков. Кажется даже, что никуда они не плывут и катан у них никаких нет, только одни крики. Наруто просыпается, проходит всего тридцать минут. Это даже сном не назовёшь – видение из жизни тихого дома, где раздаются потусторонние крики самураев. Тошнит по-прежнему. Ему думается, что вклиниться в тренировку самураев будет отличной идеей. Он, в конце концов, уснуть не сможет, над речью поработать – тоже, он и так выдавил из себя всё, что мог, а будить сенсея или Сакуру совсем не хочется. Да и опыта такого больше может не быть. Идея отличная, и если вдруг Какаши или Сакура задумаются о хронологии того утра и о всех его первопричинах, Сакура пришла к нему вовсе не по внутреннему зову – когда Наруто уходил, она проснулась от хлопка двери. Идея отличная, и у Наруто вправду получается отвлечься. Он даже, сцепив зубы, выдерживает их усердную концентрацию и остаётся до самого конца – прямо до семи утра. Светать начинает слабо, хмуро, почти непроглядно. Но дорога, которой он возвращается, ясно отличается от той, по которой он шёл несколько часов назад. Его тело ещё млеет после физической нагрузки, тянется усталостью, голова приятно пустеет, он не позволяет тревоге пробраться в разум – оно само выходит: на тренировке никак не удавалось правильно сконцентрироваться и пришлось немного схитрить, войти в Режим Мудреца. Он понял, как правильно действовать, и его отпустил. Наставник самураев даже хмыкнул на это. И теперь то, что ушло от него благодаря усилиям тела, вернулось, благодаря усилиям головы – после снятия Режима, Наруто ощущал чакру иначе, чувствительнее. Это вышло случайно, может глупо даже – он просто замер на крыльце и не понял, что только что почувствовал. Понимание никак не приходило. Он поозирался вокруг, обернулся. Ощущение было такое странное, будто вражеский кунай сейчас прошьёт ему спину. Но рядом никого не было, а ощущение – здесь. Наруто не понимает, что оно значит. Только чувствует, а объяснить никак не может. Никак и нигде не формируется, легко толкается в груди. Он отмирает, отшатывается по ступени, себе признаётся – он просто поверить в него не может. Он вчера ночью не ошибся: сенсей и вправду занимался с кем-то сексом. Только вот никакой чужой женщины не было. В их доме вообще не было никого чужого.